электронная
72
печатная A5
404
18+
Мои бандиты

Бесплатный фрагмент - Мои бандиты

Объем:
212 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-6035-9
электронная
от 72
печатная A5
от 404

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Давным-давно

Мне тогда едва исполнилось семнадцать. Я только что поступил в желанный институт, и не было, наверное, в мире человека более беззаботного, чем я. Вступительные экзамены на факультет прикладной математики были позади, а учеба еще не начиналась. Эти десять дней безвременья были пронизаны самым буйным юношеским оптимизмом, и вся дальнейшая жизнь виделась мне прямым путем от одного успеха к другому. В конце этого пути я неизбежно становился известным академиком и лауреатом Нобелевской премии, а затем моя обескураженная фантазия билась в пустоте.

Представьте себе молоденький березнячок с шумливыми листочками приткнувшийся на крутобоком холмике. Из-за горизонта кокетливо выглядывает солнце, стреляет озорным пылким взором и осыпает березки россыпью игривых щекочущих лучей. Вот такое было у меня настроение, и в этом я был не одинок.

Вся наша дружная, хотя и несколько поредевшая компания вчерашних абитуриентов, живших в общежитии, чувствовала себя также. Не теряя времени, одни из нас доказывали теорему Ферма, другие — гипотезу четырех красок, а некоторые усердно наяривали и за тем и за другим. До обеда обычно шли на приступ гипотезы, а после столовской еды морщили лбы над доказательством теоремы.

Только мой одноклассник Шура Евтушенко разрабатывал философскую теорию о пространстве и времени. Пространством для раздумий ему служила наша небольшая комнатенка с тремя скрипучими железными кроватями и столом посередине, а временем он себя не ограничивал. Комната находилась на втором этаже, и единственное окно выглядывало пыльными стеклами прямо на обширный захламленный консервными банками и окурками козырек над входом в общежитие. Этот козырек мы почитали за свой балкон, и Шура, специально расчистив место, часто сиживал там на стуле, вперив неподвижный взор в бесконечность.

Время от времени кто-нибудь, бухнув дверью, врывался в нашу комнату с очередным доказательством. Я стучал по батарее, и собравшийся люд в пух и прах развенчивал едва вылупившегося гения. Народ был беспощаден. Каждый твердо верил, что только он способен на великое, и сил для изобличения чужого невежества не жалел.

Помнится, мое доказательство гипотезы четырех красок держалось дольше всех: с пол восьмого вечера до без пятнадцати четырех утра. Мужики уже осоловели от напряжения, изничтожили всё курево с первого этажа по пятый, но я стойко отражал их нападки на свое детище. Народ мрачнел, но не расходился. Наиболее слабые и дальновидные уже нашептывали мне: «Серега, когда тебя заберут в академики, ты мне местечко профессора там подыщи», а практичный Боня, поглядывая на часы, повторял: «Это дело надо отметить». И тут я сам заметил ошибку! Шквал всеобщего облегчения качнул общежитие. Проснулась дежурная на первом этаже, и устало пошлепала по ступенькам к нашей комнате. Растаявшая, было, мечта водворилась в свои заоблачные выси.

Абитурой себя мы уже не считали, но и слово «студент» представлялось нам чем-то чужим и холодным. Оно напоминало незнакомую бурлящую речку, и мы осторожно пробовали пальцами ног воду, однако бухнуться с головой не спешили.

А по вечерам мы устремлялись на танцы.

Надо уточнить, что дело происходило в военном городе рядом с космодромом Байконур. В таких местах пенсионеров не бывает, средний возраст соответствует трем маленьким звездочкам на погонах, и любой полковник смотрится стариком.

Танцплощадка угнездилась среди тополей за Домом Офицеров в самой глубине парка. С трех сторон к ней тянулись прямые аллеи, а с четвертой невысокая земляная дамба отгораживала ее от реки Сырдарья. Еще лет десять назад эта дамба служила по своему прямому назначению и частенько спасала город от полноводных разливов. С тех пор орошаемое земледелие продвинулось далеко вперед, а река, подавленная могуществом человеческого гения, смущенно отошла от дамбы на добрую сотню метров. На этом пространстве понатыркали различных киосков, скамеек, беседок, но проводить освещение не торопились. Как только темнело, отсюда слышалось бряцанье гитар, громкий гогот, тонкий писк и много других непонятных звуков, говоривших о том, что жизнь здесь текла полноводной рекой в отличие от реки настоящей.

Зеленый парк, выращенный кропотливым трудом в пустынной казахстанской степи, горожане любили. Здесь всегда было людно, но настоящим местом паломничества он становился по вечерам, когда начинала клокотать человеческой массой жадная до людей танцплощадка. Еще загодя, за час-другой до начала танцев, сюда тянулись стайки принаряженных девиц. Парни, с сознанием собственного достоинства приходили позже, когда основательно стемнеет. И уже к самому разгару танцев подваливали разбитные компании из-за дамбы.

Самым лучшим нарядом для всех считались американские джинсы. Я как-то тоже изъявил желание их приобрести, но когда услышал трехзначную цифру, то был настолько ошарашен, что решил оставить эту идею своим потомкам.

Наша компания едва вылупившихся студентов выходила из общежития часов в девять. Шли быстро, но всё равно успевали заниматься по пути всякой чепухой. Как-то два дня подряд мы переносили старенький похожий на божью коровку «Запорожец» и ставили его впритык между деревьями. На третий день около него бродил суровый мужчина, провожавший всех прохожих мрачным недружелюбным взглядом.

По мере приближения к танцплощадке, сначала становились слышны глухие, отдающиеся в груди, удары большого барабана, причем казалось, что эти удары исходят из-за наших спин и из-под ног. Затем к ним присоединялось бумканье бас гитары, и только когда мы ныряли в зияющий чернотой провал аллеи, редко подсвеченной высокими, цедящими сквозь листву желтый свет фонарями, вся какофония звуков обрушивалась на наши тренированные барабанные перепонки.

Шура считал своим долгом объяснить всем, с какой частотой колеблются эти самые перепонки и как звуковые сигналы от них воспринимаются нейронами мозга. После его заумных речей у меня, почему-то, начинали чесаться уши. К счастью для моих ушей, на танцплощадку Шура ходил редко. Он всегда рьяно доказывал, что танцы не играют никакой роли в глобальном процессе развития человечества, и под эти возгласы мы обычно силой вытаскивали его из общежития. Так мы прививали друг другу дух коллективизма и товарищества.

А уж кого никогда не надо было звать на танцы, так это Бориса и Боню. Боня был самым старшим из нас. Он успел отслужить в армии и являлся обладателем необыкновенно густой и плотной шевелюры, похожей на львиную гриву. За эту шевелюру его и окрестили Боней по имени льва Бонифация из известного тогда мультфильма. Правда, многим казалось, что его прическа сильно смахивает на прически певцов из группы «Бони М», отсюда, мол, и его прозвище. Злопыхатели даже утверждали, что он специально для этого делает «химию», но мы то знали о его безгрешности в этом вопросе и всячески защищали от гнусных наветов.

Бориса какой-то шальной ветер занес в далекий Казахстан из Москвы. Он одевался в фирменные шмотки, отлично пел и играл на гитаре. Этого было более чем достаточно, чтобы легко кружить головы местным девчонкам. Если применить банальное сравнение, то Борис и Боня чувствовали себя на танцплощадке как две большие хищные рыбины в просторах океана, я напоминал пресноводную рыбешку, случайно оказавшуюся в соленой воде, а Шура — живого карпа в очках на сковородке. Остальные наши приятели в основном были из моего пруда.

Танцплощадка была круглой, и все почему-то стремились сгрудиться поближе к центру. Если бы раскрасить ее как карту с плотностью населения, то рисунок имел бы четко выраженный концентрический характер с плотностью в центре четыре-пять человек на квадратный метр, с уменьшением до подпирающих ограду подружек-дурнушек. За оградой тоже было людно, там «дышали воздухом» сердобольные мамаши, интересующиеся личной жизнью своих чад.

Наша компания всегда стремилась пробиться в самую гущу. Отвоевав пространство, мы как все цивильные люди начинали танцевать, кто во что горазд, зыркали по сторонам на девиц, и всем своим видом показывали — мы чуваки хоть куда!

А вокруг всё шло как обычно. Каждый с отрешенным видом дрыгал руками и ногами, незаметно посматривая на окружающих. На сцене неподражаемый Бут, про которого ходили упорные слухи, что он стажировался в самих «Песнярах», выделывал неописуемые кренделя на соло гитаре. В начале каждого медленного танца девушки как сквозь сито просеивались от центра к краям танцплощадки. Правда, в этом сите застревали наиболее тонкие и стройные, а крупные обычно успешно достигали металлической ограды, стояли там, с показным равнодушием взирая на толпу, или чересчур оживленно беседовали. Парни, не решившиеся пригласить девушек, в это время напряженно, как истинные ценители в консерватории, слушали музыку и делились глубокомысленными замечаниями о мастерстве исполнителей.

Я почти всегда оказывался в их числе. Когда же, в конце концов, я отваживался и приглашал девушку, то выпаливал заранее приготовленную фразу: «Неплохо сегодня играют ребята», слышал в ответ: «Клево!», и считал на этом программу общения между полами исчерпанной.

В отличие от меня Боня с Борисом в холостую столбами не торчали. Боня искал партнершу, рассматривая девиц снизу вверх. Он утверждал, что таким способом экономит время, потому что зачастую взгляду становится скучно уже на полпути. Близорукий Борис, стеснявшийся носить очки, напротив, слонялся по всей танцплощадке и бесцеремонно заглядывал девушкам в лица. Найдя симпатичную мордашку, он приглашал девушку, и уже в процессе танца, ощупывая приглянувшийся экземпляр, окончательно решал, продолжить знакомство или нет.

Как-то раз минут за двадцать до окончания танцев ко мне подошел Боня и уверенно улыбаясь, попросил:

— Серж, проводи, девушку. Ей домой пора, а она далеко живет.

Я обалдел. Сказал он это таким тоном, будто я каждый день провожаю девушек и мне это чертовски приятно, особенно, когда они далеко живут. Правда, далеко — в масштабах нашего города означает минут тридцать ходьбы, но все-таки. Девушка стояла рядом. На вид ей было лет девятнадцать, и она мне тогда показалась просто старухой. На ее лице выделялись выпяченный уточкой губы и неуклюжие прямоугольные очки с толстыми стеклами. Ну, думаю, подфартило!

— Ладно, Лен, он тебя проводит. Пока, — кивнул Боня и втиснулся в заколыхавшуюся толпу. Видимо для себя он нашел экземпляр получше.

Девушка вопросительно смотрела на меня. Я собрался с духом и как можно более развязно спросил:

— Ну что, пошли что ли?

Прозвучало это довольно неуверенно. Я еще никогда не провожал девушку после танцев и как при этом себя вести, представлял смутно. Помнил только, что Боня как-то поучал нас: «Надо стараться запудрить ей мозги, они это любят, и обязательно попытаться поцеловать в первый же вечер». Но целовать ее почему-то совсем не хотелось, а пудрить мозги, мне казалось, я не умел.

Когда мы вышли из танцплощадки, мимо нас, обняв за плечи стройную девушку, прошел Борис. Увидев меня, он сально улыбнулся, бесцеремонно рассмотрел мою спутницу, попросил несколько сигарет, вновь обнял свою девушку и направился с ней прямо за дамбу в кромешную темноту.

Сделав несколько шагов, он обернулся и крикнул:

— Серега, а ты как, это… ночевать сегодня придешь?

У меня аж дыхание перехватило. Да что он, издевается что ли, куда же я денусь? Но в тот же миг во мне будто дернулась какая-то самолюбивая струнка — чем я хуже других — резонансом отозвались другие струны, и аккорд за аккордом зазвучал в груди бравый марш, наполняя тело разудалой уверенностью.

— Посмотрим, — невозмутимо ответил я и уперся наглым взглядом в выступающую грудь своей спутницы.

Она смутилась и поправила бретельку. «Так держать!» — приободрил я себя. В руках у меня оставалась пачка болгарских сигарет, и небрежно предложил их девушке.

— Стало быть, тебя Леной зовут. Что ж пойдем, Лена-Ленуха, провожу. А меня, как ты, надеюсь, поняла — Сергей.

Закурить она отказалась, и я сам только две недели назад начавший покупать сигареты больше из-за престижа, чем из-за потребности, глубокомысленно изрек:

— Женщина — создание хрупкое. Ей курить ни к чему.

С этими словами я затянулся и смачно сплюнул через щербинку в передних зубах. Мы шли в метре друг от друга по парковой аллее, и я думал, должна ли она взять меня под руку, или мне ее обнять за плечи по примеру Бориса. Но Лена задрала свою носопульку вверх и таращилась на звезды. Из кустов, откуда тянуло арычной сыростью, вылетали ленивые августовские комары. До моих голых рук они не долетали, но то и дело бесстыже цеплялись за Ленины ноги, и ей приходилось отмахиваться.

— Пить хочешь? — спросил я, когда мы проходили мимо автоматов с газированной водой.

— Если только немножко.

Я подал девушке стакан воды, она отпила половину и сказала, что больше не может.

— Слабовато, — пробурчал я, и хотел, было, поделиться сведениями из анатомии, что у женщин мочевой пузырь в среднем на двести граммов больше чем у мужчин, но передумал, и демонстративно выпил два стакана, хотя жаждой не мучился.

— Можно бы и третий, — лениво выговорил я, — да трешки больше нет.

На мою беду Лена порылась в сумочке и протянула мне трехкопеечную монетку:

— Возьми, пожалуйста.

Это было слишком, но слово не воробей — вылетело, не воротишь, и я стойко выпил третий стакан. Потом достал сигарету и, не спеша, закурил.

— Вот глупая армейская привычка. До армии, совсем не курил, а сейчас, никак не могу отвыкнуть, — неожиданно соврал я.

— Ты в армии служил? — удивилась девушка.

— Да, в погранвойсках, — невозмутимо брякнул я и икнул. — Мужчина, на то и есть мужик, чтобы в армии служить, — добавил я для вескости и вновь икнул.

Это было совсем не кстати. Тот образ мужественного пограничника, который внезапно возник у меня в голове никак не вязался с дурацкой икотой.

— Стукни-ка мне по спине, — попросил я.

Лена хлопнула ладошкой, будто комара убила.

— Да ты что, стучать (я икнул) не умеешь. Как следует бей.

Она шлепнула разок, потом еще несколько раз, но икота не пропадала. Наоборот, она стала более частой, и я стабильно заикал каждые пять секунд, как швейцарский хронометр.

— Может тебе воды попить, говорят, помогает, — предложила она.

— Что воды!? (Я икнул.) Вот, черт, ладно, надо попробовать. (Я снова икнул).

Лена дала мне три копейки, я выпил и заикал с частотой в пятнадцать секунд.

— Уже лучше, — констатировала девушка и протянула мне новую монету.

Я ослабил ремень на штанах, насильно влил в себя пятый стакан и прислушался. Внутри всё было тихо. Наконец-то! Но, прислушавшись к организму, я понял, что мне жгуче хочется совсем-совсем другого. Прямо противоположного тому процессу, которым я только что занимался!

— Вот невезуха, — вслух сказал я.

— Ты о чем?

— Да так, ерунда.

— Что-нибудь случилось? — участливо пучила глаза Лена, разглядывая меня сквозь очки.

— Пока нет. Но… Пойдем быстрее.

Мы пошли. Я старался не думать о жгучем желании, но чем больше я старался, тем очевидней становилась потребность. Молчание Меня не тяготило, но Лена пыталась подержать разговор. Протопав метров сто, она одернула меня и спросила:

— А тебе было не страшно?

— Икота — это разве страшно, — махнул рукой я, — так, пустяки.

— Нет, я про границу. Ночь, шпионы там всякие — не страшно?

— Граница? Ерунда, чего там может быть страшного. Пойдем.

— А всё-таки, — не унималась она, стоя на месте.

— Да я не на заставе служил, а на контрольно-пропускном пункте. Кошице называется, на чешской границе. Идем быстрее, не стой. Машины проверяли, автобусы, ну там, чтобы чего запрещенного не провезли. А то ведь всякое везут: наркотики, подрывную литературу, порнографию, валюту. Через наш пункт со всей Европы ехали. Служба, тебе скажу, потруднее, чем в любом дозоре. Там всё ясно, враг — он и есть враг, бери на мушку и стреляй. А тут все хорошенькие, улыбаются, попробуй, разбери, кто есть, кто.

Меня будто прорвало. Я несся по тротуару и шпарил, и шпарил ей всё, что прочитал недавно в большой статье в «Известиях» про погранично-пропускной пункт. Лена не отставала, похоже верила, время от времени указывала дорогу, и смотрела на меня уже с не скрываемым интересом. А мне лишь бы ее до дому поскорее довести, одному остаться. Сочинял на ходу:

— Вот мы раз с Володькой стояли на дежурстве, Володька — приятель мой из Чернигова, ну и лейтенант с нами. Подъезжает «мерседес», желтый такой, яркий. Мы подходим, как положено, ваши документики, говорим, покажите, куда едете, что везете. В машине, значит, двое сидят: мужчина, такой пожилой солидный, и деваха с ним молоденькая, ножки из-под юбочки торчат длиннющие, волосы распущенные и вся из себя расфуфыристая. Вижу из ФРГ птички, мы их научились за километр различать, кто откуда. Даже спорили часто, меж собой загадаем, потом по документам проверяем. Вообще, игра эта, скажу тебе, для салаг, тем все на одно лицо, а у стариков, глаз — алмаз.

— И ты угадывал?

— А то! Короче, Володька документы проверяет, а девица в это время выходит из машины, потягивается, кофточка у нее выше пупка задирается. Всё ясно, отвлечь наше внимание хочет. Но мы ребята тертые, и не такое видели, спокойно делаем свое дело. Просим открыть багажник. Немец выходит, равнодушно открывает и закуривает. Мы проверяем, вроде всё в порядке, ничего такого запрещенного нет, но я чувствую, что-то здесь не то. Непроста эта девица изгибается, наше внимание отвлекает. Нагнулась, туфельку сняла, мол, камешек попал, и глазками постреливает. Но мы с Володькой железные — не реагируем. Она еще ниже наклоняется, у нашего лейтенанта глаза помутнели, он мысленно уже весь там, под юбкой, а я лихорадочно соображаю, что же они затеяли. Володька в салон заглянул, бардачок приоткрыл, покопался — ничего. А время идет, вроде и отпускать машину можно. Володька паспорта проштамповал, прощаться начал, счастливой дороги желает, и тут, меня будто пуля со всего размаху в бронежилет саданула.

Я замолчал, лихорадочно соображая, что же там дальше могло произойти. Не так-то просто, оказывается, байки сходу травить. Лена немного забежала вперед и, не останавливаясь, полуобернувшись ко мне, участливо спросила:

— Выстрелили в тебя, да?

— Ну, ты даешь! — мне стало смешно, но, в миг посерьезнев, я добавил, — Хотя, конечно, и такое бывало. Но, тут другое. Смотрю, у них за сиденьем около стекла коробка лежит, вроде как с куклой, вся в ленточках, в целлофане, красивая коробка. Я и говорю, покажите, пожалуйста, что у вас там. Тут они и засуетились. Что вы, это мы подарок везем, развязывать нельзя, красота нарушится. Но я спокоен, покажите, говорю, и всё. Мужик побледнел, залебезил, и так подойдет и этак, улыбается, будто кислых помидоров объелся, короче, подлизывается. Я беру коробку, развязываю, приоткрываю, а там — валюта. Полная коробка дойч марок! Мужик сразу ладошкой мою руку прикрывает и шепчет, мол, половина тебе, половина мне, только тихо. Я, конечно, ха-а, не на такого напал, а он подлюга финку вынимает и на меня. Ну, тут я пару приемчиков применил, он к верху пузом плюхнулся, а Володька в это время девицу охомутал, она, видишь ли, за пистолетик изволила схватиться. Короче, повязали мы их, что надо конфисковали, а им от ворот — поворот.

Лена неожиданно остановилась, я пролетел на несколько метров вперед, затормозил и обернулся:

— Ты чего?

— Это, правда, так всё и было? — недоверчиво спросила она.

— Да, конечно, — ответил я, потупил взгляд и затоптался на месте.

— Вас медалями наградили?

— Какие там медали. Для нас — это обычное дело, — сообразив, что действительно малость подзагнул, вяло ответил я. — Пойдем лучше, а то тебя родители, наверное, ждут.

— Мы уже пришли, — сообщила она и направилась во двор. — Слушай, а как вы с ними общались, ведь иностранцы на разных языках говорят?

«Вот, черт! Действительно, как же с ними пограничники разговаривают?» — подумал я.

— Да, это… Сама понимаешь, десяток фраз, слова одни и те же, можно, короче, выучить. Да и жестами… В общем, общаться можно. И ты знаешь, многие из них по-русски неплохо кумекают, учатся, наверное, заранее, чтоб ехать-то к нам. И переводчики при некоторых бывают.

Мы вошли во двор и остановились у подъезда. Фонарей здесь не было, бледный свет лестничных клеток и зашторенных окон слегка подсвечивал выбившиеся из прически Ленины волосы, а ее лицо скрывала темнота.

— Тут я живу, — тихо сказала девушка, помолчала некоторое время, видимо, чего-то ожидая.

Я тоже ждал. Ждал, когда останусь один, и косил взгляд на ближайшие кусты.

— Мне пора, — вздохнула Лена.

«Да уходи ж ты!» — мысленно просил я.

— Пока! — Лена тряхнула головой и, томно повернувшись, скрылась в подъезде.

Я облегченно вздохнул: наконец-то я один! Хорошо, что не топтались, не понадобилось выдумывать глупые шутки, я и так черти чего насочинял. И целоваться не пришлось — тоже хорошо. Да и как целоваться с теми, кто очки носит? Непонятно.

Я шагнул к кустам, рука уже расстегивала ширинку.

— Сережа! — окликнули меня сзади.

Я обернулся. Лена высунулась из подъезда, улыбалась и крутила плечами.

— Хочешь, посидим немного? — предложила она.

Я сморщился и сжал живот. Плотина, готовая открыть шлюзы, отозвалась ноющей болью.

— Никакой я не пограничник! — выкрикнул я. — Я всё придумал!

Последние слова и произнес уже на бегу. Оказавшись за углом дома, я дал волю естественной потребности организма. Уф! Вот оно — блаженство!

Колючий мир вокруг меня сразу стал мягким. Я ощутил необыкновенную легкость. Вприпрыжку помчался по дорожке, решил сократить путь, перемахнул через забор детского сада, на одной ноге перепрыгнул через песочницу, в три шага преодолел беседку, не желая обходить ее, и снова, уцепившись за верх забора, легко перескочил через него.

Я чувствовал, что мне доступно всё! Впереди меня ждет что-то большое и праздничное, что я добьюсь всего, чего бы ни захотел, и будет еще много-много встреч с красивыми девушками, будут поцелуи, да такие, что голова пойдет кругом, и не только поцелуи — всё будет! Ведь наша планета и всё, что есть на ней создано для меня и таких, как я. Молодых и дерзких! А тесно будет нам здесь, мы и Вселенную покорим. Вон сколько звезд на небе, будто тысяча охотников бабахнула дробью из двух стволов по черному куполу, а за куполом — яркий свет. А кто-то изловчился, подпрыгнул повыше и прорезал ножичком дугу, вон там, с самого края, где над железнодорожной станцией сияет молодой месяц. И вся эта красотища для того, чтобы мы мечтали и к чему-то стремились. Чтобы не дрыхли больше положенного, а учились, работали, дерзали, побеждали!

А иначе, зачем же жить-то?

С Леной мы встречались еще не раз, учились на одном курсе в параллельных группах. При встречах она улыбалась, а я конфузился и старался обойти ее стороной. Только однажды она остановила меня и шепнула: «Выше нос, пограничник».

Я так больше не могу
1

— Ты проводишь меня до вокзала? — спросила Таня.

В ее больших по-детски доверчивых темных глазах еще теплились угольки угасающей надежды, но их уже готова была сменить матовая пелена разочарования. Олег отвернулся. За окном метались маленькие беспризорные дождинки, будто кто-то поднял водяную пыль, и она никак не могла рассеяться. Некоторые капельки толкались в стекло, замирали там, или, осторожно нащупывая дорогу, собирались вместе и сползали вниз, словно длинные прозрачные червяки.

— У меня экскурсия в Ново-Афонскую пещеру, — сказал Олег.

Полчаса назад, когда они кивнули друг другу при встрече в ресторане во время завтрака, Олег облегченно подумал, что вот и все, больше они никогда не увидятся. Он долго пил кофе, боясь вновь повстречаться с ней при выходе, но Таня ожидала его в фойе.

— А может, все-таки проводишь? — откровенно и даже униженно попросила она. — У меня чемодан тяжелый.

Он порывисто обернулся, обхватил ее за плечи, но тут же отдернул руки, и с наигранной веселостью, неестественно жестикулируя, заговорил о том, что они отнюдь не прощаются, что жизнь постоянно преподносит сюрпризы и рано или поздно они обязательно встретятся. Да что там рано или поздно, он приедет к ней в Ростов-на-Дону этим же летом, как только защитит диплом, а пока, он будет ей звонить часто-часто, и все у них будет очень-очень хорошо.

Олег говорил и сам не верил в это. Только в глубине души его все больнее и настойчивее жгла заноза раскаяния: «Ну, зачем, зачем я вновь обманываю ее? Зачем эти пустые слова и игра в любовь, которой не было? Зачем все это?»

Она слушала и, казалось, уменьшалась на глазах, словно таяла. Как маленький огонек, попавший под ливень, угасали ее глаза и вскоре превратились в темные осколки ночного неба, у которого украли звезды.

Таня чуть тронула Олега за руку, и он замолчал.

— Вчера я ждала тебя. Потом искала. Потом мне было больно … — прошептала она, опустив взгляд.

— Прости, — с трудом смог выговорить он.

— Прощай, Олег, — мягко, почти нежно произнесла Таня, дотянулась теплыми губами до его щеки, потом резко отвернулась, чтобы скрыть выступившие слезы, и быстро зашагала к выходу.

Он смотрел сквозь плачущее стекло, как она уходит. Юная. Стройная. Доверчивая. Красивая.

Всего два дня назад Олег говорил ей десятки ласковых слов, уверял в любви, засыпал бестолковыми комплиментами, а Таня, склонив длинные ресницы с подрагивающей полуулыбкой мягких губ шептала и шептала: «Мы сошли с ума, мы сошли с ума, Олежик». «Да, да, мы сумасшедшие, все влюбленные сумасшедшие» — поддакивал он, а сам удовлетворенно думал: «Поплыла, девчонка». Он ловил ее, поначалу ускользающие, жаркие губы, его руки в шальном танце летали по ее одежде, выискивая скрытые пуговки и крючочки, и трепет девичьего тела, ее дрожь от его нескромных прикосновений, невольно предавался и ему, возбуждая и распаляя.

Однако Олег отчетливо контролировал себя. Он ни на минуту не забывал, что любит совсем другую, находящуюся далеко-далеко отсюда, а то, в чем он участвовал сейчас, воспринимал как неизбежную игру, в которую вовлечены все без исключения отдыхающие.

Ему было приятно, что он вот так, с ходу, вскружил голову Тане, вполне симпатичной девушке, за таких мужской глаз цепляется. А она (вот же дуреха!), как видно не на шутку влюбилась в него, была податлива и согласна на всё. Правда, Витьке досталась Оля, та вовсе красавица, но до конца отдыха — всего два дня, что из-за этого переживать. И еще неизвестно, как бы Оля повела себя с ним, она с сумасшедшинкой, а Таня, вот она, рядом. И Олег азартно шептал ей на ушко какие-то романтические глупости, ласкал руками ее обнажающееся тело, и уже нагло стаскивал с нее белье, чувствуя все ближе и доступнее то, ради чего он так старался.

Лишь в один момент он вдруг остро ощутил всю неприкрытую фальшь своих слов. Ему стало стыдно, но он успокоил себя мыслью, что для Тани — это тоже ни к чему не обязывающий курортный флирт. Ведь это же игра, в которой один говорит условные слова, а другая делает вид, что верит во всё сказанное.

Вот только то, что она оказалась девственницей, его немного смутило. И когда секс закончился, он не знал, как к этому отнестись. Надо было произносить какие-то слова, но он так выговорился в прелюдии, что ничего уже не мог придумать, да и не хотел. Он лежал расслабленный, лениво гладя пальцами ее упругую грудь, под которой совсем близко толкало кровь возбужденное Танино сердце. В конце концов она сама знала, на что соглашается.

— Олежик, мы теперь будем вместе, да? — спрашивала она, стараясь прижаться к нему.

— Угу, — отвечал он, втягивая носом какой-то сладкий приятный запах ее растрепанных каштановых волос.

Перед этим они весь вечер праздновали победу своей группы в туристическом слете. Группы формировались по датам заезда туристов. Раньше за столь громкими словами — туристический слет — Олег представлял нечто совершенно романтичное и необыкновенное, а здесь на турбазе в зимнем Сочи это было обычным плановым мероприятием, призванным хоть как-то отвлечь отдыхающих от бесконечных пьянок.

Но все-таки, это было увлекательно. Три дня разнообразных соревнований, три дня, наполненные хоть каким-то смыслом и азартом, встряхнули Олега, и он поверил, что это и есть настоящий отдых, ради которого он сюда стремился. Он участвовал буквально во всех состязаниях: в волейболе, баскетболе, шахматах, настольном теннисе, перетягивании каната, поднятии гирь, подтягивании — и везде был не из последних.

Довелось ему приложить руку, а точнее память свою беспечную, и к литературному конкурсу. В нем-то уж он решительно не собирался участвовать, но, как всегда бывает в подобных случаях, неосведомленность и неразбериха сделали свое дело. В то время, как три делегата от их группы, в числе которых была и Таня, вместе с болельщиками томились в ожидании конкурса на втором этаже клуба, он спокойно почитывал спортивные газеты в библиотеке внизу. Заметив несвойственное читальному залу оживление, Олег быстро сориентировался и, рассудив, что в крайности и за последнее место полагается очко, заявил, что он — представитель команды. Потом уж прибежали и остальные. Таня рьяно пыталась прорваться ему на помощь, но седенькая библиотекарша, божий одуванчик, на удивление властным голосом урезонила ее.

В конкурсе требовалось угадать произведения по их начальным фразам. Олег в последнее время читал много. Только учась в институте, он постепенно и неотвратимо пришел к неожиданному для себя выводу: то, что в школе так настойчиво и долго пытались впихнуть в их непокорные головы аккуратными удобоваримыми кубиками зануды-учителя, может быть, и есть самое ценное из созданного в литературе. То, что раньше казалось скучным и неинтересным, открывало теперь перед ним такие глубины и красоты, что, читая, он боялся быстро расстаться с книгой, боялся, что не найдет больше такой. Однако книги находились, их было не мало, более того, и во второй раз они читались с не меньшим наслаждением и интересом.

Олег занял в конкурсе второе место. Больше всех этому радовалась Таня.

— Ты молодец, Олег, я бы так не смогла. Наверное, это хорошо, что так все получилось, — щебетала она, с восторгом глядя ему в глаза, а он молчал и улыбался.

Накануне, когда он играл в настольный теннис, Таня также откровенно болела за него. Он был «третьей ракеткой», и должен был вступать в игру, если в результате первых двух партий счет становился ничейным. Так и происходило, судьба каждого матча решалась в последней партии. Болельщики громко поддерживали как Олега, так и соперника, но он старался сосредоточить свое внимание лишь на маленьком, звонко прыгающем по столу белом шарике. Когда игра завершалась его окончательной победой, Таня так радовалась и кричала, что не заметить этого было просто невозможно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 404