электронная
144
печатная A5
479
18+
Мнемозина, или Алиби троеженца

Бесплатный фрагмент - Мнемозина, или Алиби троеженца

роман

Объем:
352 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-1552-5
электронная
от 144
печатная A5
от 479

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Апофеоз размножения

В творчестве Игоря Соколова эротика занимает важное место, но она всегда переплетена в нем, как с метафизикой человеческих взаимоотношений, так и с метафизикой человеческих инстинктов.

Инстинкты тем и драгоценны, что в них нет ничего обдуманного и намеренного.

Герой романа «Мнемозина или алиби троеженца» — судмедэксперт, пенсионер Иосиф Розенталь не просто объединил вокруг себя женские инстинкты, он создал невероятную семью, в которой каждая из трех его жен ощутила себя жрицей любви, и исполнила свое земное предназначение, родив ему ребенка.

В реальном мире всякий человек составляет собой часть социума, имеющего множество сложных связей с ним, и делающих его зависимым от него. В романе автор, будто нарочно отрывает своих героев от социума, от привычных денежно-материальных отношений, на которых построена вся цивилизация, отчего в его героях чувства неожиданно сгущаются до высоты полета и порыва молитвы.

С одной стороны Иосиф шантажирует Мнемозину, обещая разоблачить ее преступление перед законом, то есть нанесение ею своему мужу травмы, от которой тот сделался идиотом, а она стала богатой наследницей, но с другой стороны он ничего не требует от нее взамен, кроме любви и брака, чему она удивлена, и чему она так отчаянно сопротивляется.

Как ни странно, сначала физическая близость, а потом и беременность Мнемозины сближает ее и Иосифа духовно. Он также сближается и с Верой, и с Капитолиной, и во всех трех случаях Иосиф высвечивает их женское существование какою-то «новою, святою влагою», превращая сам половой акт в священнодействие.

Вместе с тем, писатель создает не просто роман, а самый настоящий апофеоз Любви и Смерти.

Так старость Иосифа противопоставлена юности его женщин, рождение сына Филиппа противопоставлено смерти многогрешного Филиппа Филипповича, отца Капитолины, который пытался разбить невероятный по своей природе брак Иосифа со своей дочерью, и одновременно с Мнемозиной и с Верой, и даже пытался сжечь Иосифа с его женами в запертом его же людьми доме, чтобы избавить от него свою дочь Капитолину, как от наваждения. Очень глубокомысленно и весьма метафизично звучит разговор героя с Филиппом Филипповичем (Ф. Ф.) перед его смертью в финале романа.

Ф. Ф. пытается исповедоваться перед Иосифом, и одновременно получить от него какую-то жалость и понимание. Исповедь Ф. Ф. представляет собой странное переживание греха и смерти во всем своем блеске и величии, и тщетности человеческого бытия.

Ответ Иосифа Ф. Ф., напротив, исполнен сарказма, иронии и юмора, а вместе с тем, и жизненной правды, отчего само откровение Иосифа выглядит не просто издевательской эпитафией на приближающуюся кончину Филиппа Филипповича, а квинтэссенцией борьбы человека самим с собой, и со всеми окружающими его пороками…

Это произведение можно назвать и апофеозом размножения. Вспомним, что сказал Бог Адаму с Евой, выпроводив их из рая: «Плодитесь и размножайтесь!»

Именно в этом соблазнительном наказе, автор, уподобившись Богу, подталкивает своих героев к размножению, превращая свой роман в гротескное зрелище.

Юмор, которого здесь хватает с избытком, постоянно растворяется в зажигательных инстинктах героев, и в их борьбе за свою Любовь.

И даже при их безумном существовании в необычном браке, Иосиф, как мифологический старец, дает продолжение человеческому роду, как захмелевший Лот дал продолжение всему еврейскому роду. Иудейская мифология пронизывает весь роман своей невидимой символичной канвой по всему хитросплетению сюжета.

Аарон Грейндингер

От автора

Что заставило меня стать писателем, или, скажем, послужило причиной тому, что я стал писать абсолютно все, что только взбредало мне в голову?! Наверное, ощущение какого-то всеобщего абсурда и беспричинности нашей жизни!

Еще возможность обнаружить невозможность пересказа целой жизни, ибо за жизнь свою человек может сменить множество личин и масок, что не позволяет мне, как писателю, сделать о любом из нас какой-то основополагающий вывод.

Именно поэтому контур бытия моих героев размыт, сами они по себе фантастичны, и всегда независимы, и бессмысленно мужественны, как и безумно страстны!

Но, говоря, афоризмом Станислава Ежи Леца, «все на этой земле тяготеет к падению», именно поэтому я и создаю грешный мир, всегда держащийся на пороках и на любых духовных изъянах. В некотором сакральном смысле, я как Бог, издеваюсь над собственным творением, и получаю от этого некое мистическое удовольствие, наблюдая за непрекраща-ющимся падением своих героев, как за результатом собственной невменяемости.

Если верить Священному писанию, то мы ощутили свою аморальность еще в раю, за что и были в безумной спешке изгнаны оттуда.

Следовательно, цена нашей Аморальности — Бессмертие, которое мы продолжаем искать в телах и в душах наших женщин, словно пытаясь слиться воедино, мы изгоняем черную тоску, а с ней и наше заблужденье, «что с телом вместе я в земле приют найду!»

В своих ощущениях, в творчестве я близок Луису Бунюэлю, который в сценарии к фильму о себе написал следующее: «Эта сюрреалистическая мораль шла вразрез с общепринятой моралью, которую мы считали ужасающей, поскольку отвергали общепринятые ценности.

Наша мораль основывалась на других критериях, она превозносила страсть, мистификацию, оскорбления, злорадную шутку, притягательную силы бездны…»

А что, как ни Любовь и Секс в едином сплаве имеют притягательную силу бездны. Мне очень нравится античная литература, ибо даже в своем зарождении, в своих истоках она показала убедительную силу абсурда в возмутительной для спокойствия многих, возможности соединять чистое с грязным (пример поэзии Овидия, который при жизни был объявлен порнографом за свою поэму «О любви» и изгнан из Рима, а в настоящее время его произведения во многих странах включены в обязательную школьную программу).

Лично я для себя многое взял из античной литературы. Мои любимые писатели и поэты — Сапфо, Аристофан, Платон, Овидий, Катулл, Ювенал, Луций Аней Сенека, и, конечно же, Апулей с его «Золотым ослом», чьи произведения для меня стали основным критерием общечеловеческих ценностей и знаком равенства — тождества между ними и мной и моими современниками.

Даже проникнув в космос, и закачавшись на созданной нами технике, как ребенок в люльке, мы не ушли далеко от них в своем сознании, ибо всех нас оплетает пол, «пол как магическая точка отсчета» (Розанов В. В.)

Розанов В. В. тоже помог мне уловить сладкое равенство души и тела, также благодаря Розанову я понял, что для писателя не существует времени.

Думаю, он смог преодолеть страх перед Смертью = Вечностью благодаря своей любви к женщине. Эта Любовь владела им даже тогда, когда уже с отнявшейся из-за инсульта рукой, у постели умирающей жены, окруженный голодными детьми, в г. Сергиев Посаде, во время гражданской войны и падения российской монархии, чье падение он воспринял как страшную трагедию русского народа, он продолжал писать о самых светлых и возвышенных чувствах, и объясняться в Любви к женской Красоте (как к совершенному идеалу), к Богу, в которого он сам верил, к Космосу, который в его глазах остался вечной Тайной, как впрочем, и для нас…

Еще мне очень близок по духу Витольд Гомбрович, который смог в романе «Космос» духовно охватить целый космос одного человека за несколько дней отдыха в польской деревушке… И вообще я не люблю писать о собственных творениях, пусть люди сами читают и делают какие-то выводы… Лично я знаю одно: «Все, что живет, никогда не умрет, но когда-нибудь и во что-нибудь перевоплотится…»

Автор

Глава 1. Черноокая богиня

Достаточно один раз побывать в Шарм-Эль-Шейхе, чтобы понять, почему древние египтяне так страстно покланялись Солнцу, и почему их море было названо Красным.

Солнышка здесь жри — не хочу, а лучи его так и бьют тебя по морде, а когда оно рано утром выползет из-за горизонта, то можно увидеть, как его огромный красный шарик заполняет собой почти всю линию горизонта.

Арабы вокруг наших домишек опять заливают иссохшую землю ядовитым белым дымом, чтобы злые тропические насекомые и всякая прочая зараза немедленно уничтожалась. Ко всякому здесь деревцу, растеньицу протянута тонкая резиновая кишка, из которой каждый день оно бережно поливается, чтоб ему не околеть и не превратиться в мумию фараона. И все же самым пугающим и отвратительным зрелищем для меня были девочки, разодетые здесь как на грех, то есть совсем почти раздетые.

Вот уж болото, где черти найдутся! О, Боже, как же я прятал глаза от их так нагло и бессовестно обнаженных тел, от их более чем наполовину оголившихся задов, сисек, и как часто чувствовал головокружение, слабость во всем теле, будто я от этого всего уже лишился рассудка. И все же есть какой-то свой особый шик отдыхать на новый год здесь в восхитительном море, а что касается жаркой плоти, полное всяких Муси-Пуси, то и ее можно свалить с больной головы на здоровую, приняв немного успокоительного, и затормозив в черепушке всю похотливую дурь, после чего можно было уже безо всякого волнения разглядывать этих экзотических рыбок, девочек-конфеточек, их прекрасные личики, ярчайшие улыбочки, шуры-муры и амуры!

Окружающее их солнечным блеском море так и звало их занырнуть в себя, и раскрыть свои грешные глубины!

Вот только с купанием у меня были проблемы!

Еще с детства приучив себя к абсолютной чистоте, к исключительной гигиене своего тела, я очень боялся подцепить в морской воде какую-нибудь невидимую заразу! Вокруг нас и так полно всяких микробов, ну, а в морской воде их было видимо-невидимо, просто кишмя кишит, это и дураку понятно! Хорошо еще, что день назад мне попался Кацунюк, доктор, и к тому же прекрасный специалист в области инфекционных заболеваний.

Он довольно быстро научил меня бороться с инфекцией, с помощью собственного, пока еще незапатентованного изобретения — специальной противомикробной мази, изготовленной на основе барсучьего жира, т. к. оказывается, большинство микробных созданий не выносят ее противного запаха. Благодаря изобретению Кацунюка чувствовал я себя прекрасно.

В воде от меня шарахались любые морские паразиты, а когда погружался с аквалангом еще глубже, между хитросплетениями коралловых рифов, то вроде и сам уподобился невинной рыбехе, мечтающей воспрять единым духом. И вдруг здесь, в этом удивительном аквамурчике, как-будто придуманном сказочном мирке, гляжу я, и глазам своим не верю, мимо меня проплывает она, чудо из чудес, мечта из детства, самая настоящая богиня, и такая черноокая, такая офигенная, как сама Нефертити, и с таким неподдельным интересом смотрит на меня, но потом ей не хватает воздуха и она выныривает на поверхность, прямиком на солнышко, ну и я за ней следом. Она уже подплывает к пляжу, и я изо всех сил спешу за ней. На берегу ее встречает такая же красивая черноокая девочка, и я с грустью думаю о том, что это ее деточка, деточка-конфеточка, а там глядишь, и муж где-то спрятался поблизости, и мне, вроде, ничего не светит.

Я кидаю арабу свое подводное снаряжение, а сам ложусь в шезлонг, и из-под темных очков без зазрения совести разглядываю очаровательную незнакомку, которая так нежно и любовно поглаживает полотенчиком девочку, что порою мне, начинает видеться, что это я со всей изощренной яростью шлепаю кожаной плеточкой чаровницу по попе, а она, моя прекрасная богиня стонет от наслаждения и просит у меня еще добавки…

И я так явственно, осязаемо все это себе представляю, что и сам от наслаждения исхожу любовным стоном, а в голове у меня такой хмельной туман, вроде, как и пережарился, и перепил одновременно!

— Мнемозинка, ты мне уже надоела, — неожиданно орет на нее девочка, и тут я вдруг понимаю, что никакая она ей и не мать, а всего-то лишь нянечка!

А почему бы, и не приударить за нянечкой, если она так безумно красива?!

Да уж, она богиня, тут и спору нет, объедь хоть весь свет, она как яркое солнце, солнушко-подсолнушко, как эта голубая прозрачная водичка, полная таких же миленьких рыбешек. Богиня, внеземное создание, чудо, которое не устанешь хвалить, которой никогда не устанешь признаваться в любви, ибо она всегда будет идти от сердца!

Несомненно, Любовь полезна, да еще как, не от того ли сердечко мое дрожит как овечка при течке, а его удары так и отдают безумными громами в голове, и все у меня перед глазами кружится, вертится, и никак не может остановиться, это вроде зажигательной бомбы, тьфу-ты, самбы, ее ритмы отбивают дальнейший путь моему сердцу. Мнемозинка!

Какое клевое имечко! О чем же оно мне напевает?

Э, да это ведь богиню так звали, как ее, черт бы подрал, прямо и памяти нету, ну, в этой самой, в Греции. Ну, уж, если такая красотища в голову втемяшится, то всякой памяти враз лишишься! Да и зачем мне память, спрашивается, если сейчас мне воочию видятся две наши фигурки, и такие голенькие, на песочке танцующие и посреди толпы всеядного народа.

При этом одной рукой я держу ее ручку, а другая моя рука опять обхаживает ее божественную заднюю часть кожаной плеточкой, ладошкой, поварешкой, да чем угодно, а ее головка так соблазнительно откинута назад к ее животрепещещему задику, ну, а чувствительные губки чуть раскрылись, и в такой благодарной улыбке, что всю мою душу сразу же переворачивает наизнанку!

Так еще немножечко, и с ума сойду, или уже схожу, вот как я, однако переусердствовал! И вот уже, как ошпаренный, срываюсь с места, будто током меня ударило, или мешком из-за угла, и бегу изо всей мочи к ней, словно бегун какой, но только жаждущий завоевать не кубок мира, а ее единственное сердце.

— Мнемозинка, — смущенно шепчу я, весь, обмирая от нахлынувших на меня чувств, — Мнемозинка, можно с вами типа познакомиться?

А глаза мои так стыдливо опущены, да на ее стройные загорелые ножки, а пальчики мои так нервозничают, так и хватаются за пышнейший, как сама перинка, ее задик, да и на морде такой предательский пот выступает, ну, а рот вообще похож на пасть задыхающегося бульдога, не хватает только слюны, капающей по подбородку! Эх, какая она красивая, красивая-шаловливая, и какая у нее миленькая попка, так и хочется чем-нибудь пройтись по ней, привести в порядок, в порядок высший — наслажденья!

Да уж, а Мнемозинка смеется так чудно, причем, смеется, как в плен сдается! А уж улыбается как-будто ангелочек, и берет мои ручки в свои, а у меня опять ассоциация, как провокация, вот она, воспитательница детского сада, умеющая брать на себя ответственность за ребенка, то есть за меня, и успокаивать меня своим пленительным телом, его офигенной красотой.

И на самом-то деле, ее драгоценнейшее прикосновение так и убаюкивает меня, а ее зеленущие-зовущие, как у мечтательной кошечки, глазки, так и завалакивают, ну точно заливают волшебным светом, а я подпрыгиваю на месте, как кузнечик, подрыгиваю от исступления, как бубенчик, вздрагиваю от безумия, как птенчик, подскакиваю от любви, ее благоверный ответчик.

А она, Мнемозинка, как-будто всю жизнь держала меня в своих руках, и так заразительно смеется, как ребенок, и такой эффект производится, и аффект получается, что я даже и не заметил, как у меня глаза увлажнились! Вот оно, счастье, дарованное чудом, проданное даром!

— Он, что, больной, — спросила Мнемозинку девочка.

— Замолчи, Рита, — отмахнулась от нее, словно от мухи, Мнемозинка, — а как вас зовут? — и так нежно глядит на меня, и так хорошо, будто иголочками массажными меня всего покалывает!

— Меня?! Герман, вроде, — с испугу чуть слышно шепчу я, а сам ручищей соленый поток со лба вытираю, и о край порток незаметно растираю, и весь уже как-будто таю.

Мнемозинка тут же рассмеялась, а я-то улыбаюсь, словно облегчаюсь, вот уж радость мне на дармовщинку привалила. Счастье, и какое внеземное, так в него весь и втиснулся, вздохнул, да перданул тихонечко, а маленькая Ритка даже немного приревновала меня к своей няньке, но, разглядев на моей шее толстую цепь с крестиком из платины, усеянную всю бриллиантиками, уже заметно смягчилась. Смягчилась, как облегчилась!

— А меня зовут Мнемозина, пойдемте купаться, — и Мнемозинка с улыбочкой схватила меня за ручку, открыто любуясь моими мышцами, рельефно выделяющимися на всем теле, ведь не зря же я в качалку ходил и на белковой диете сидел! Ну, тут, то да се, и кинулись мы с нею в моречко, чтоб не было горечка!

— Значит, Мнемозинка, — шепнул я, а уж доволен собою, просто слов нет!

— А я, как же я, — жалобно скулила на берегу Ритка, вот ведь маленькая дрянь, привыкшая к постоянному вниманию, но мы ее и не слушали даже, мы с Мнемозинкой моей так срастно, ну, просто упоительно долго плыли вместе, рядышком, связанные как колечки, иногда прикасаясь друг к другу, к самым интимным местам, да с таким заливистым смехом, благо, что и морская водичка скрывала нашу безумную игру.

— Э, да ты хулиган, как я погляжу! — засмеялась Мнемозинка, как ребенок-котенок.

— Не просто хулиган, а хулиганище! — шепнул я Мнемозинке, и так долго надрывался от смеха, и от стыда, что покраснел весь как рак вареный. Вареный-пресоленый и перченный!

— Эй, да что вы там делаете?! — кричала с берега Ритка.

— Ах, ничего, совсем ничего-о, — замахал я руками, да так радостно, что даже не заметил, как Мнемозинка вдруг запустила свою ручку с неожиданной горячностью в мои плавки. Почему-то на этот раз я очень здорово смутился, и еле вырвавшись от нее, немного отплыл, но она меня догнала и снова ухватилась за интим.

— Нет, вы видели что-нибудь подобное?! — надрывалась от возмущения Ритка.

Надо же такому случиться, эта дуреха со злости взяла, да и зашла в море, да так далеко, что сразу же поранила ноги об кораллы, корралы как фаллы, но с острыми ногтями, и везде-то они торчат, а там где кто наступит, слышен только мат!

— Ой, мать их …! — заорала Ритка, выбегая из моря с окровавленными ножками.

Мы с Мнемозинкой тут же выскочили на берег.

Потом она с Риткой няньчилась, то в пляжное креслице усадит ее, то платочек к ранкам приложит, а минуту спустя, убежала в домик за аптечкой, ну, а я наедине с Риткой остался. Тут Ритка, слегка постанывая, едва прихрамывая, да с такою странною ехидною улыбочкой поглядела на меня.

— А вы, Герман, женщин любите?! — спрашивает меня эта нахальная малолеточка.

— Это, смотря, каких, — бормочу я, а сам у себя на мудях полотенце верчу.

— А вот, моя Мнемозинка просто ужас, как любит мужчин, — хихикнула дрянная глупая девчонка.

— Да глупости все это, — сплюнул я, и растер свой плевок сандалией по песку, — ну, а ты-то, дуреха, что, ревнуешь ее ко мне?!

— А вот и ни капельки не ревную, — простодушно так улыбается Ритка, а я с интересом гляжу в ее хитрющие глазенки, будто думаю, как бы ее раскусить.

Вроде бы и рожа правдивая, да кто их знает, этих забалованных куколок, баловниц судьбы, это у меня была семейка небогатая, да, если по правде сказать, так и вовсе никудышная! И ох! И ах! Вся на нулях!

— Ну, так и что, ты хочешь мне сказать про свою драгоценную нянюшку, — зеваю я с наигранным равнодушием, а сам дрожу как осиновый лист.

— Мнемозинка моя очень часто мужиков меняет, — шепчет мне на ушко Ритка, а сама-то без зазрения совести вся так и раскраснелась, ну, точно помидорчик на грядке, — ей просто интересно открывать в вас, мужиках, что-то новенькое! А потом ей очень нравятся свежие интимные впечатления!

— И что же ты мне хочешь сказать?! Что все эти мужики побывали в ее постели?! –занервничал я, даже ногти по детской привычке пообкусывал на пальцах.

— Все, как миленькие! Все! — злорадно прошипела Ритка.

Вот ведь змея подколотная! Враз соврет и даже глазом не моргнет!

— Да, ты, соплячка, не иначе как водишь меня за нос?! — я уже так рассердился, что почти и не заметил, как ухватил ее правой ручкою за ее левое ухо.

— Да, я вам правду говорю! Ой-больно! Да, отпустите! — всхлипнула Ритка, замахнувшись на меня своими крошечными кулачками.

А тут еще эти туристики в трусишках своих повылуплялись на меня, ну, словно из орбит глазами повылазили.

— Ну, ладно уж, дурья башка! — и провел ладошкой по головке Ритки, с черными, как сажа, волосками, — и кто же у нее побывал в последний раз?

— Капитан дальнего плавания с необыкновенно ярко-рыжими усами, не просто полного, а черезвычайно полного телосложения, поляк по кличке «Пан Постельский», — быстро скороговорочкой прошептала Ритка, — бедная Мнемозинка чуть не задохнулась под ним. Кажется, она захотела закричать, позвать кого-нибудь на помощь, но он закрыл ей рот таким ужасным поцелуем!

— Ты все это через замочную скважину, что ли разглядывала, шпионка?! — и глянул я на Ритку, ну, как к земле пригвоздил гадину.

— Через нее и подглядывала, в охотку, — еще больше краснея, призналась Ритка.

— А какой тебе толк-то мне все это выбалтывать?!

— Просто вижу я, что вы солидный мужик, а я очень люблю солидных мужиков! Особенно, таких молодых и накаченных, как вы, спортивных и независимых, — улыбнулась Ритка. Ну, надо же, какая лицемерная дрянь!

— Ты, что, хочешь роман завести со мной, а? — опешил я.

— А почему бы и нет?! — и так призывно облизнулась, точно целоваться уже со мной собирается!

— Да, уж, блин, дела! — обескуражено вздыхаю я, а сам вижу, бежит к нам со всех ног Мнемозинка, да так серьезно чемоданом с красным крестиком размахивает, будто Ритке или мне головомойку устроить собирается!

— Ну, вот, я и прибежала, — улыбнулась Мнемозинка, и сразу же с любопытством заглянула в наши красные с Риткой морды.

— Вы о чем-то тут шептались?! — спросила, чуть нахмурясь, Мнемозина.

— Да нисколечко, если только о тебе, — усмехнулась дрянная девчонка, кладя свои израненные ножки на соседнее пляжное креслице.

— Ей-богу, здесь что-то не так, — прищурилась на меня Мнемозинка, заботливо так обмазывая зеленкой ножки зловредной Ритки, и тут же обматывая их бинтом.

— А с чего это вдруг ты стала такой подозрительной, — засмеялась Ритка.

Вот курва малолетняя, как притворяться может!

— Пожалуй, я уже того, пошлепаю, — вздохнул я, и, встав, побрел на набережную к своему коттеджу.

— Стойте, да куда вы? — догнала меня Мнемозинка.

— Очень хочу нажраться, — по-честному признался я.

— А можно я с вами?! — жалобно улыбнулась Мнемозинка.

— Валяйте, — махнул я рукой, кисло улыбаясь яркому солнцу.

— И почему вы такой серьезный?! — спросила Мнемозинка.

— Просто, подумываю о Вечном, — моя улыбочка была явно какой-то беззащитной, как у ребенка, потому что мне так и хотелось разрыдаться от жалости-то к самому себе, и чтобы Мнемозинка меня еще пожалела, ну, а я бы утешился, а потом свалил бы все в одну кучу и скрыл бы на конец свое разочарование в ее блядовитой красоте.

— Вы, что же, философ?! — улыбнулась мне Мнемозинка.

— Скорее, ипохондрик, — вздохнул я, пытаясь в действительности показаться ей гнусным меланхоликом.

— Ну, это же лечится, — обнадеживающе улыбнулась Мнемозинка, пожимая мою ручку.

— Интересненько, это, каким же таким способом? — поинтересовался я.

— Это лечится Любовью, — Мнемозинка шутя, повернулась ко мне бочком, да потом как щелкнет меня по носу, что я от этого щелчка сразу так густо покраснел, ну, точно мне кто-то всю рожу кипятком из ведра облил.

— Мнемозинка, ты куда?! — захныкала, чуть прихрамывая, ковыляющая позади нас Ритка.

— Я же отдала тебе ключики от номера, что тебе от меня еще нужно? — Мнемозинка сразу перестала улыбаться, вот оказывается, как ей избалованное дитя надоело!

— Ничего, — Ритка опустила голову и похромала дальше к набережной.

— Кажется, вы уж очень суровы для няни, — усмехнулся я.

— Если бы вы тоже несколько лет провели рядом с этим чудовищем, вы бы еще не так обращались с ней, — хитро улыбнулась Мнемозинка, и тут как придвинется ко мне со своими раскрытыми губищами, у меня в башке так сразу все и помутилось, а сам так и отскочил от нее, как ужаленный, даже отбежал на несколько шагов.

— Что это с вами? Вам, что, не здоровится?! — удивилась она.

— Да, нет, со мной-то ничего, со мною все почти в порядке, — вздохнул я, — только бы с вами, Мнемозинка, я желал иметь исключительно чистые и духовные отношения! И уж никакой-такой грязной любви, и уж тем более секса!

— Ну, что ж, пойдем, чистюля, — странно засмеявшись, шепнула Мнемозинка, снова поглаживая мою руку, — между прочим, здесь неподалеку есть очень приличный ресторанчик! Там даже бывает наша русская водка!

Из дневника невинного садиста — Германа Сепова: Безумие и Секс

Мнемозинка безумна от любви ко мне. Само выражение ее лифчика, тьфу-ты, личика, уже говорит о том, что она сошла с ума. Впрочем, как я догадываюсь, она давно сошла с ума, еще с того дня, когда достигла своей половой зрелости.

Цветочек раскрылся, издавая безумные ароматы, призывающие к себе таких же безумных насекомых, но я — не насекомое, мне достаточно находиться вблизи цветка, чтобы насладиться его ароматом.

Правда, иногда Мнемозинка издает слишком острый ароматик, щекочущий все мое нутро, но я это воспринимаю, не иначе, как форму ее неадекватного восприятия противоположного пола, то есть меня. Мнемозинка безумно сексуальна, но, я знаю, что секс основан на том, что люди не осознают тех ощущений, о которых думают.

Человек в сексе приговаривает сам себя к смертному наказанию, а безнравственный человек сам стремится к сексу как к Смерти. Прерывистость сексуальных движений очень ярко обозначает его безумное уродливое начало.

В сексе люди борются друг с другом, но никак Добро со Злом, в сексе люди борются друг с другом, превращая случку в ремесло! Черт, даже стихи получаются!

Физическая близость — это уродство, а все человечество в нем само по себе ничтожно! Секс наделяет огромным и заразным злом!

И все, кто трахает других, заглядывает в свою душу редко!

Человек в сексе думает, что познал самого себя, но на самом деле он только почувствовал свое мерзкое нутро, свою скользячку и паденье!

Съедение себя другим! Сам по себе секс любопытен, но лучше его созерцать!

В сексе человек ежится — исчезает и сморщивается до точки. В сексе человек обладает чертами палача!

Секс ограничивает мир человека до одной точки бесконечного растворения себя в другом. Секс — это неизлечимая и очень странная болезнь

Может поэтому, я веду себя с Мнемозинкой как врач-психиатр, осознавая масштаб ее болезни, и хладнокровно скрывая от больной ее диагноз, ибо безумная Мнемозинка никогда не осознает себя таковой, ибо в своих глазах она будет оставаться здоровой…

Глава 2. Муж, окольцованный как птица

Мой взгляд спокоен, как море, а я тихохонько попердываю себе в удовольствие, поплевывая сверху на водичку, и глажу этак ручкой гладенькие камушки, а еще я поглаживаю с ленцой симпатичное тельце Мнемозинки.

Мнемозинка, психопатка, отвыкшая от обыденной жизни, днями она почитывает сонники, ну, а ночами ей снятся кошмары, а все потому, что во сне она кричит, как во время своего оргазма. А я вот, боюсь спать с Мнемозинкой, я даже не помню, как сделался ее мужем, как заказал спецрейс из Египта обратно в Россию, тут ведь вот какая беда, несколько капелек спиртного, чуть-чуть успокоительного-снотворного и ты уже окольцован, как птичка божия, правда, изучаемая для какой-то своей непонятной науки этими орнитологами, мать их ети! А уж, что ночью творится?!

Если б только, кто слышал, как орет моя Мнемозинка, как эта бесова душа будоражит все мое сознание, и как во мне совершенно неожиданно просыпается-разговляется совесть, и как я начинаю вспоминать всех, кого обидел в этой жизни, а их-то так много, что я начинаю проводить анализ сознания со звездным небом. Как врач!

Только врач берет мочу, а я сознание! И так вот постепенно я весь окунаюсь в нем, как в некой перекиси водорода, и от моей совестушки-повестушки не остается и следа, и вот тогда-то я уж и начинаю перетряхивать все откровения Ритки о Мнемозинке, и о последнем мужике в ее жизни. И кто это был?!

Ах, да, пан Постельский, капитан морского плавания с ярко-рыжим усами, полячок-дурачок, который чуть не придушил в своих грубейших объятьях мою бедную Мнемозинку!

Несчастная Мнемозинка, она ж тогда чуть даже не задохнулась под его жирными потными телесами. А уж как она хотела закричать о помощи, но этот гад закрыл ей ротик своей вонючей пастью, полным аромата английского рома и гаванских сигар! Это ж какая была связь?!

Какая, к черту, связь?! Это была не связь, а битва за выживание. Лишь рано утречком, вся в синяках и ссадинах, она получила от пана Постельского свою честно заработанную тысячу баксов!

А вот теперь я глажу ручкой голенькое тело моей Мнемозинки и подумываю о том, кто же следующий, кто еще разок посетит сие прекрасненькое и ненасытненькое тело милой телочки?! И как же от него разит мускусом, запашком половых железок горной козы, запашком, как бы выразился поэт, пота и пола, в котором расположен центр всей похотливой Вселенной.

Ну, господа, ну, кто еще из вас выложит тысячу баксов, чтоб трахнуть мою Мнемозинку, чтобы наставить рога мне, ее бедному мужу?! Ах, я не бедненький, а просто жадненький, да, нет господа, я нисколько не жадный-с, просто Мнемозинка мне честно изменяет, а потом ведь ей платят за это, а потому ее честность не знает границ, она же днями и ночами страдает от похоти и от честности в одинаковой мере.

Она же так часто не знает, что бы такое с собой сотворить, отчего и отдает себя кому попало.

А может, я и женился-то на ней, чтобы стать ее «деус фабером», ее духовным папочкой, чтобы исправить ее порченную натуру-дуру, чтоб истребить, так сказать, центр ее похотливенькой, а посему похохатывающей Вселенной, и хотя нас и связывают узы брачка, наша любовь до сих пор носит исключительно платонический характер!

Я как набрался духу, так сразу и выложил ей все картишки, так и брякнул ей: «Мы, Мнемозинка, должны принадлежать друг дружке только духовно, духовно, безусловно», и она, милая девочка сразу же согласилась со мной, внучка профессора Витгентштейна, она была так великодушна, что соглашалась вступать в интимную связь с кем угодно, но только не со мной.

О, как она была прелестна в своем безумном цветении! И как я хотел сохранить этот прекрасный цветочек не только для себя, но и для всех других поколений, которые будут за нами. Почему-то в этот момент я ощущал свою Мнемозинку абсолютно бессмертной, и неподдающейся никакому процессу гниения и распада. Я глядел на нее и любовался ею все больше как свихнувшийся дурак!

Очаг моего безумия питался исключительно ее красотой и обаянием ее сладкого голоса, которое она в силу нашего брачного воздержания распространяла и на других особей.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 479