Бесплатный фрагмент - Мия

ВСТУПЛЕНИЕ

В бескрайнем полотне бытия, где каждый вдох рисует новый узор на шелке времени, таится она — Душа. Не просто эфемерное касание, что незримой нитью связывает нас с ощутимым миром, и не только нежный бутон, обреченный принять на себя росу благодати и жгучую пыль скорби. Нет, она неизмеримо глубже. Душа — это безмолвный, неизведанный космос, где в вечной пляске рождаются и гаснут звезды наших ликований, и где зияют черные дыры невыносимых утрат.

Но в этой сокровищнице сокрыто нечто большее, ускользающее от беглого взгляда, порой даже от нас самих. Есть в ней та вторая половина, та глубинная обитель, где оседает пыль прожитых веков и отпечатки непроизнесенных слов. Эта потаённая часть Души — словно древний, заросший плющом сад, полный увядших цветов невоплощенных надежд и горьких, терпких плодов глубочайшего одиночества. Там, в тенистой чаще, под шепот ветра, что несёт эхо забытых обещаний, хранятся все невысказанные мольбы, все неутоленные жажды, все тихие, незаметные скорби, что, подобно невидимым чернилам, медленно проступают сквозь тончайшую ткань нашего существа.

Эта грань Души — особенно уязвима, она подобна первому льду на поверхности бездонного озера, способному выдержать лишь лёгкое касание мотылька, но готовому в одночасье рассыпаться на миллионы сверкающих осколков под безжалостным ударом предательства или жестокости мира. И тогда, когда этот хрустальный покров ломается, Душа падает навзничь, разбиваясь на бесчисленные фрагменты бытия. Каждый осколок — это беззвучный крик, что так и не достигнет слуха, это невыплаканная слеза, что не будет отерта ничьей рукой. И даже если посвятить остаток дней, израсходовать все силы, нервы и неумолимое время, пытаясь собрать эту разбитую мозаику, она никогда уже не обретёт своей первозданной целостности. Лишь призрачное эхо былой гармонии будет отзываться в опустошенном пространстве, напоминая о том, что утрачено навеки. И в этом безмолвии, среди разбитых зеркал, Душа остаётся один на один со своим вечным одиночеством, хранящим все невысказанные тайны ушедших миров.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

День первый… Первый виток в постылом колесе службы, которую он презирал за её навязчивую, почти вульгарную человечность. Сама мысль о том, что придется вслушиваться в чужое многоголосие, препарировать чужие нужды и прилежно имитировать участие, отзывалась в нем глухим, саднящим раздражением. Как мог он врачевать чужое горе, если собственное внутреннее оцепенение давно стало его единственной кожей?

Его облик был сродни старинной гравюре, вырезанной на темном дереве бытия искусным, но глубоко печальным мастером. Венцом этого образа была шевелюра — мятежная, густая копна угольно-черного цвета, в глубине которого таился едва уловимый, ирреальный отсвет фиолета. Этот оттенок не заявлял о себе, он лишь мерцал случайным бликом, точно призрачное сияние, пойманное в ловушку смоляных нитей. Рваные пряди рассыпались в нарочитом беспорядке, создавая сложный, болезненно-острый силуэт. Тяжелая, властная челка скрывала лоб, опускаясь к самой переносице и превращая взгляд в туманную догадку. За этой темной завесой он прятался от мира — добровольный узник меланхолии, заточенный в изысканный полумрак собственных мыслей.

Лицо его, выточенное из пожелтевшей слоновой кости, хранило печать затворничества. Болезненная, почти прозрачная бледность выдавала в нем обитателя стерильных комнат, куда редко заглядывает солнце. Глубоко посаженные глаза горели тусклым, едва теплящимся огнем изнеможения, а под ними, точно тени траурных вуалей, залегли темные круги — немые свидетели бессонных вахт.

Для выхода в мир он облачился в подобие доспехов — безупречный ансамбль, дышащий эстетикой «dark academia». Черная водолазка с высоким горлом плотно смыкалась на шее, служа последним рубежом обороны. Поверх неё ложился кардиган цвета пыльной лазури; его широкие рукава и мягкая линия плеча придавали фигуре почти монашеское смирение, за которым, однако, читалась интеллектуальная строгость. Строгие черные брюки подчеркивали аскетичную худобу силуэта, а тонкий кожаный ремень оставался единственным акцентом в этой немой палитре теней.

Зимнее утро встретило его сырым безмолвием. Спальный район тонул в густой меланхолии предрассветных сумерек. Многоэтажный дом, застывший исполином, лишь изредка подмигивал редкими огнями окон — крошечными искрами жизни в океане безразличной тьмы.

Прорезали черные скелеты деревьев; их обнаженные ветви сплетались в графичный узор, наложенный на серый фасад. Узкая тропа, припорошенная девственным снегом, вела вглубь двора, к одинокому пятну фонаря. Его свет выхватывал из небытия очертания замерших машин и пустоту детской площадки, превращая обыденный пейзаж в декорацию к немому фильму о человеческом одиночестве.

На его лице лежала печать окончательного, почти физического надлома. Кожа, пугающе светлая, обладала той фарфоровой хрупкостью, что предшествует разрушению. Взгляд светлых глаз казался окончательно потухшим, обращенным в ту внутреннюю пустоту, где больше нет места звукам. Тяжелые веки и тени, выточенные на лице бессонницей, говорили о долгом пути через личное пепелище. Тонкие, аристократичные черты в сочетании с хрупким подбородком подчеркивали его беззащитную юность — изломанную, лишенную надежд, но сохранившую горькое, холодное изящество. Его губы, застывшие в немом безразличии, больше не знали слов утешения.

Город вокруг него расстилался суровым, лишенным милосердия аскетичным полотном. Темный массив жилого дома возвышался безмолвным монолитом, бездонным провалом на фоне беспроглядного неба; лишь редкие светящиеся окна пульсировали слабым, неритмичным светом, точно угасающие искры в монотонной пучине тьмы. На переднем плане, подобно погребальному савану, белел заснеженный пустырь, едва тронутый зыбким пунктиром тропинок — следами чьих-то мимолетных и бессмысленных жизней.

Призрачный, почти растворяющийся во мгле силуэт случайного прохожего лишь подчеркивал колоссальный масштаб этого бетонного левиафана, в чреве которого переваривались тысячи судеб. Глубокие тени и холодная, звенящая тишина зимней ночи пропитывали пространство ядом урбанистической меланхолии. Жизнь робко теплилась за немногими стеклами, в то время как всё остальное казалось застывшим в вечном анабиозе, покинутым даже Богом.

«Забавно… — пронеслось в его уме, и эта мысль отозвалась во рту привкусом горького пепла. — Что есть человеческая душа? И отчего эти существа, столь похожие на меня внешним очерком, так исступленно ищут ответы на загадки собственного разума в чужих, холодный руках? Неужели их самость не стоит в их глазах и ломаного гроша, раз они готовы выставить её на торги при первом же душевном сквозняке?»

Ответ, впрочем, лежал на поверхности, неприглядный и нагой. Большая часть из них — лишь слепые эгоисты, замурованные в хрупком коконе собственного «я». Не зря на страницах старых книг ядовитым пророчеством звучала истина: «Приобретая исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем». Горькая ирония века: современный человек возлюбил себя до исступления, до кровавых мозолей, возведя свои мелкие неурядицы в ранг вселенских катастроф.

«И вот теперь такие, как я, — думал он, поправляя воротник, — обречены становиться их опорой. Мы должны вникать, имитировать сопереживание, вытаскивать из вязкой трясины эту кучку недоумков, не способных совладать даже с собственной тенью. Мы — невольные атланты, приговоренные вечно держать на плечах небо, полное чужой, удушающей ничтожности».

Он вошел в здание, и гулкое фойе тут же обдало его волной чужого присутствия. Коллеги уже сбились в тесные стайки, связанные невидимыми нитями пустых разговоров и общего смеха. Он же, верный своему внутреннему уставу, держался поодаль, окутанный плащом привычного отчуждения. Дело было не в простом дискомфорте — он попросту не владел кодом доступа к этой легковесной реальности. Он не знал, как явить себя миру так, чтобы его слова не падали в пустоту, чтобы в нем увидели нечто большее, чем серый блик на периферии зрения.

Память услужливо воскрешала эпизод, ставший для него последним аккордом в симфонии тщетных надежд.

То было другое утро, пропитанное ложным энтузиазмом. Трое коллег — две девушки и юноша — стояли в кругу, беспечно перебрасываясь фразами. Тогда он, собрав в кулак остатки веры в человеческий контакт, решил примкнуть к ним, неся в руках, словно драгоценный дар, тему, казавшуюся ему глубокой и захватывающей.

Но стоило ему заговорить, как пространство вокруг него словно заледенело. На него смотрели с тем вежливым недоумением, с каким смотрят на диковинное насекомое или гостя из иных, пугающих миров. Он чувствовал себя инопланетным существом, чей язык лишен смысла для обитателей этой уютной планеты. Пока он говорил, стараясь удержать их внимание, они один за другим ускользали в мерцающие экраны своих гаджетов, откупаюсь от него короткими, сухими «мгм», похожими на удары хлопающих дверей.

В ту минуту пламя его воодушевления дрогнуло и погасло. Он поник мгновенно, точно затушенная спичка, от которой остался лишь тонкий струйка горького дыма. Это был лишь один случай из десятка подобных, но именно он стал финальной каплей, выжегшей в нем желание быть услышанным. Теперь он знал: между ним и ними пролегает пропасть, которую не засыпать словами.

— Эй! Монон! — звонкий, беспардонно бодрый голос Коли Комунина разрезал воздух, точно ржавое лезвие. — Иди к нам! Поговорим по-дружески, чего ты как не родной?

Монон замер лишь на мгновение, чувствуя, как внутри закипает ледяная волна протеста. «По-дружески» — в этом слове ему слышалась фальшь, скрытая насмешка или, что еще хуже, снисходительная жалость.

— Нет, спасибо. Обойдусь, — бросил он через плечо. Голос прозвучал суше и резче, чем он планировал, но это было единственным способом сохранить остатки своей целостности.

Он резко развернулся и двинулся прочь, скрываясь в чреве бесконечного коридора. Это пространство словно ждало его, признавая своим.

Перед ним расстилался густой, осязаемый полумрак лиминального пространства — того странного промежутка между мирами, где время замирает в анабиозе. Одинокая потолочная лампа, испускавшая болезненно-желтый, скудный свет, едва справлялась с натиском теней. Стены коридора казались бесконечными, уходящими в бесконечность, а по краям зрения нарастало тяжелое, дурманящее размытие. Казалось, сама реальность здесь теряла фокус, погружая его в состояние тягучего, лихорадочного сна.

Взгляд Монона невольно устремился вперед, туда, где коридор заканчивался темным дверным проемом — входом в абсолютное ничто. Это была не просто дверь, а зев пустоты, готовый поглотить всякого, кто отважится пересечь черту. Тишина здесь была звенящей, почти физической; она давила на барабанные перепонки, вытесняя звуки жизнедеятельности коллег за спиной.

В этой красочной перспективе, в этой пугающей симметрии пустого пространства, он чувствовал странное упоение. Страх перед тем, что скрывается там, во тьме впереди, смешивался с горьким облегчением. В этом коридоре не нужно было быть человеком, не нужно было подбирать слова. Здесь он был лишь тенью среди теней, странником, идущим навстречу собственному одиночеству, которое наконец-то стало абсолютным.

Преодолев вязкий кисель коридорного полумрака, Монон толкнул дверь своего кабинета и переступил порог.

Это пространство, несмотря на претенциозную роскошь убранства, обволакивало его удушливым ощущением стесненности. Кабинет напоминал камерную тюремную келью, обставленную с той избыточностью, которая лишает права на движение. Каждый предмет здесь казался навязанным, чужеродным, словно мебель вела свою тайную войну за пространство, вытесняя из него самого человека.

Массивная, траурно-темная меблировка плотно оккупировала пол, укрытый густым ковром, съедавшим звуки шагов. Старинный шкаф с пыльными стеклами витрин, хрупкий столик с нелепым красным телефоном и громоздкое кресло с оттоманкой жались друг к другу, создавая тесный лабиринт. Картины в тяжелых багетах, развешанные по стенам, не украшали комнату, а словно надвигались на вошедшего, давя своим вековым авторитетом.

Высокие потолки, украшенные витиеватой лепниной и хрустальными слезами люстры, казалось, должны были дарить воздух, но лишь усиливали приступ клаустрофобии. В сочетании с недостатком естественного света и тусклым мерцанием ламп интерьер дышал гнетущей изоляцией. Здесь всё — от архаичного телефона до мрачных полотен — шептало о невозможности побега, о добровольном заточении в коконе из красного дерева и пыльного бархата.

В этом была особая, едкая ирония. Директор компании, не скупившийся на лоск бесконечных коридоров, проявил поразительную скупость в обустройстве рабочего места героя. «Сделаем ремонт, когда всё окончательно придет в негодность. Годика через пять, не раньше», — эти слова начальника эхом отдавались в памяти Монона, пока он обводил взглядом свои «роскошные» руины. Его сослали в этот музей забытых вещей, предоставив самому себе в декорациях былого величия, которое давно превратилось в тлен.

До первого сеанса оставался час — час томительного безмолвия в тесноте кабинета. Когда же назначенное время пришло, тишину нарушил осторожный скрип двери.

На пороге появился юноша, почти подросток, чья внешность была соткана из той же меланхолической материи, что и мир самого Монона. У него было бледное, тонко очерченное лицо затворника; задумчивый и спокойный взгляд не искал встречи с глазами врача, а был устремлен куда-то в сторону, в пространство личных грез. Его прическа — густая, пышная копна темных волос, уложенная в модные «шторки» — обрамляла лицо мягким шлемом, полностью скрывая уши и подчеркивая хрупкость длинной, почти лебединой шеи.

Весь облик гостя был манифестом современного минимализма: черная футболка свободного кроя скрывала астеничное телосложение, а мешковатые штаны и белоснежные кроссовки довершали образ человека, стремящегося раствориться в собственной одежде. Он казался воплощением отрешенности, призрачным гостем из эстетики «инди», занесенным случайным ветром в этот душный склеп из красного дерева.

— Здравствуйте, — негромко промолвил подросток. Голос его был едва слышным, лишенным красок, точно шелест сухой листвы.

— Здравствуй, — отозвался Монон.

Он сидел в глубоком кресле напротив пациента, не шевелясь и не пытаясь изобразить дежурную приветливость. Его холодный, изучающий взгляд скользнул по фигуре юноши, препарируя его молчание. В этой комнате встретились двое — один, уставший от жизни, и другой, еще не решившийся в нее войти.

Монон слегка подался вперед, и кожа кресла отозвалась под его весом сухим, хищным скрипом. В кабинете стало подозрительно тихо — так замирает воздух перед грозой.

— На что жалуетесь? — вопрос сорвался с губ Монона бесцветно, как капля дистиллированной воды.

Подросток дернулся, будто от укола. Его спокойствие мгновенно осыпалось, обнажив сырую, кровоточащую обиду.

— Да знаете, доктор… тут вообще какой-то кошмар, — заговорил он захлебываясь, и в его голосе проступили капризные нотки. — Я люблю одну девушку. Всем сердцем! А она… она меня просто не видит. Я для неё пустое место. Я же всё для неё: ловлю каждый взгляд, стараюсь всегда быть рядом, дышать с ней одним воздухом. Недавно я признался, что знаю о ней всё — следил за каждой её подпиской, за каждым комментарием в соцсетях, знал, где она бывает каждую минуту… А она? Она назвала меня психопатом! Сказала, что я больше не человек для неё!

«Какое безвкусное самопожертвование… — Монон ощутил, как к горлу подступает знакомая тошнота. — Еще один слепец, воздвигший алтарь собственному эгоизму. Как предсказуемо и как ничтожно».

— Что вам снилось? — резко перебил он поток жалоб, желая заглянуть в изнанку этой «любви».

— Она, — выдохнул парень, и в этом коротком слове Монон услышал не нежность, а липкую, удушающую одержимость. — Только она.

— Мгм… — Монон откинулся назад, погружаясь в тень. — Картина предельно ясна. Вы — личность с выраженным обсессивно-компульсивным стилем привязанности и явными признаками сталкера.

Слова падали, как тяжелые камни в стоячую воду. Голос Монона стал ледяным инструментом хирурга.

— Вы склонны к болезненной идеализации объекта, которая неизбежно сменится демонизацией. У вас полностью атрофировано понимание концепций «согласия» и «приватности». То, что вы называете любовью, на деле — лишь жажда тотального контроля над чужой жизнью.

Подросток замер. Его бледность сменилась пятнистым, лихорадочным румянцем. Взгляд, только что меланхоличный, вспыхнул яростью оскорбленного самолюбия.

— Как это?! — выкрикнул он, вскакивая с места. Воздух в тесном кабинете, казалось, задрожал от его негодования. — Как вы можете?! Я же люблю её! Я душу ей отдаю!

Монон смотрел на него из-под тяжелой челки с нескрываемой, эстетизированной скукой. Гнев пациента был для него лишь очередным подтверждением диагноза — шумным всплеском в океане человеческой неполноценности.

Монон медленно, демонстративно тяжело вздохнул, и этот звук пронзил напряженную тишину кабинета, словно скрип ржавого механизма. Его взгляд, лишенный всякой тени эмоций, уперся в потемневшее лицо пациента.

— Ну вот, о чем я и говорил, — произнес он бесцветным, ровным голосом, в котором не было ни укора, ни участия, лишь констатация факта. — И не смейте, пожалуйста, кричать здесь. Еще одна подобная выходка, и я немедленно выставлю вас за дверь.

Эти слова подействовали на подростка как ледяной душ. Он мгновенно сник, превратившись в нечто вроде оловянного солдатика — застывшего, безмолвного, но с остатками тлеющей злобы на лице.

«Пришлось, конечно, прибегнуть к такой примитивной манипуляции, — мелькнула в мыслях Монона усталая, горькая усмешка. — Но что поделать? Если жизнь — это организм, то манипуляции — его неизбежная кровь, без которой всё останавливается».

Он смотрел пациенту прямо в глаза, проникая сквозь тонкую оболочку показного смирения. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, не оставляющим места для лжи.

— Были ли мысли о причинении вреда ей или себе? — вопрос прозвучал так же холодно и отстраненно, как формулировка диагноза.

— Нет… — выдохнул подросток, и Монон почти физически ощутил, как сопротивление в нем окончательно сломлено.