Бесплатный фрагмент - Мистер Вашингтон

Марджори Боуэн

Мистер Вашингтон

Часть I. Мистер Вашингтон

За каждым столом провозглашается тост за ваше здоровье и удачу.

Полковник Фэрфакс — Вашингтону

Пролог

Посланник губернатора Динвидди

— Мистер Вашингтон — а кто такой мистер Вашингтон?

— Это посланник губернатора Виргинии, месье, с письмом от его превосходительства.

Сен-Пьер бросил быстрый взгляд на своего офицера; две вещи пришли ему на ум: во-первых, что послание важное, раз Динвидди отправил его в такую погоду; во-вторых, что было бы учтивее прислать человека более высокого ранга; однако он ничего не сказал вслух и спокойно попросил пригласить мистера Вашингтона.

Декабрьский холод заполнял комнату Сен-Пьера, несмотря на рёв пламени в очаге; в окно были видны замёрзшее озеро, большие деревья на фоне серого неба, и хлопья снега, погребающие недавно построенный форт Ле Бёф…

Месье Сен-Пьер передвинул кресло так, чтобы видеть вход, и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику; когда дверь открылась, он с немного отсутствующим видом поднял голову и встал с подчёркнутой вежливостью.

Тот, кто вошёл, и тот, кто ожидал, пристально посмотрели друг на друга.

Пришелец увидел скудно обставленное помещение, голые стены, на которых висели шкуры, пол, не покрытый ковром, — всё говорило о простоте того, кто удерживал аванпост в малоизвестном уголке Нового Света.

Однако повсюду виднелись приметы старой европейской цивилизации — красивые бокалы на приставном столике, часы искусной работы из позолоченной бронзы на стене, полка книг, обитых дорогой кожей, — да и сам месье Сен-Пьер казался выходцем из Старого Света, не менее как из самого Парижа или Версаля.

Он был средних лет, светлолицый и стройный, одет в синюю униформу и носил шпагу, волосы припудрены и схвачены бантом из ленты сапфирового цвета. Его лицо было живым, взгляд умным, и держался он с безупречной сдержанностью. Молодому виргинцу показалось, что перед ним уравновешенный толковый офицер, вполне соответствующий своему званию.

Месье Сен-Пьер, в свою очередь, внимательно изучал посланца губернатора Динвидди.

Он видел перед собой очень молодого человека, необычайно высокого и хорошо сложенного, до подбородка закутанного в меха, в шапке, натянутой до ушей, и в мягких сапогах для верховой езды, поднятых до колен. Прежде чем заговорить, молодой человек крайне вежливо снял шапку, из-под которой показалась масса густых каштановых волос, обрамляющих привлекательное лицо, особенно красивы были его яркие серые глаза.

— Я — мистер Вашингтон, — сказал он торжественно.

Сен-Пьер ответил тоже по-английски.

— Я не слышал о вас прежде, месье.

Виргинец ответил с той же торжественностью.

— Мы из графства Стаффорд, сэр. Мой брат — капитан Лоренс Вашингтон из Маунт-Вернона, а я — бывший землемер лорда Фэрфакса из Бельвуара. Недавно я вступил в колониальную армию. Губернатор Динвидди послал меня с миссией, которая заключается в том, чтобы лично вручить вам это письмо.

Он расстегнул меховой плащ, из-под которого показалось алое обильное шитьё, и достал письмо, запечатанное печатью губернатора Виргинии. Его он и протянул смело и торжественно Сен-Пьеру. Француз отметил про себя впечатление молодой гордой силы, что юноша привнёс с собой, вместе с холодным дыханием морозного леса.

Он спрятал письмо на груди и сказал с любезной небрежностью:

— Присаживайтесь, мистер Вашингтон, — он вернулся в своё кресло и продолжил, — у вас было трудное путешествие.

— Оно заняло девятнадцать дней, сэр, — ответил виргинец. — Снегопад задержал нас.

Он снял тяжёлые перчатки и свой мех, его бордовый кафтан был украшен шитьём, а алый пояс расшит шёлковыми цветами.

— Вы приехали не один? — спросил француз, рассматривая его, хотя с любезностью, но пристально.

— Со мной Кристофер Джист, сэр, который бывал в этих местах уже три раза, он мой проводник, ещё мой друг Ван Брам, и четверо малых, привычных к этим лесам.

— С таким малочисленным сопровождением вы не боялись нападения индейцев?

Взгляды мужчин скрестились.

— Нет, — спокойно ответил виргинец. — Я нахожу их довольно дружелюбными, некоторые из них согласились сопровождать меня, среди них есть даже примечательные сахемы*.

Сен-Пьер улыбнулся.

— Однако вы мужественны, месье, раз решились отправиться в такую экспедицию и в такую погоду.

Мистер Вашингтон залился краской.

— Надеюсь, — сказал он, — губернатор Динвидди не послал бы меня в эту экспедицию, если б от меня не требовалось мужества.

И он тоже улыбнулся, со скромной гордостью.

Без верхней одежды он казался очень юным, ему было не больше двадцати двух — двадцати трёх лет. Француз вдруг спросил, словно повинуясь импульсу:

— Вы знаете, что в этом письме? — он коснулся груди.

— Да.

— Вы должны дождаться ответа, мистер Вашингтон?

— Непременно! — словно молния вдруг блеснула в серых глазах виргинца.

— A! — воскликнул месье Сен-Пьер. — Я вижу, что вы не только посланник, но и доверенное лицо.

Мистер Вашингтон встал и величественно поклонился.

— Можете считать так, сэр.

— Обсудим дело после ужина, — сказал француз.

— Можем обсудить и сейчас, — ответил виргинец. — Я так задержался в пути, что мне не терпится закончить дело, чтобы скорее вернуться в Ричмонд.

Француз спокойно улыбнулся.

— Я ещё не прочёл письмо, мистер Вашингтон. Прошу подождать до ужина.

Он встал, виргинец хотел возразить, но тут в морозном воздухе прозвучала мелодия, неуместная среди этих голых стен на фоне унылого пейзажа за грубой рамой окна, но гармонирующая с красивыми бокалами, позолоченными часами, элегантными книгами, и самой фигурой Сен-Пьера, — музыка Старого Света, музыка королевского двора.

— Моя дочь развлечёт вас, — сказал француз.

Мистер Вашингтон поднялся без единого слова и последовал за хозяином к внутренней двери в маленькую комнату, меблированную так, как это принято в домах в Ричмонде. Обстановка была элегантной, хотя не новой, лучшая комната в лучшем доме старой фактории была искусно превращена в будуар леди.

Красивые клавикорды, позолоченные, расписанные сценами охоты, стояли напротив большого камина, и за ними сидело прекрасное создание, освещённое красным отблеском пламени, но бледное и воздушное, как ангел. Она была в белом муслиновом платье с оборками, его верхняя юбка была из сиреневой тафты с рюшами фиолетового цвета, манто из белого северного меха скреплено на груди бриллиантовой застёжкой. Бледно-золотые локоны небрежно рассыпались по лифу платья, подчёркивая меланхоличность её юного облика.

Рядом с ней сидел молодой офицер в той же униформе, что и месье Сен-Пьер, тонкий, с ястребиным профилем, с видом весёлой уверенности.

Месье Сен-Пьер представил их.

— Моя дочь, мадемуазель Гортензия — месье де Божё — мистер Вашингтон, посланник губернатора Виргинии.

Леди поднялась и сделала реверанс, офицер поклонился, месье Сен-Пьер вышел.

Леди указала на стул подле камина.

— Добро пожаловать, — сказала она на хорошем английском, но запинаясь. — Вы проделали долгий путь?

— Из Ричмонда в Виргинии, мадам. Примерно две сотни миль.

— А! — сказал месье де Божё. — Значит, вы знаете эти леса и индейцев?

— Я покинул Виргинию в первый раз, сэр.

Француз внимательно посмотрел на него.

— Вы сильно рисковали, — заметил он.

— Всего лишь моей жизнью. Я не вёз секретов, — серьёзно ответил мистер Вашингтон.

Он сел напротив молодого офицера и обратил внимательный взгляд на леди.

— Вы бывали в Виргинии, мадам?

— О нет, только здесь, — она затрепетала и вздохнула. — Это изгнание так ужасно, месье.

— Изгнание? — повторил он.

— Мы изгнаны из Франции, как вы — из Англии, — отвечала она. — И мы так же страстно мечтаем о Париже, как вы — о Лондоне.

— Я? Но я не английский подданный, мадемуазель, — он улыбнулся. — Моя семья покинула Англию почти сто лет назад. Я — виргинец.

Она выглядела озадаченной. Её изящная ручка сделала лёгкий жест в направлении застывшего пейзажа за окном.

— Тогда, это… ваш дом? — спросила она.

— Виргиния, мадемуазель, — он всё улыбался, но голос стал твёрже, — действительно, мой дом.

Он подчеркнул последнее слово.

— А! Mon Dieu**! — воскликнула она. — Канада — изгнание для меня, самое печальное из всех.

— Гортензия, — сдержанно заметил месье де Божё, — имеет глупость думать, что больше никогда не увидит Францию.

Наступило молчание, казалось, сгущающиеся сумерки прогнали вместе свет и слова. Молодой виргинец сосредоточенно и спокойно смотрел на хрупкую иностранку подле великолепных клавикордов. Мысленно он сравнивал её с белыми и нежными вещами, что видел в своей жизни: белыми фиалками, морозными узорами на заиндевевшей траве, длинными лучами кристального лунного света, дрожащими в волнах Потомака, а ещё со снежными шапками, мерцающими на кронах огромных деревьев в девственных лесах, не знающих присутствия человека. Тёплые тона сияли на её янтарных локонах, в карих глазах, милом личике, тонкой шейке над белым мехом, но они словно затуманивались холодной чистотой, словно яблоневый цвет — сиянием луны.

— Вы не будете больше играть, мадемуазель? — спросил он, осторожно нарушая молчание.

Тонкие пальцы легли на клавиши из слоновой кости и эбенового дерева. Она заиграла торжественный гавот, глядя в окно, где зимний вечер опускался над водами озера Ле-Бёф.

Под звуки музыки месье де Божё заговорил.

— Это ваша первая остановка, месье?

Виргинец выпрямился.

— Нет, сэр, я останавливался в Венанго, где трое ваших соотечественников задержали меня, посеяв раздор среди моих индейцев.

Он говорил любезно, даже мягко, но всё с тем же, отличавшим его, видом спокойной уверенности в себе.

— У вас секретная миссия? — спросил месье де Божё.

— Вовсе нет.

— Можно о ней узнать?

Серые глаза безмятежно выдержали взгляд глаз карих.

— Конечно. Я приехал с посланием от губернатора Динвидди с просьбой об устранении трёх укреплений — Венанго, Форт Ле Бёф и Пресквиль, что вы построили на британской земле.

— На британской земле, — медленно повторил француз.

— Британской, — подтвердил мистер Вашингтон. — Долина Огайо и озеро Эри принадлежат Англии, сэр.

— Этот вопрос границ … — начал месье де Божё.

— Это не вопрос, а установленный факт, — парировал мистер Вашингтон с прежней безмятежностью. — Вы построили три крепости на британской земле, и должны удалиться, или же…

Француз перебил его.

— О! Угроза из Виргинии?

— Или же я приеду во второй раз, но не с письмом губернатора Динвидди, а с людьми губернатора Динвидди.

Месье де Божё резко встал. Молодой виргинец спокойно следил за ним.

Гавот закончился. Мадемуазель Гортензия повернулась к гостю.

— Вы ценитель музыки?

— Да, мадемуазель.

— Вы играете?

— Иногда, мадемуазель.

Он подошёл к клавикордам, ей бросилось в глаза, как он высок и атлетически сложен, и она поёжилась, словно он подавлял её.

— Сыграете? — спросила она, уступая ему место.

Он сел за клавикорды, посмеиваясь.

— Я зажгу свечи…

— Не надо, я могу играть и в темноте, — он улыбнулся ей.

Месье де Божё наблюдал за ним, не отрывая взгляд.

Мистер Вашингтон коснулся клавиш; он играл хорошо — достаточно хорошо для парижских салонов; слишком хорошо для мужчины, подумал месье де Божё.

— Что это? — спросила Гортензия.

— Английская песня…, — он прервал себя и продолжил другим тоном, — Это английская песня, слишком… очень старая, мадам, — «Лиллибулеро», так называется…

— А! Я знаю её, она против французов, так ведь?

— Против врагов Англии, мадам, — ответил он безмятежно.

— Она звучит с вызовом… триумфально…

— Ну, они победили, вы же знаете, — улыбнулся мистер Вашингтон. — Мы всегда побеждаем…

— Была битва при Фонтенуа, — вставил месье де Божё.

— Можете считать это поражением немцев, — холодно заметил виргинец.

Гортензия вздохнула, она отступила во мрак комнаты, подобная белой тени.

— Вы ненавидите мою нацию, месье, — сказала она с упрёком.

— Вы вне нации, — серьёзно возразил он, — разве снежинки или весенний цвет принадлежат какой-то одной стране?

— Но вы ненавидите французов? — настаивал месье де Божё.

— Я думаю, что я ненавижу французскую политику в Канаде, — примирительно ответил мистер Вашингтон.

Он поднялся во весь свой рост и поневоле смотрел на француза свысока.

— Ваши индейцы и ваши иезуиты не должны пересекать границу.

Гортензия слегка коснулась рукава своего соотечественника.

— Означает ли это войну? — спросила она со страхом.

— Возможно, — сказал месье де Божё.

— Думаю, — мягко заметил виргинец, — это будет воспринято так. Я слышал от троих французов в Венанго, что долина Огайо будет удержана.

— Именно так, — подтвердил месье де Божё.

Виргинец слегка приподнял свою красивую голову.

— Я рад, — сказал он просто. — Единственный способ разрешить этот спор — война.

Пока он говорил, медвежья шкура, что занавешивала вход перед дверью, отодвинулась в сторону, и вошёл Сен-Пьер. Он отрывисто спросил свечей, и его нежная дочь начала их зажигать, на каминной доске, на клавикордах, на круглом столике из тюльпанного дерева, где в голубых атласных футлярах лежало рукоделие из кружев и муслина.

Сен-Пьер подошёл к камину, в красно-золотой пещере которого пылали призрачные брёвна. В руке у него было письмо Динвидди, и он смотрел на мистера Вашингтона.

— Это требование — произвол, — сказал он.

— Произволом были ваши действия, — ответил виргинец. — Канада для французов, Америка для англичан. Вы, сэр, первые нарушили границу.

Сен-Пьер пристально посмотрел на него.

— Так за этим стоит Англия?

— Виргиния, — сказал мистер Вашингтон.

— А Англия?

— Губернатор Динвидди имеет все полномочия от правительства его величества, — отвечал виргинец. — Но нам и другим штатам не нужны подсказки от Британии, чтобы действовать. В настоящее время вы, сэр, имеете дело с нами. Что вы ответите Виргинии?

Француз улыбнулся.

— Я просил у вас отсрочки, но тогда я ещё не знал бесцеремонного содержания письма. Мой ответ тот, что я пока ничего не могу делать, только послать ваше требование месье Дюкену, губернатору Канады.

Мистер Вашингтон улыбнулся, на миг в его наружности словно прорвалась скрываемая страстность, но ответил он сдержанно.

— Какой ответ даст месье Дюкен?

— Вы знаете так же, как и я, месье, — сказал Сен-Пьер, слегка покраснев, — что Франция не возвращает то, что уже забрала.

— А то, чем Англия владеет, она не уступит, — не сдержался также и мистер Вашингтон. — Вам известно, чего можно ожидать от Виргинии.

— Ответ месье Дюкена будет послан губернатору Динвидди, — величественно произнёс француз.

— В таком случае, полагаю, моя аудиенция окончена, — ответил виргинец.

— Вы не останетесь к ужину? — робко спросила Гортензия.

Он повернулся к ней с мимолётной улыбкой.

— Мадам, я должен возвратиться в Ричмонд без промедления. Джентльмены, — он объединил обоих офицеров в лёгком поклоне, — более я вас не задерживаю.

Месье де Божё усмехнулся, а месье Сен-Пьер серьёзно ответил:

— Как пожелаете.

Его дочь содрогнулась.

— Это означает войну, я так думаю, — сказала она.

Мистер Вашингтон склонился над её рукой, которую она протянула ему, и поцеловал её.

— Не надо ненавидеть меня за то, что я только выполнял своё задание, — сказал он. — Прощайте.

Он чистосердечно улыбнулся месье де Божё, который снова усмехнулся, и последовал за старшим мужчиной в комнату, где его плащ, шапка и перчатки лежали на ветхом кресле.

Он набросил свой меховой плащ. Он казался довольным, даже обрадованным, несмотря на внешнюю сдержанность.

Месье Сен-Пьер проводил его до двери.

— Да сохранит нас Бог от кровавой войны, — сказал он.

— Да сохранит нас Бог от негодного мира, — был ответ.

Он спустился по тёмным грубым ступеням. Внизу его ожидал человек с усталым, но энергичным лицом, он раскачивал свои перчатки из медвежьей шкуры за длинные алые кисточки.

— Мистер Джист — Кристофер Джист, — заговорил виргинец тихим взволнованным голосом, — они отказались! Мы едем домой немедленно, мистер Джист!

Французский слуга отворил для них дверь. Мистер Вашингтон оглянулся на Сен-Пьера, что стоял внизу лестницы, приподнял шапку, и вышел в колючий бесцветный вечер, перетекающий в ночь.

Индейцы и лошади с седельными сумками были скоро готовы к отъезду на маленьком дворе бывшей фактории, что теперь служила французской крепостью. Молодой виргинец, его проводник, его старый учитель фехтования Ван Брам, четверо слуг и индейский эскорт вскочили в сёдла и покинули Форт Ле Бёф.

На фоне огромного серого неба вздымались огромные деревья, некоторые голые, другие с тёмной листвой, засыпанной снегом, в ледяном ветре чувствовалось дыхание огромных снегов. Над тёмной громадой озера возник силуэт дикой птицы и растаял в ночи.

Кристофер Джист поднял воротник. Ни он, ни кто-либо другой из маленького отряда никак не прокомментировал тот факт, что им пришлось тронуться в путь без отдыха, и на ночь глядя. Индейцы были, скорее, довольны. Для них не существовало понятия вооружённого перемирия, и они не желали принимать никаких благ из рук французов, на которых смотрели как на своих естественных врагов, полагаясь в общении с ними лишь на свои томагавки.

Выносливые лошади уже повернули в огромный лес, дорога через который была известна лишь Джисту и краснокожим. С потемневшего неба медленно начали падать хлопья снега, после краткого затишья на закате снова начиналась буря.

— Будем драться с Канадой? — спросил Ван Брам.

Глаза мистера Вашингтона сверкнули так же ярко, как бриллиантовая застёжка на его шейном платке, что виднелась сквозь меха.

— Если зависит от меня, то будем, — ответил он.

Примечания:

* сахем — титул вождя, существовавший в ряде индейских племён в США и Канаде.

** Mon Dieu! (французский язык) — Боже мой!

Глава 1. Уильямсбург

Две леди покупали тафту в магазинчике напротив старого правительственного здания в Уильямсбурге. Низкое помещение с полками на стенах разделялось длинным прилавком, отполированным за долгие годы использования, в нём было прохладно и довольно темно, но за ромбами окна виднелась улица, залитая весенним солнцем, которое ярко освещало дома в голландском стиле из красного кирпича с белыми линиями цементного раствора, здание правительства и купол на нём, увенчанный кованым железным флюгером.

Муслиновые платья и атласные накидки обеих леди струились красивыми складками, кипы таффеты* — лиловой, розовой, белой и цветной — громоздились на прилавке перед ними; в этот момент они не смотрели на материю, но не сводили глаз со старого торговца; их лица под соломенными шляпками и его высохшее лицо под белым париком имели одинаковое выражение интереса и тревоги.

— Я слышал сегодня, мадам, — сказал галантерейщик, обращаясь к младшей леди, — что мистер Фрай и мистер Вашингтон отправляются в долину Огайо, чтобы строить форт — с приказом противостоять любому, кто захочет помешать им — и это, по-моему, означает войну, мадам.

— Ах, нет, нет! — отвечала хорошенькая покупательница, качая золотоволосой головой. — Я в это не верю, не поверю никогда!

Тут вмешалась другая леди.

— Думаю, война будет, Сара, раз мистер Вашингтон туда едет.

— Вы его знаете, мадам? — спросил торговец.

— Я его встречала, — отвечала она, — в Доме правительства. Уверена, он настроен решительно.

— Но зачем ему хотеть войны, Марта? — возразила Сара Милдмей.

— Потому что война — это единственный достойный выход из положения, — отвечала её спутница. — Французы бросили нам вызов, ты читала в новостях о том, как провоцирует генерал Дюкен.

— Ай, мадам, — встрял старый торговец, — но губернатор Динвидди ничуть не уступает — он написал в Каролину, Мэриленд, Нью-Йорк, и вот только этим утром я видел, как идут добровольцы из Мэриленда, четыре сотни, мадам.

— Но у них миролюбивые цели, — настаивала мистрис Милдмей.

— Мистер Вашингтон должен занять факторию в Миллз-Крик, — с улыбкой сказала Марта Дэндридж, — и все форпосты в Аллегейни. Не скажешь, что цели такие уж миролюбивые.

— О-ля-ля, Марта! Можно подумать, ты хочешь войны, — с упреком воскликнула другая, — и заодно орду индейцев и иезуитов, что явятся сюда, в Виргинию.

— Чтобы этого не случилось, губернатор Динвидди и посылает силы, — улыбнулась Марта. Улыбка у неё была прелестная, от которой на щеках, нежных как розовый бутон, появлялись ямочки.

— Главой экспедиции должен бы быть мистер Вашингтон, — заметил галантерейщик, машинально разглаживая лиловую таффету перед собой, — а не мистер Джошуа Фрай. Семья мистера Вашингтона самая почитаемая в Виргинии…

— Он слишком молод, — возразила Сара Милдмей.

— Нет, — живо сказала Марта, в глазах её сверкнули искры. — Не поэтому, а потому что мистер Фрай англичанин и у него университетское образование. У нас тут быть англичанином считается за преимущество.

— Ах, это звучит не слишком верноподданнически, — засмеялась мистрис Милдмей.

— Возможно, но когда те, кому ты подчинён, находятся так далеко…, — она склонилась над тканями, чтобы отвлечь внимание от своих покрасневших щёк и резкого тона, и замять тему. — Политика политикой, но мы должны выбрать тебе материю на платье. Мистер Сондерс теряет из-за нас время.

Мистрис Милдмей обратила голубые глаза на ткани.

— Правда, всё это не стоит того, чтобы отвлекаться от нашего дела.

Изящными белыми ручками в кружевных митенках она приподняла жёлтую таффету оттенка примулы, вышитую веночками голубых и розовых цветов.

— Прямиком из Парижа, мадам, — сказал старый торговец с ноткой гордости. — Я слышал, что шлейф королевы был из такой точно ткани, когда она была в опере в последний раз.

— Приемлемая ли цена? — с сомнением спросила Сара.

— Два пистоля за ярд, мадам, в Париже продают дороже.

— Думается, это достаточно дёшево, — сказала Марта Дэндридж, — но слишком броско, такая ткань привлечёт больше внимания, чем сама мистрис Милдмей.

Сара сдержанно согласилась.

— То, что подходит королеве Франции, для меня слишком роскошно. Мне бы хотелось розово-голубой дроблёный шёлк. На прошлой неделе вы продали миссис Кейпел очень хорошенький образчик, выглядит так, как будто это табинет**.

— Это был сарценет***, мадам. Дроблёный шёлк не продаётся в этом сезоне. Мантуя****, сшитая из такого, ниспадает более элегантными складками.

— Прекрасно подойдёт для ухода за скотом, — заметила Марта. — Я прямо рекомендую тебе, Сара, — представь, с воланами из серебристого шёлка и дрезденским фартуком*****.

Мистрис Милдмей задумалась.

— Всего лишь пистоль за ярд, — сказал мистер Сондерс, разворачивая поблёскивающий рулон сарценета, который наблюдательный подмастерье предусмотрительно ему подал.

— Восемнадцать ярдов, самое большее, — сказала Марта с деловым видом, — и два ещё, на всякий случай, — это выгодное приобретение, моя дорогая.

— Что ж, отложите для меня этот, мистер Сондерс, — сказала Сара.

Торговец шёлком отвесил поклон.

— А у мистрис Дэндридж какие пожелания? — спросил он.

— Я бы потратила несколько пистолей, сэр, на шёлк, износостойкий, для капуцина******, сдержанного оттенка, мистер Сондерс, чтобы носить в Ричмонде.

Старик шёпотом отдал приказ, и аккуратный незаметный паренёк убрал таффету и выложил несколько рулонов шёлка; после недолгого совещания и размышления Марта выбрала тёмно-красный шёлк для капуцина, и белый — на его подкладку.

Закончив, таким образом, покупки, леди вздохнули с облегчением; повинуясь ещё одному приказу хозяина, подмастерье принёс бутылку вина, два изящных бокала и миндальное печенье, которые любезный мистер Сондерс и предложил своим покупательницам.

Сара Милдмей, потягивая «Сиракюз» *******, вновь вернулась к теме предполагаемой войны с Канадой. Мистер Сондерс, внимательно следя за тем, как складывались и уносились кипы дорогого шёлка, сарценета, таффеты и атласа, отвечал слегка рассеянным тоном:

— Мы не можем позволить себе войны, мадам.

— Точно так же, как и Канада, и Франция, — воскликнула Марта Дэндридж, вставая. — Бывает такой мир, мистер Сондерс, что обходится дороже войны.

И поклонившись с милой улыбкой, она взяла Сару Мидлмей под руку, и обе покинули магазин.

Из Дома правительства, в котором помещались редакция новостей, почтамт, другие присутственные места, в это время выходили люди, многие из них приветствовали обеих леди, которые, в своих светлых муслиновых платьях, напоминали собой букеты нежных ярких цветов. Два джентльмена приветствовали их с особой галантностью и, казалось, выказывали желание вступить с ними в разговор, но Марта Дэндридж прошла мимо, не взглянув на них. Однако мистрис Милдмей задержала взгляд на этих рослых джентльменах, что стояли на ступенях Дома правительства, освещённые солнцем, улыбаясь и сняв шляпы.

— Это мистер Конвей и мистер Куртис, — сказала она. — Весьма достойные джентльмены.

— И это причина для нас остановиться и заговорить с ними? — с улыбкой спросила Марта.

Сара сдержанно ответила:

— Причина, не хуже любой другой, дорогая. Будь это мистер Вашингтон…

Марта перебила её.

— Мистер Вашингтон обладает качествами… — она покраснела.

— Но он не так богат, как мистер Куртис, — Сара поджала губы, — хотя, я слышала, у него есть собственность в графстве Стаффорд.

— О, Боже мой! — вскричала Марта. — Что же это?

— Достаточная собственность, — ответила Сара с умудрённым видом. — Видала ли ты его после его возвращения из Форта Ле Бёф?

Старшая леди ответила довольно торопливо.

— Дважды в Бельвуар, у милорда Фэрфакса, затем, когда ты ещё не приехала в Уильямсбург, мы поехали на плантацию капитана Лоренса на Потомаке, где они обычно живут с матерью, — какая она милая! Капитан Лоренс был волонтёром при адмирале Верноне в последней испанской войне, поэтому он назвал свою плантацию Маунт-Вернон…

— А! — сказала Сара, не очень заинтересованная. — А ты увидишь его до его отъезда в Виргинию?

— Увижу… Кого?

— Что за невинный тон! Мистера Джорджа Вашингтона, конечно!

Марта ответила с деланной непринуждённостью, но не очень уверенно:

— Нет, ведь они уезжают завтра, а мы с ним едва знакомы.

— О-ля-ля! Едва знакомы! — вскричала Сара.

Дом Марты Дэндридж находился в уединённом сквере, среди других тёмно-красных домов в голландском стиле, к которым вели двойные пролёты низких каменных ступеней.

Деревья были пересажены из лесов и осеняли своей красой тихий, приятный городок, а здесь, среди тёмных домов, возвышались платан, всё ещё без листьев, шеллбаркский гикори и красный клён, уже начинавший зацветать пурпурными цветами, предвестниками листьев.

В маленьком сквере была разлита аура спокойствия, мира, элегантной утончённости. Дома, с их зелёными ставнями и дверями, украшенными портиком, казались такими чинными, что прохожие невольно понижали голос, переставали громко смеяться и замедляли шаги в этом царстве почти монастырской безмятежности.

Это был уже пригород, овеваемый ветрами, что несли с собой ароматы обширных лесов и равнин, а сейчас, с пробуждением весны, впечатление того, что дикая природа находится на расстоянии вытянутой руки от этого уголка цивилизации, удесятерялось.

На красном клёне сидел пересмешник; Марта Дэндридж невольно вздрогнула, поднимаясь по ступеням своего дома; необъяснимое, горько-сладкое чувство охватило её среди атмосферы красоты и меланхоличности, что окружила её со всех сторон. Сара Милдмей тоже не осталась равнодушна при виде тихого сквера с зацветающими деревьями, над которым раскинулась огромная арка голубого неба, мерцающего тихим золотистым светом.

— Как приятно теперь в Уильямсбурге, даже не хочется возвращаться в Дамфрис, — заметила она, когда они вошли в дом.

Хозяйка дома, казавшегося необитаемым и застывшим как во сне, улыбнулась, но промолчала.

Обе вошли в затенённую столовую, за которой следовал зал.

— Как ты тиха и молчалива! — воскликнула Сара, с любопытством разглядывая Марту.

Та вздрогнула, словно проснувшись.

— Неужели надо всё время болтать? — заметила она с лёгкой улыбкой.

В дверь постучали, и вошла служанка.

— Мадам, — обратилась она к Марте. — Наверху вас ожидает джентльмен.

Марта побледнела.

— О нет, он ожидает моего отца, — поправила она девушку.

— Нет, мадам, он ожидает уже час и хочет непременно вас видеть.

Марта то краснела, то бледнела.

— Зачем было оставлять его ждать? — сказала она.

— Дорогая, ты даже не спросишь его имени? — лукаво спросила Сара.

— Ну конечно! — смутясь, ответила мистрис Дэндридж. — Кто это, Энн?

— Мистер Вашингтон, мадам, Джордж Вашингтон. Наверно надо говорить «генерал», ведь он отправляется на войну с французами.

— Вот ещё нашлась пожирательница огня! — воскликнула Сара. — Уже предвкушает, как они вернутся домой со скальпами, привязанными к поясам. Бестолковая девчонка, кто тут говорит о войне? Мы все молимся о мире!

Затем, видя, что Марта стоит неподвижно, она спросила:

— Ты не поднимешься к нему, дорогая?

Марта приложила руку к сердцу.

— Я не ожидала… должна ли я… Ты пойдёшь со мной, Сара?

— Ну нет!

Марта Дэндридж перевела взгляд на Энн.

— Скажи мистеру Вашингтону, я сейчас приду.

Примечания:

* таффета — легкая гладкая ткань с глянцевым блеском, часто используемая для подкладки одежды

** табинет — материя рода поплин

*** сарценет — тонкий подкладочный шёлк

**** мантуя — платье на упругом каркасе

***** дрезденский фартук — кружевной фартук, выполненный в лоскутной технике

****** капуцин — плащ с капюшоном

******* «Сиракюз» — розовое сухое вино

Глава 2. Гордость Марты Дэндридж

Марта вошла в уединённую комнату с тактичной медлительностью и тихо прикрыла за собой дверь.

— Добрый день, мистер Вашингтон, — сказала она вежливо.

Он стоял у окна, глядя на ветви красного клёна. Ей пришло в голову, что она могла бы увидеть его с улицы, если б подняла взгляд выше, любуясь пурпурными цветами. Также она подумала, что, по странному наитию, она и тогда предчувствовала, что он ждёт её.

Она присела на полосатый диван и сложила руки на коленях, оборки белых муслиновых юбок покрыли полированный деревянный пол, тёмные, обшитые панелями стены подчёркивали мягкий розовый блеск её накидки, зеркало позади отразило длинные тёмные локоны, схваченные фиолетовой бархатной лентой, и малиновые шёлковые розы на её широкополой соломенной шляпке.

Мистер Вашингтон отвернулся от окна и смотрел на неё, положив руку на спинку старинного позолочённого стула, на парчовое сиденье которого пошло свадебное платье, что принадлежало бабушке Марты, а сама ткань была изготовлена в Италии и продавалась на лондонской Бирже за пять гиней ярд.

Марта упорно, не поднимая глаз, смотрела на его руку, запястье которой скрывалось под белым кружевом, выглядывавшим из-под тёмно-синего обшлага с хрустальными пуговицами.

— Почему вы не присядете? — сказала она. Она выглядела очень спокойной.

— Я лучше постою, мистрис Дэндридж, — ответил он. — Мне так будет легче говорить.

Она не ответила, по-прежнему глядя на его изящную правую руку, которой он опирался на спинку стула.

— Губернатор Динвидди, — продолжил он тихо и медленно, — назначил меня помощником капитана Джошуа Фрая в его экспедиции, цель которой -построить и защищать укрепления в долине Огайо.

— Знаю, — сказала она. — Я поздравляю вас, сэр.

— Мне выпал шанс, — ответил он просто. — Я немного знаю эту местность и могу быть полезен.

Она подняла глаза на его лицо и тут же отвела. Хотя она прекрасно помнила его лицо, каждый раз, когда она видела его, что-то в нём удивляло её, как будто она видела его впервые в жизни. Её мимолётный взгляд отметил его ярко-голубой шейный платок, рисунок кружев, пудру на волнистых волосах.

— Вы пришли попрощаться, мистер Вашингтон, — сказала она. — Это очень любезно с вашей стороны.

— Завтра мы отправляемся в Миллз-Крик, — ответил он, уклоняясь от прямого ответа на её реплику. Он подошёл к камину, на котором, в большом чёрном керамическом китайском кувшине, стояли древесные лилии. — Больше всего на свете я хотел повидать вас, прежде чем уеду из Уильямсбурга. Я приехал верхом из дома в надежде увидеть вас.

Он подошёл к ней ближе, и её сердце подскочило в груди при звуке его изменившегося голоса.

— Поверьте, — продолжал он, — я не мог бы спокойно уехать, не повидав вас.

Она смотрела на пол, бледная, неулыбающаяся.

— Но сейчас, — в его голосе прозвучала новая нота горечи, — я жалею, что пришёл.

Она приподняла голову, но всё ещё не смотрела на него.

— Почему же? Разве я оказалась нелюбезна? — спросила она нетвёрдым голосом.

Хотя он стоял спиной к свету, а она смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы, она не могла не заметить, как блестят его глаза.

— Я бы и не пришёл, — сказал он, мрачно разглядывая лилии, — если б я знал наверняка, что вернусь.

Она затаила дыхание и поглядела в окно, на сияющий отражённым солнечным светом свинцовый флюгер соседнего дома, четко выделяющийся на фоне пронзительно синего неба, и на клён, усыпанный цветами, напоминавшими капли крови.

— Да, — сказала она, — мы можем и не увидеть вас снова в Ричмонде. Но такая смерть — прекрасна, она лучше, чем постыдное бездействие, мистер Вашингтон.

— Я не рождён для бездействия, — ответил он просто и быстро добавил, — почему вы не смотрите на меня, мистрис Дендридж?

Она покраснела, муслин её платья затрепетал, она гордо подняла голову.

— Я… я смотрю на вас, — пролепетала она и храбро устремила взгляд больших распахнутых глаз на его смуглое взволнованное лицо. Он мог теперь вполне видеть её бледную, словно прозрачную, красоту, в которой она сама себе не отдавала отчёта.

— Почему вы так говорите? — произнесла она с достоинством. — Это довольно странное замечание, мистер Вашингтон.

Несмотря на это гордое возражение, она снова отвела взгляд, устремив его на синее небо за окном, словно в поисках спасения.

— Простите, — сказал он неуверенно. — Просто я… я хотел напомнить, что… но у меня нет права… никакого права быть здесь, занимая ваше время.

— Разве я жалуюсь? — слабо возразила она.

— Вы всегда были добры ко мне, — продолжал он, — боюсь, что я злоупотребляю вашей добротой, являясь сюда к вам с разговорами.

— Вовсе нет, — сказала она ещё тише.

— Из-за вашей великой доброты, — пробормотал он, — мне ещё труднее…

Он вдруг так стремительно подвинулся к ней, что она непроизвольно отшатнулась, ей показалось, что он собирается сесть на диван рядом с ней.

— Мистер Вашингтон, — смутясь, сказала она, — не откроете ли окно, пожалуйста?

Волна краски залила его лицо, от края мехеленского* шейного платка до напудренных волос.

— Прошу прощения, — сказал он и тут же отошёл.

— Ах, ничего, здесь так душно, — поторопилась она сгладить неловкость.

Он распахнул створки окна, впуская благоухающий воздух мирной маленькой площади.

— Вы не должны очень уж сердиться на меня, — смиренно начал он, — за это вторжение. Я лишь зашёл попросить вас пожелать мне доброго пути. Пожелаете ли вы?

— Да, от всего сердца.

Он поклонился.

— Вы забудете эти слова, мистрис Дэндридж, но я буду их всегда помнить.

Она не ответила, поднялась и официально с ним попрощалась. Затем снова опустилась на диван и сидела в молчании, пока он шёл к двери, мучительно осознавая свою невозможность выразить, выплеснуть всё то, что бушевало сейчас в её сердце. И ведь он может никогда не вернуться, а она сидит тут, словно бездушная кукла, и молчит…

Пересмешник за окном издал резкий вскрик, и Марта вскочила.

— Мистер Вашингтон! — закричала она. — Вернитесь!

Он тут же вернулся. На миг Марта снова оробела, но затем подумала о том, как будет жалеть всю оставшуюся жизнь, если промолчит сейчас.

— Я должна сказать вам, — она старалась говорить твёрдо, — что все мои мысли, мои лучшие пожелания будут с вами в этом… этом путешествии.

Она овладела собой. Почему должна она стыдиться высказать то, что лежит у неё на сердце? Она смело продолжила:

— Для вас это великолепный шанс. И для Виргинии тоже. Я рада, что мы поступаем так, а не иначе. Я счастлива, что мы защищаем свою землю. Вы подразумеваете, что будет война. Я правильно поняла вас?

Он посмотрел на неё очень серьёзно.

— Правильно.

Повисло молчание. Она отошла к камину, опустив голову. На глаза её упала тень от полей шляпы, древесные лилии коснулись её поникших плеч, покрытых кружевами.

Мистер Вашингтон снова заговорил.

— Война — единственный выход. Канада должна быть нашей.

— А губернатор Динвидди посылает так мало людей! — откликнулась Марта.

— Да, силы у нас небольшие, но британское правительство не слишком великодушно, и мы не осмеливаемся лишить Виргинию её мужчин.

Она заметила с радостным возбуждением, что, говоря «мы», он как бы включает себя в число правителей этого края, вершителей его судеб.

— Я завидую вам, — сказала она.

Он подошёл ближе и остановился рядом.

— Я — никто, — ответил он сдержанно. — У меня есть всё, чтобы действовать…

Марта отвернулась и вытащила одну из древесных лилий из черного кувшина.

— Действие должно быть… прекрасно, — задумчиво сказала она.

Он ответил со страстной серьёзностью:

— Да, но можно проиграть или преуспеть, лишь для того, чтобы обнаружить, что твоя надежда — тщетная.

Марта, задрожав, не спускала глаз с лилии.

— О какой надежде вы говорите?

— Этого я пока не могу сказать вам.

Белые пальцы сжали зелёный стебель с такой силой, что сломали его, а головка лилии поникла и склонилась на бурно вздымавшуюся грудь, в то время как Марта обратила взор на пылкое лицо человека, стоящего рядом.

В открытое окно вплывали странные волшебные ароматы, странные волшебные звуки птиц, шёпот листвы, какое-то непостижимое дуновение, что исходило от облаков, проносящихся за старым свинцовым флюгером дома напротив. Вся комната наполнилась волшебством, как закатным золотым светом, мерцающим на стенах, полу и потолке, на фигурке женщины, прижимающей лилию к чёрному бархатному банту на груди, свободные концы которого спадали на муслин её струящегося платья, расплескавшегося вокруг неё.

— Но вы можете сказать мне… пожалуйста, скажите.

Она увидела, что он побледнел и задрожал.

— Я уже сказал вам, я — никто, — его голос прозвучал хрипло.

Она не сводила с него глаз, и ей казалось, что он словно растворяется в волнах золотого света, заливающего комнату.

— Но я тоже… никто.

Он взглянул на неё, его переменчивые серые глаза казались сейчас почти чёрными.

— Что вы хотите сказать? — спросил он, подавшись к ней и положив руку на сердце.

— Ведь я же позвала вас назад, — шепнула она.

Так как он молчал, ужасный стыд охватил её. Из бездны унижения она поднялась, поддерживаемая горькой гордостью.

— Позвала вас, — повторила она другим тоном. — Но вы должны простить меня, да, простить мне эту причуду…

— Причуду? — переспросил он.

— Конечно, — хладнокровно продолжила она. — Причуду, просто-напросто каприз, которому нет оправдания, мистер Вашингтон.

Он сильно побледнел, и она, чья гордость страдала, испытала почти удовольствие, видя, что, в свою очередь, задела его гордость.

— Ваш приход для нас честь, — продолжала она говорить тем более лёгко и непринуждённо, чем горше был её стыд за себя. — Отец должен сейчас прийти. Не желаете ли прохладительных напитков?

— Благодарю, нет, — ответил он столь же непринуждённо. — Прощайте, мистрис Дэндридж.

— Прощайте, — ответила она, сама удивляясь равнодушию, с которым говорила.

Во второй раз пошёл он к двери, открыл её, помедлил, и оглянулся.

— Но ваши наилучшие пожелания, они со мной, да?

Она ответила любезной улыбкой.

— О, конечно, мистер Вашингтон! Как и со всеми виргинцами.

Дверь затворилась, он ушёл.

Лилия упала из пальцев Марты, рука поднялась к горлу. Она стремительно повернулась к окну с одной мыслью — увидеть его ещё раз. Она услышала, как хлопнула входная дверь. Ещё секунда напряжённого ожидания, и она увидела, как высокая фигура в тёмно-синем плаще пересекла площадь, мелькнула в лёгкой тени деревьев, быстро удаляясь. Ещё мгновенье, отмерянное ходом позолоченных часов на стене, и он пропал из виду, площадь опустела, как опустели её сердце и жизнь.

Всё кончено. Он так и ушёл. Она заставила себя говорить, но случилось невероятное: он не ответил ей.

Она чувствовала, что отвергнута. Борясь с чувством жгучего сожаления и, одновременно, ужасной потери, она спрашивала себя, удалось ли ей обмануть его, заставить поверить, что он ей безразличен, или же нет?

Она заметила упавшую лилию, машинально подняла её и вернула в сосуд. Тут она заметила, что стебель сломан и покраснела от стыда. Она сама, как этот стебель, — сломана и отброшена. Кто же поможет ей? Бережно поднимет и вернет в круг таких же, как она, где она сможет спрятать свою рану, подобно тому, как лилия прячет свою среди стеблей и листьев других цветов.

Она подошла к красному лакированному столику у окна, взяла лист бумаги и написала письмо.

Примечание:

* мехеленского шейного платка — Мехелен, или Малин — город в Южных Нидерландах, теперь в Бельгии

Глава 3. Признания

Перед рассветом Сара Милдмей внезапно проснулась, в комнату вползал холодный свет, и она удивилась, что же разбудило её. Она прислушалась и пришла в лёгкий ужас, так как различила звуки рыдания.

Через мгновенье она связала эти звуки с Мартой, которая весь предыдущий вечер была лихорадочно весёла, и очень сдержанно говорила о визите мистера Вашингтона, несмотря на то, что Саре очень хотелось узнать подробности.

Мистрис Милдмей, чьё сочувствие и любопытство были возбуждены в равной мере, выпрыгнула из постели, накинула на себя хламиду из тонкого голубого муслина, сунула ноги в белые замшевые шлёпанцы, вышитые индейским узором из бисера, вышла из комнаты и поскреблась в соседнюю дверь.

Так как ответа на этот робкий стук не последовало, она повернула ручку и вошла.

Спальня Марты выходила на восток, и Сару на миг ослепил голубой поток света, что затоплял всю комнату, беспрепятственно врываясь через два большие, распахнутые настежь окна. Впечатление пространства, утопающего в серебре и лазури, ещё усиливалось благодаря янтарному свету лампы под абажуром, расписанным китайским иероглифами, на столике у кровати с белыми занавесями и смятыми простынями.

Марта, с неприбранными волосами, сидела за столиком на низком стульчике, сложив руки на коленях, и смотрела в окно с каким-то потерянным видом.

— Ох, Марта! — воскликнула Сара.

Марта вздрогнула, встала и прижала к бледным губам перекрученный мокрый носовой платок.

Сара тоже побледнела и подошла ближе.

— Я слышала, что ты плачешь, Марта, дорогая.

— Пожалуйста, уходи. Со мной всё в порядке, — пробормотала Марта, отворачивая залитое слезами лицо.

— Нет, не всё в порядке, — возразила другая девушка, схватив её за руку. — Ты проплакала всю ночь, и всё из-за мистера Вашингтона!

— Как ты можешь говорить такое! — вскричала Марта. Она снова села и закрыла глаза платком.

Сара опустилась на колени рядом с ней и прижала её руку к своей щеке.

— Расскажи мне всё, моя бесценная! Что он сделал, этот негодяй? О, как я его ненавижу!

Марта не разжимала губ, но и не отнимала руки, которую Сара осыпала поцелуями, продолжая нежно её уговаривать.

Наконец, Марта отняла платок от глаз и снова устремила взгляд в окно. У неё уже не было сил сопротивляться.

— Ты узнаешь всё в три слова, — сказала она невнятно. — Я люблю его. Вот так, девочка моя. Я его люблю.

Сара широко раскрыла голубые глаза.

— Так я и знала! — воскликнула она простодушно.

Марта повернулась к ней и с горечью заговорила:

— Ты знала? Полагаю, не только ты, весь город это знает. Моё несчастье написано у меня на лице большими буквами.

Саре показалось, что Марта хочет вскочить и убежать, поэтому она крепко схватила её.

— Прости, Марта, но кто ещё, кроме меня, поговорит с тобой откровенно?

— Да, я плакала. Эти слёзы — последняя дань моему безумству, которое теперь в прошлом.

— Он вернётся… — прошептала Сара.

— Может быть. Но только не ко мне, к какой-то другой женщине, возможно, но не ко мне!

Она вырвалась из рук Сары и склонилась к ней, положив ей руки на плечи.

— Разве не понимаешь? Он безразличен ко мне!

— Ох! — выдохнула Сара и затем убеждённо сказала. — Но это не может быть правдой, это какая-то ошибка, недоразумение, о которых мы читаем в романах.

Марта покачала головой.

— Не ошибка, поверь. Я и представить не могла, что могу быть унижена так, как это произошло со мной. Я ведь думала… мне казалось … — её гордая голова поникла. — Я думала, вчера он пришёл, чтобы сказать мне, что хочет, чтобы я… он не сказал… — она ещё ниже опустила голову. — Я позвала его назад!

Она в отчаянии ломала пальцы.

— Я сказала, — продолжала она глухим голосом, — «вернитесь»! Я сказала, что он может говорить. Я смотрела на него, он мог читать моё лицо как открытую книгу. Я протянула ему своё сердце на ладони.

Она помедлила и ударила себя в грудь.

— А он стоял и молчал. И вот он ушёл, зная, что Марта Дэндридж предлагала ему себя. Наверно, он смеялся надо мной, хотя я смогла — надеюсь — сделать вид, что это не так, что он неправильно меня понял.

— Да нет же! — воскликнула Сара в сильном беспокойстве. — Наверняка, всё было не так, а ты сама неправильно поняла. Я же видела, как он смотрит на тебя, здесь нельзя ошибиться. Да он бы не осмелился, зная, кто ты, и кто он.

— А кто я? — быстро спросила Марта. — Мы, женщины, слишком часто переоцениваем себя. Ну, кто я, скажи?

— Марта, Марта, успокойся и взгляни на всё здраво! Ты — одна из самых богатых наследниц в Уильямсбурге. За тобой ухаживает мистер Кастис, очень состоятельный человек. А он? Младший сын! Бывший землемер милорда Фэрфакса. Что у него есть? Плантация на Потомаке.

— Он — тот человек, — возразила Марта с загоревшимися глазами, — которого из всех выбрал губернатор Динвидди, чтобы послать в Форт Ле Бёф.

— Ах, дорогая, тебе не нужно защищать его передо мною. Я знаю, что ты думаешь о нём как о герое. Так и должно быть. Но постарайся представить, каков он в своих собственных глазах, и что сказал бы твой папа, узнав, что этот молодой человек просит твоей руки.

— Если б он действительно любил меня, он не задумывался бы об этом.

— Но мужчины задумываются об этом, — печально ответила Сара. — В этом разница между нами. Когда женщина любит, она забывает свою гордость, ей неважно, что скажут или подумают люди. Нам трудно понять, что гордость мужчины в подобной ситуации лишь возрастает. Женщина способна отдать всё за ничего, лишь бы быть рядом, помогать, бороться вместе. Но мужчина не таков! Он хочет прийти победителем, успешным, богатым, почитаемым. Он хочет сказать, вот я! вот то, чем я владею! вот то, что я могу сделать! И ты, прекрасное беспомощное создание, можешь прийти и разделить со мной мою славу и мой блеск!

Марта подняла голову и устремила утомлённый, застланный слезами взор на рассвет за окном, который из опалового делался ярко-розовым.

Сара поднялась и погасила ненужную лампу.

— Я думаю, — сказала она тихо, — что мистер Вашингтон чувствует именно так. Он выжидает, Марта.

Марта устало махнула рукой.

— Нет, — безжизненно сказала она, — нет, нет…

— Подожди до его возвращения, — настаивала Сара. — Подожди, когда он вернётся с успехом, фаворитом губернатора Динвидди.

— Он может вообще не вернуться, — ответила Марта. — Или же вернётся не ко мне, как я и сказала тебе.

Она поднялась и взглянула на фарфоровые часы на камине.

— Сейчас они должны покидать Уильямсбург, — сказала она. — Покидают Уильямсбург, покидают Виргинию, уходят. Почему я не мужчина и не ухожу вместе с ними!

Сара обняла её стройную фигуру. Девушки застыли, прильнув друг к другу, в свете разгоравшегося с каждой минутой всё ярче солнца.

— Никогда больше не упоминай об этом, — сказала Марта, спрятав лицо на плече подруги. — Это всё в прошлом, умерло и похоронено в глубине сердца. Обещай молчать, дорогая!

— До его возвращения, — прошептала Сара.

Марта вздрогнула.

— Нет, нет! Всё уже произошло, всё кончено. Если я увижу его в будущем, он будет мне… незнаком.

— Но почему, дорогая?

— Ты знаешь, почему.

— Но ты неправа. Ты делаешь несчастной себя и несчастным его.

Марта высвободилась из её объятий.

— Я прекрасно знаю, что я делаю, — сказала она почти строго. — И я права. Если б ты не пришла сегодня, ты никогда б не узнала моей тайны. Ты должна поклясться, что не предашь меня. Лучше всего, забудь обо всём!

— Я клянусь, что не предам! — жалобно сказала Сара. — Я возвращаюсь в Дамфрис, и у меня не будет искушения вновь заговорить с тобой об этом. Но разве я и написать не могу о нём?

— Не можешь.

— Но, Марта, ты же не сердишься на меня?

— Я не сержусь, — глаза Марты снова наполнились слезами, она упала на стул и сказала с усилием: — Есть ещё кое-что, что я должна сказать тебе.

— Что же? — с испугом воскликнула Сара.

— Чтобы ты не сомневалась больше, что всё умерло и похоронено.

Марта отбросила волосы от лица, которое выглядело болезненным и бледным.

Солнце поднялось над крышами домов в окне напротив, и его лучи скользнули в изящную спальню.

— Я вчера написала мистеру Кастису, — продолжала Марта твёрдым голосом, — что я согласна стать его женой.

Глава 4. Грейт-Медоуз

Стоял конец мая.

Сорок виргинцев отправились возводить форт у слияния Огайо и Аллегани; французская артиллерия заставила их отступить, после чего французский командующий воздвиг форт на этом участке, названный Форт Дюкен в честь губернатора Канады.

В результате подобного афронта мистер Вашингтон — теперь уже капитан колониальных сил — выдвинулся из Александрии, где Джошуа Фрай ожидал подкреплений под эгидой Британской Короны не только из Виргинии, но и из Нью-Йорка, Нью-Джерси, Пенсильвании, Мэриленда, а также Каролины и Массачусетса.

Капитан Вашингтон, с отрядом в сто пятьдесят человек и небольшой группой дружественных индейцев, проходил тем же маршрутом, что и несколько месяцев назад в Форт Ле Бёф; к концу мая он достиг Грейт-Медоуз, на Югиани, вблизи канадской границы. Здесь он встал лагерем и стал ждать.

Он ждал, что ему бросят вызов, а, может быть, атакуют, и у него было очень мало надежды на помощь и вообще на хотя какое-то действие Фрая, которого он оставил на берегах нижнего Потомака в плохом состоянии из-за болезни; но, как бы ни был мал его отряд, и как бы ни был он покинут на произвол судьбы, он решился принять любой брошенный ему вызов и, если удастся, спровоцировать войну, целью которой должно было стать завоевание Канады.

Молодой землемер без военной подготовки, никогда не бывавший под огнём или в бою, но честолюбие которого было безгранично, укрепил свой лагерь в Грейт-Медоуз так же, как это делали индейцы, и послал сообщение Кристоферу Джисту, который рыскал в этой местности; в нём он спрашивал, что слышно о передвижениях французов, которые до сих пор не подавали признаков жизни.

На другой день после отъезда своего посланца мистер Вашингтон, не торопясь, объезжал маленький лагерь.

Хотя он находился не далее как в сотне миль от Ричмонда, и в двух сотнях от Форта Ле Бёф, его окружали девственные леса и нехоженые равнины, на которые доселе падал взгляд, возможно, лишь двоих белых, а именно, Кристофера Джиста и его самого. Белый дуб, чёрный орех, сосны, сикаморы, катальпы и клён взбегали и спускались по склонам, образуя огромные леса, пройти через которые мог только краснокожий; сейчас же, в разгар весны жёлто-зелёная листва высоких сахарных клёнов, красные цветы белых клёнов, обильная растительность дубов, глубокие тона сосен вместе соединялись в буйство красок под ослепительно-голубым небом; почва под деревьями и на открытых пространствах, на лугах и долинах, была покрыта разноцветными лилиями, причудливыми ползучими растениями, мхами, и растениями с длинными листьями, изысканно прекрасным кизилом с листьями в форме сердец и белыми цветами, хрупкими распускающимися бутонами, спутанными зарослями крыжовника, черноплодной рябины и ежевики, среди длинных острых листьев которой, перемешанных с шипами, таилось множество козодоев, соек и пересмешников.

Чистейший воздух был напоён тысячей ароматов, начиная от благоухания, источаемого листьями чёрного ореха, до нежнейшего дыхания древесных лилий, что кивали головками в тенистых уголках.

Да, за эту страну стоит бороться, так думал Джордж Вашингтон, разглядывая окружающий пейзаж. Он ехал верхом на индейской лошадке в седле из шкуры оленя, набитом травой, и с уздечкой из волосяной верёвки.

Его одежда тоже напоминала индейскую — свободная кожаная куртка, подпоясанная алым поясом, штаны для верховой езды с бахромой у колен, не напудренные волосы перевязаны простой лентой, на голове сомбреро без пера; в кобуре имелись два пистолета превосходной работы, а третий был за поясом; с золотисто-алой перевязи, сделанной собственноручно его матерью в Маунт-Верноне, свешивалась шпага.

Объезжая лагерь по второму кругу, он повстречал офицера виргинской милиции.

Они отсалютовали друг другу.

— Есть новости из Александрии, капитан Вашингтон?

— Никаких. Да и откуда? Мы просто должны делать своё дело здесь, так я полагаю, сэр.

— Ну, тут нечего делать.

— Пока нечего, — улыбнулся Джордж Вашингтон, — но дело появится, как только французы обнаружат, что мы здесь.

— Они могут никогда нас не обнаружить, — ответил виргинец разочарованно.

— Тогда, — парировал капитан Вашингтон, — мы сами обнаружим их.

Он обвёл взглядом свою армию в сто пятьдесят человек, располагавшуюся в индейских вигвамах, разбросанных по лугу, у дальнего края которого лошади паслись вдоль потока, что стремился из леса в Югиани.

— Неплохая игра, — улыбнулся его собеседник.

— Да, — с улыбкой подтвердил молодой командир, — но это будет больше, чем просто игра.

Всё ещё с задумчивым видом он повернул к своей палатке, спешился и отдал лошадь ожидавшему ополченцу.

Он сел на свежесрубленный ствол дерева, приготовленного для костра, рассеянно зажёг и закурил длинную глиняную трубку, набитую виргинским табаком.

Он думал о Уильямсбурге и о лице, на котором застыло выражение холодной гордости, неприступности и одновременно страха в тот последний раз, что он видел его. Он часто вспоминал это лицо, прежде чем заснуть…

Что ж, если он преуспеет, — если вернётся, как он надеется вернуться, завоевав славу, что казалось его воспалённому честолюбием воображению нетрудным, легко достижимым — он заставит это лицо изменить непроницаемое выражение либо на откровенное отвержение, либо… на нечто совсем другое, на такое выражение, светлое и нежное, о котором он мечтал и грезил в своих снах.

За его спиной шипастые заросли жимолости наполняли воздух медвяной сладостью, у его ног лежала россыпь цветов с длинными лепестками; он взглянул на них и вспомнил древесные лилии в чёрном кувшине и цветок, что она держала в руке, стебель его надломился и цветок склонил головку ей на грудь.

Он поднялся и побрёл в сторону леса, на опушке которого находился лагерь. Он шагнул под деревья, настолько высокие и растущие так близко друг к другу, что солнце освещало лишь их верхушки, под ними же стоял таинственный прохладный мрак.

Внизу на склоне росли древесные лилии, светящиеся белым в зеленой мгле, похожие на облачко трепещущего серебра. Мистер Вашингтон подошёл к ним, ступая осторожно, стараясь не задеть ни один цветок. Он вынул трубку изо рта и казался очень сосредоточенным. Затем он опустился на одно колено и протянул руку к цветку, но не сорвал и вскоре повернул назад к лагерю.

У его палатки грациозный индейский юноша спрыгивал с неподкованного мустанга, чьи бока были покрыты пеной.

Мистер Вашингтон мгновенно насторожился, он поспешил к посланцу, который вытащил письмо из кожаной, расшитой бисером сумки на боку.

Молодой командир нетерпеливо сломал печать.

Он знал, что это ответ от Кристофера Джиста.

Прочитав письмо, он улыбнулся, и глаза его заблестели.

Французы продвигались от Огайо, и сейчас находились в непосредственной близости от Грейт-Медоуз. По словам Джиста, у них был приказ требовать выведения любых английских сил, которые могут им встретиться.

Мистер Вашингтон обратился к индейцу:

— Ты знаешь, где сейчас французы?

— Они идут от слияния Аллегани и Мононгахелы, с ними много племён, унки, делавары, чиппева, и у них много больших ружей, они отсюда в одном дне пути, может, двух.

Виргинец смотрел в спокойное непроницаемое лицо своего союзника.

— Ты их видел?

— Да.

— Можешь провести меня к ним?

— Да. Они идут партиями по сорок, пятьдесят или сто человек, чтобы узнать, какие укрепления вы строите и где.

На лице мистера Вашингтона отразилась радость.

— Мы пойдём и встретим их, — сказал он.

Он снял шляпу и махнул ею в сторону таинственных лесов, что укрывали его врагов.

— Джентльмены! — закричал он. — Теперь берегитесь!

Глава 5. Первые выстрелы

Мистер Вашингтон во главе сорока человек и небольшого числа индейских союзников и проводников шёл лесом из лагеря в Грейт-Медоуз; в путь они тронулись в полной темноте и под проливным дождём.

Утром второго дня он получил сведения от индейского разведчика о продвижении французов под началом Кулона де Жюмонвиля, а к вечеру, оставив позади лес, по которому они тайно пробирались, ведя лошадей под уздцы, они вышли из Мэриленда в долину в Пенсильвании недалеко от французского укрепления Дюкен.

Здесь виргинцы задержались, ожидая возвращения партии индейцев, которые отправились на разведку.

Когда те возвратились, то доложили, что де Жюмонвиль и его отряд весь день находились в непосредственной близости от виргинцев, а теперь пытаются незаметно ускользнуть через лес, несомненно, с целью привести подкрепление из форта Дюкен, чтобы получить численное превосходство над горсткой виргинцев.

Однако хитрость индейцев, дружественных французам, не уступала прозорливости их канадских соперников, так как последним удалось вывести колонистов через заросли берёз и дубов на небольшой открытый участок, миновать который французы на своём пути в долину Огайо не могли.

Ожидание не продлилось долго; из своего укрытия под огромными стволами они вскоре заметили своих врагов, которые, растянувшись цепью, появились из редко разбросанных деревьев на опушке. Тогда мистер Вашингтон молниеносно вскочил в седло и направил коня по зелёному склону, заливаемому закатным светом, на открытое пространство.

Вспоминая элегантных офицеров в Венанго и Форте Ле Бёф, он высматривал подобную фигуру, к которой мог бы обратиться, как к вожаку, но перед ним были лишь индейцы, что восседали на кожаных седлах на диких неподкованных лошадях, которыми они управляли с помощью веревочных уздечек. Один из них, по виду главный, осадил свою великолепную белую лошадь и быстрым взглядом окинул кусты позади молодого командира, очевидно, почуяв засаду. Спасаться бегством было уже поздно, поэтому он подал сигнал своим людям (которые теперь все показались из леса и числом оказались малочисленнее, чем американцы) и те остановились.

Мистер Вашингтон ждал.

Медленно, в молчании и в полном порядке, маленький отряд индейцев продвинулся к ожидавшему их противнику на расстояние слышимости. Мистер Вашингтон внимательно оглядел вожака, который выглядел молодцом: рослый, мощного сложения, увенчанный орлиными перьями, его обнажённые руки и грудь были раскрашены в красные, голубые и жёлтые цвета, талию охватывал пёстрый шёлковый кушак, длинные кожаные штаны с бахромой были расшиты бисером, к седлу из оленьей кожи было приторочено оружие, в правой руке он держал прекрасный длинный мушкет.

Мистер Вашингтон дотронулся до шляпы.

— Вы чьи? — спросил он звонким голосом. — Англии или Франции?

— Франции! — последовал ответ на хорошем английском языке. — А вы, месье?

Мистер Вашингтон вздрогнул, этот голос, произношение, манера говорить выдавали европейца. Ему стало ясно, что перед ним француз, как, видимо, французами были и остальные, или, по крайней мере, половина из них, несмотря на боевую раскраску.

— Британцы, — ответил виргинец. — Я — Джордж Вашингтон, здесь с заданием от губернатора Виргинии построить и оборонять укрепления в долине Огайо.

«Индеец» улыбнулся и вскинул голову, от чего заколыхалось его длинное орлиное оперение.

— Я — Кулон де Жюмонвиль с заданием от губернатора Канады требовать выведения всех американских сил и их союзников из долины Огайо.

Молодые люди скрестили взгляды, оба сидели в сёдлах чрезвычайно прямо. Их сторонники молча ожидали.

Несмотря на свою неопытность, бывший землемер, что представлял Англию, осознавал историческую важность момента. Он понял, что на весах истории сейчас взвешиваются судьбы двух величайших стран мира, и находятся они не в руках политиков в Вестминстере и Версале, даже не в руках Динвидди в Уильямсбурге и Дюкена в Монреале, а в его собственных руках — и в руках француза в перьях и раскраске. Всё, что так долго назревало, теперь ждало своего разрешения, в этот именно момент. Будет ли произведено решительное действие или же всё опять будет отложено, отодвинуто в неопределённость?

Джордж Вашингтон не колебался. Он не сводил глаз с де Жюмонвиля. Хватит ли тому решимости, или он предпочтёт осторожность? Но во взгляде француза виргинец прочёл ту же непреклонную решимость, которую чувствовал сам.

Он тронул коня и отъехал от деревьев, за которыми скрывались его люди.

— Именем его величества короля Георга, — сказал он, — я приказываю вам покинуть британскую территорию.

Кулон де Жюмонвиль усмехнулся. В ответ мистер Вашингтон усмехнулся тоже. Он ощутил острую радость неотвратимо приближающегося конфликта. Всё вокруг в его глазах вдруг приобрело яркие триумфальные краски, он радостно втянул в себя порыв свежего ветра.

— Ваша миссия — противостоять нам? — спросил он.

— Да уж не приветствовать, — улыбнулся де Жюмонвиль.

— Так вы собираетесь отступить?

Француз взмахнул рукой.

— А вы? — спросил он.

Виргинец увидел, что на него нацелились французские мушкеты, на стволах которых солнце зажигало огненные искры.

— Так как же? — снова спросил де Жюмонвиль.

В ответ мистер Вашингтон вынул письменный приказ, что лежал спрятанный у него на груди, снял шляпу и зачитал требование короля к своим верным колониям предотвращать появление французов и прогонять их от британской границы.

Он был мишенью для более чем тридцати французских и индейских стрелков, что склонились вперёд на своих неподвижных лошадях, ожидая команды.

— Я даю вам пять минут, — сказал де Жюмонвиль.

Виргинец продолжал читать бестрепетным голосом.

— Я вас предупреждаю, — де Жюмонвиль вытащил изящные часы, странно не вязавшиеся с его воинственным обликом.

Виргинцы за деревьями стояли настороже, также ожидая команды.

Он кончил читать, спокойно спрятал приказ и надел шляпу.

— Ну а теперь, сэр, вы собираетесь отступить? — вежливо поинтересовался он, словно и не стоял под оружейными дулами.

Француз посмотрел на часы.

— Вы настолько упрямы? — воскликнул он.

— Вы уйдёте или нет?

— Нет! — загремел де Жюмонвиль. — Нет, месье!

— Огонь! — закричал мистер Вашингтон, взглядывая через плечо на своих людей.

За ним и перед ним затрещали мушкеты, замелькали вспышки пламени, поляну заволокло дымом. Он протянул руку к кобуре и поскакал к де Жюмонвилю, ощущая, как пули задевают его седло, проносятся у его щеки и градом сыпятся на землю.

Белая лошадь француза поднялась на дыбы, всадник выпустил веревочные поводья и вскинул обнажённые руки, покрытые татуировками, словно приветствуя заходящее солнце; коричневатые орлиные перья кивнули на фоне неба, бахрома и бисерные украшения качнулись, когда лошадь прянула в сторону; Кулон де Жюмонвиль повалился с седла назад, лошадь, лишившись всадника, дико рванулась вперёд, и мистер Вашингтон склонился с седла над поверженным французом. Две пули попали тому прямо в обнажённую грудь, и алая кровь сочилась, сливаясь в одно целое с огненно-красной раскраской.

— Итак, повезло вам, а не мне, — улыбнулся тот, глядя вверх. — Oh mon Dieu, ayez pitié de moi, pécheur *…

Он повернулся и упал лицом в длинную, мягкую траву.

— Сожалею, — сказал мистер Вашингтон.

Он побледнел. Мгновенье назад он оставался спокоен перед лицом опасности, грозящей лично ему, но сейчас почувствовал жалость при виде внезапно оборвавшейся блестящей жизни.

Дело было скоро закончено; когда туман рассеялся, оказалось, что убиты десять французов и два американца. Остатки маленького отряда де Жюмонвиля сдались в плен и были обезоружены. Солнце ещё не полностью село, а уже прогремели первые выстрелы, пролилась первая кровь, — война стала неизбежной.

Мистер Вашингтон мысленно устремился в Лондон и Париж, — итак, несколько минут и два молодых человека, один из которых уже был мёртв, предопределили течение дальнейших событий и судьбу двух великих наций.

Мистер Вашингтон посмотрел на истоптанную траву, обагрённую не только лучами закатного солнца, на молчаливых пленных, на своих людей, перезаряжающих ружья.

Он не мог избавиться от чувства, что он стал виновником чего-то грандиозного, выходящего из его воли. Его изумила и даже испугала быстрота, с которой его мысли и намерения воплотились в безвозвратное действие. Всё же он был ещё очень молод.

Быстро темнело, луна не взошла, и он отдал приказ дождаться рассвета и похоронить тела. Непроницаемым взглядом проводил он двух виргинцев, которые подняли и отнесли Кулона де Жюмонвиля в темноту под деревьями. Затем спешился, закутался поплотнее в плащ, и зажёг трубку.

Он задумчиво курил и рассматривал длинные красные лучи заходящего солнца, что ещё медлили между стволами на окраине неба.

Примечание:

* Oh mon Dieu, ayez pitié de moi, pécheur… (французский язык) — Боже мой, помилуй меня, грешного…

Глава 6. Могила Кулона де Жюмонвиля

Когда начало светать, к ним подошли Кристофер Джист и индеец.

Поселенец прошёл между группами людей, одни из которых спали, другие копали, а третьи, вооружённые и настороженные, несли караул, к тому месту, где сидел мистер Вашингтон, привалившись спиной к огромному белому дубу.

— Доброе утро, — сказал Кристофер Джист.

Молодой человек поднял взгляд, он был без шляпы и волосы свободно лежали на плечах, он был чем-то занят, но в неясном утреннем свете поселенец не мог разглядеть, что именно тот делает.

— А! Мистер Джист, Кристофер Джист, — сказал он спокойно, — вы решили присоединиться к нам…

Мистер Джист устроился рядом с ним.

— Итак, первый выстрел прозвучал, капитан Вашингтон?

— Да, — последовал ответ, — и я думаю, эхо от него прокатится по всей Европе.

— Как и звук имени, — тихо сказал другой, — вашего имени, сэр.

Говоря это, он всмотрелся в то, чем были заняты руки мистера Вашингтона, и увидел, что тот мастерил из двух ветвей крест; листья, от которых он очистил сучья, лежали грудой рядом на мху, источая сильный аромат, то были листья чёрного грецкого ореха.

— Вы возвращаетесь в Грейт-Медоуз? — спросил поселенец.

— Я должен, чтобы ожидать распоряжений мистера Фрая. Боюсь, он ещё слишком болен, чтобы покинуть Александрию.

Мистер Джист не спускал проницательных глаз с тёмной фигуры рядом, прилежно, не поднимая головы, трудившейся над крестом.

— Они будут гордиться вами, там, в Виргинии, — сказал он, наконец, — есть ли новости из Ричмонда?

— Ничего со времени моего отъезда. Я и не ожидаю.

— Наверно, вам жаль возвращаться, — предположил Кристофер Джист, — жаль оставить леса.

— Мне было жаль оставить Виргинию, — был медленный ответ. — Нет… я не буду сожалеть… если могу вернуться с честью.

Мистер Вашингтон отложил крест, который был закончен, и обхватил колени руками.

— А я бы не вынес города, — просто сказал Кристофер Джист.

Молодой человек не ответил. Молчание леса теперь нарушалось вскриками пробуждавшихся птиц, да шумом, производимым лопатами людей в отдалении.

Опаловый туман, в котором посверкивали золотые искры, поднимался, словно вуаль, и плыл над трепещущими деревьями и растениями, иногда застывая, словно в нерешительности, и оседая на траву, мох, цветы.

Ароматы наплывали волнами — жимолость, жасмин, яркое благоухание лилий, острая мята, резкий запах оборванных листьев грецкого ореха.

Большие квадратные листья катальпы, что росла рядом, начали окрашиваться в розово-серебристый цвет. Откуда-то снизу вдруг вспорхнула птица, подобно мгновенному синему отблеску на клинке шпаги.

Мистер Вашингтон повернул бледное лицо к своему собеседнику.

— Вчера умерли двенадцать человек, — сказал он словно бы безразлично.

— Французский командир среди них?

— Да. Молодой человек — не старше меня.

— Что ж, он умер славной смертью.

Мистер Вашингтон протянул правую руку к листьям грецкого ореха, увядавшим рядом.

— Где он теперь, мистер Джист? Смерть — это так странно. Он был очень хорош, этот француз. Кулон де Жюмонвиль.

Он смотрел на листья некоторое время, затем добавил тихим и мягким голосом:

— Я вот думаю, есть ли на свете женщина, что заплачет о нём?

— Наверно. Это всё… все эти великие события… они тяжелы для женщин.

— И для нас тоже.

— С нами другое дело — мы добываем славу. Этот французский парень хотел умереть так, как он умер — и мы все хотим так умереть. Быть молодым, отважным, и умереть красивой смертью в честном бою, открыто, свободно. Это великолепно. Но боюсь, это не так для женщин, что дома ждут вестей.

Он рассмеялся.

— Вот обо мне не ждёт вестей ни одна женщина. Это и плохо, и хорошо. Я вольный, словно рыжая лисица.

Рассвет вступил в свои права, и лицо мистера Вашингтона теперь было ясно видно, он был очень бледен, в глазах стояла боль.

— В Уильямсбурге есть одна леди… — начал он, откидывая от лица волосы, — такая красивая, что я не могу не думать о ней день и ночь. Она углубляется за мной в леса, сидит рядом в палатке, я вижу её и в утренних лучах, и в сумерках, — но последний раз, что я видел её наяву, её лицо было равнодушно, даже презрительно. И вот я не свободен, но и не обладаю правами и радостями разделённой любви. Я словно закован в цепи, как будто в тюрьме, а она — тюремщик.

Он взглянул вдаль, на длинный склон, который теперь затопляло золотое сияние встающего дня.

— Вы удивляетесь, зачем я говорю вам об этом… здесь и теперь. Но это так мучительно, мистер Джист, быть в разлуке с существом, таким дорогим и таким безразличным. Я думаю, лучше мне было бы быть на месте этого молодого чужестранца, и лежать одиноким и холодным в лесу, лишь бы никогда не видеть её лица!

— Странные рассуждения для вас, — заметил Кристофер Джист. — Не думал я, что красивое личико способно так нарушить ваш покой.

Он улыбнулся и обвёл взглядом огромные деревья вокруг.

— В мире так много всего, — назидательно сказал он.

— Всё это, — ответил мистер Вашингтон, — я могу получить, лишь её одну получить не могу. Видимо, это… воля Бога.

Мистер Джист посмотрел на него с любопытством.

— Что можете вы получить? — спросил он.

— Всё… другое. Всё, что есть в мире. Успех — он дотронулся до груди — сопутствует мне, власть… делать то, что захочу… принадлежит мне. — Он заговорил с необыкновенной энергией. — Мне кажется, я могу создать всё… например, государство. И управлять им потом. В этом новом мире, который лежит передо мной, так много возможностей, так много работы. И мне уже выпал великий шанс.

— Да, — сурово отозвался Кристофер Джист. — Вчера вам выпал шанс сделать войну неизбежной.

— Америка об этом не пожалеет, так же как и Англия, — спокойно сказал мистер Вашингтон.

Мистер Джист смотрел на его бледное невозмутимое лицо.

— Ну, а та красивая леди? — спросил он. — Кто она?

Мистер Вашингтон вдруг покраснел.

— Прелестная малютка, живет в Балтиморе. Да я видел её только дважды, и даже не помню, как её зовут.

Мистер Джист взглянул на него с подозрением.

— Ну, вы её завоюете, если будет на то желание, — сказал он. — Это не труднее, чем создавать государства и управлять ими, или же развязывать войны, мистер Вашингтон.

— А вы-то сами пробовали? — резко отозвался молодой человек.

— Не буду врать, государств не создавал, — уклончиво сказал мистер Джист.

Джордж Вашингтон встал, выпрямился во весь свой немалый рост и потянулся, издав что-то похожее на стон.

— Да и я не создавал, — просто сказал он. — Завоевать леди тоже не пытался, потому что, видите ли, мистер Джист, я — никто, пока никто. Но дайте срок и тогда…

Он поднял крест и задумчиво попробовал его на крепость. Затем медленно направился туда, где его люди ели свой завтрак и ухаживали за лошадьми.

Сонным голосом он попросил указать ему могилу Кулона де Жюмонвиля. Ему показали на ряд грубых холмиков между рядами берёз.

Мёртвые лежали, обратившись на восток, готовые к воскресению.

— Господи, — сказал мистер Вашингтон, — даруй им терпение спокойно ждать. Храбрецы не привыкли к бездействию.

Он склонился над той могилой, где, как ему сказали, покоился французский офицер в своей боевой раскраске, и глубоко всадил крест в мягкую рыхлую землю.

— Кажется странным, — сказал он, наполовину обращаясь к себе, наполовину к Кристоферу Джисту, последовавшему за ним, — лежать здесь вот так и не видеть никогда солнца. Сколько их ещё поляжет, прежде чем закончится война? Следующей весной могилы зарастут цветами, но путник, проходящий мимо, увидит крест и будет знать, что здесь лежит христианин.

Мистер Джист с удивлением смотрел на этого юношу, грезящего вслух. Он невольно подумал, что таков мог быть вчера Кулон де Жюмонвиль, а молодой виргинец мог бы сегодня быть таким, как Кулон де Жюмонвиль, и лежать с холодным бесчувственным сердцем под девственной землёй, ожидая Судного Дня. Или же семена величия в нём должны были быть взращены и принести прекрасные плоды; в конце концов, как он сам сказал, в удивительном новом мире появлялись такие возможности, о которых нельзя было и мечтать в старом, и прежде всего, — образование новой нации на великом континенте, самой молодой нации из всех и, потому, полной свежих сил. Так почему бы, действительно, этому молодому энергичному виргинцу, стоящему сейчас у могилы своего врага, не взять на себя подвиг свершения и сотворения нового мира во всём его блеске.

Кристофер Джист, проживший трудную жизнь авантюриста в диких и дальних краях, почувствовал странное чувство приязни и восхищения к этому юноше, которого он оценил по заслугам прошлой зимой во время долгого путешествия в Форт Ле Бёф, юноше, который так мужественно встречал преграды и опасности в самом начале своей жизни, и мог так мудро рассуждать…

Мистер Вашингтон, казалось, тоже задумался. Вдруг он вздрогнул и, словно смутившись под острым взглядом Кристофера Джиста, покраснел и двинулся обратно к своей маленькой армии.

Офицер добровольческого объединения Мэриленда только что прибыл в сопровождении пары индейских проводников. Он отправился в путь сразу после того, как мистер Вашингтон оставил Грейт-Медоуз, но заблудился, и индейцы с трудом отыскали след.

Он привёз письма, что пришли из лагеря у нижнего Потомака в Грейт- Медоуз, и весьма неожиданные новости.

Джошуа Фрау скончался в Александрии, и Джордж Вашингтон был назначен командиром всех Колониальных сил, в этот самый момент марширующих в направлении Грейт-Медоуз, чтобы встать под его командование.

Глава 7. Бал губернатора Динвидди

— У мистера Вашингтона нет шансов, — заявил мистер Конвей.

Он беседовал с Мартой Дэндридж на балу у губернатора Динвидди; они сидели у распахнутого окна, которое выходило на балкон, увитый пышно цветущей глицинией и жасмином, чьи белые соцветия светились в темноте; над ароматной массой цветов на вечернем небосклоне сверкали огромные летние звёзды.

— Как это — нет шансов? — спросила леди. Она, в своём розовом кружевном платье, с напудренными локонами, гиацинтами и розами, приколотыми на груди, и веером слоновой кости в руке, выглядела величественно и словно сияла в свете восковых свечей в канделябрах перед овальным зеркалом.

— Французы выступили против него в соотношении трое к одному.

— Количество не всегда приносит победу, — холодно возразила леди.

Мистер Конвей улыбнулся.

— К тому же, у молодого Вашингтона нет опыта.

Её глаза рассеянно скользнули по комнате, заполненной цветом виргинского общества. Она, очевидно, старалась сохранить самообладание и не выказать волнения.

— До сих пор — сказала она сдержанно, — мистер Вашингтон превосходно справлялся и уже многого добился.

— Смерть де Жюмонвилля сделала войну неизбежной, — ответил мистер Конвей, приподняв красивые брови, — но мистер Вашингтон убедится, что войну развязать легче, чем выиграть её.

— Но ведь это зависит не только от мистера Вашингтона, — сказала Марта Дэндридж, — но и от правительства, и всего общества…

— Динвидди весьма воинственен, — заметил мистер Конвей, усмехаясь, — но боюсь, действуя так, как он действует, он не сможет добиться объединения колоний, я слышал, что Независимая Компания южной Каролины отказалась принять плату, которой довольствуются виргинцы.

Мистрис Дэндридж бросила негодующий взор на лицо своего собеседника.

— Почему вы — начала она, слегка наклоняясь вперёд, — говорите так, словно желаете, чтобы война обернулась несчастьем для нас?

Он немного покраснел, но беззаботно ответил:

— Мадам, я просто вообще не желаю войны.

— Я всегда полагала, что война для нас единственный выход, — был гордый ответ.

— Вероятно, — ответил он, — вы не вполне понимаете, что такое война. Никого из ваших близких нет с Вашингтоном у Грейт-Медоуз?

Невеста мистера Кастиса медленно обмахивалась веером. Если не считать этого ритмичного движения, она оставалась так же неподвижна и бледна, как розы, умирающие на её груди.

— Вы считаете меня эгоистичной, — сказала она тихо. — Если б у меня был близкий человек в наших отрядах, я думала бы точно так же — как и все патриоты.

Мистер Конвей засмеялся.

— Хотелось бы знать, что скажут все патриоты, когда Вашингтон и его сторонники будут уничтожены?

Она молчала, глядя вдаль сияющей перспективы бального зала.

— Он назвал форт, который построил у Грейт-Медоуз, Несессити*, и из его последних писем ясно, что у них нет хлеба и не хватает амуниции.

— Вы всегда не любили мистера Вашингтона, — сказала она с холодной прямотой. — Похоже, что вам хочется увидеть его несчастье.

Мистер Конвей спокойно ответил:

— Действительно, я никогда не любил его.

Зазвучали скрипки, перекрывая смех, разговоры, шуршанье юбок, стук высоких каблуков по полу, позвякиванье ножен.

Марта увидела, как в её направлении сквозь толпу идёт мистер Кастис. Прежде чем он успел увидеть её, она с королевской важностью отпустила мистера Конвея и скрылась в благоухающей жасмином и глицинией тьме балкона.

Оказавшись вне видимости чёрных глаз мужчины, каждое слово которого ранило её, она издала задушенный рыдающий вскрик и, пошатнувшись, оступилась, хватаясь за перила балкона.

Пальцы ощутили холод кованого железа, но ещё худший холод ощутила она в своём сердце: ею овладело чувство такого острого горя, что, казалось ей, она не удержит его и оно вырвётся из неё криком, и тогда все увидят, все узнают…

Она подняла бледное лицо к небу, и ей показалось, что звёзды кружатся перед ней в хороводе, то сходясь, то расходясь…

«Это всё неправильно. Я должна быть рядом с ним, сейчас и всегда, с момента нашей первой встречи. Так было предназначено, а так как сейчас — нестерпимо, невыносимо! Что только не разделяет нас — и расстояние, и честь, и долг, и безразличие. Но я или построю мост над этой пропастью — или умру!»

Она чувствовала, что ноги не держат её, она раздавила жасмин в негнущихся пальцах и ощутила его резкий аромат.

«Чем ты сейчас занят? — бормотала она, сама того не сознавая. — Мне надо быть с тобой… потому что ты мой… мой… Не поверю, что Бог хотел, чтобы я так страдала… ах! я хочу умереть, тогда я не буду страдать!»

Позади неё гудели весёлые голоса, сияли огни, гремела музыка. Перед ней стояла равнодушная тёмно-синяя ночь, мигали звёзды. Её мука была безразлична всем и всему.

Если б он вернулся! Если б ей только знать, в Маунт-Верноне он или в Ричмонде, ей стало бы легче. Нет, нет… она не собирается встречаться с ним, ей бы только знать, что с ним всё хорошо, и тогда она сможет продолжать жить той жизнью, которую избрала.

В одно и то же время она презирала себя, ненавидела и жалела, как любила, ненавидела и жалела его. Мысленно она видела его в его хилой крепости — Несессити! — без хлеба, не хватает амуниции, людей так мало, и половина их недовольны, а от Огайо надвигаются французы и индейцы, безжалостные враги, под водительством родного брата того самого человека, чья смерть сделала войну неизбежной, — Кулона де Вилльера.

«Почему все эти люди здесь так беззаботны? Почему они не сделают чего-нибудь?», — бормотала она. Она больше не могла выносить уединения в благоухающей жасмином тьме и выскользнула обратно в зал. Губернатор Динвидди, облачённый в чёрный бархат, при шпаге, одиноко стоял в стороне от всех и наблюдал за танцующими. Марта Дэндридж направилась к нему.

— Сэр, — сказала она. — Вы тревожитесь?

Он быстро повернулся к ней в свойственной ему порывистой живой манере.

— Из-за войны, вы имеете в виду, мадам? — он ласково ей улыбнулся.

— Да, — она закрыла веер так резко, что сломала его.

— Я доверяю мистеру Вашингтону, — ответил он. — Но правда в том, мистрис Дэндридж, что мало шансов для него, если он заперт в Грейт-Медоуз и -видит Бог — мало шансов для всех нас, если губернаторы его величества не начнут действовать более слаженно и с большим патриотизмом, чем до сих пор. Да и ассамблеи выказывают слабое представление о своём долге, — добавил он. — Виргиния не может отвечать за всех.

Марта посмотрела на него неодобрительно; его озабоченность целым в ущерб частному была ей непонятна. Что для неё его размолвки с ассамблеями, Виргиния с её ответственностью, если на Грейт-Медоуз именно сейчас надвигается орда?

— А мистер Вашингтон может отвечать за всех? — спросила она, стараясь сдерживаться.

Но губернатор Динвидди не понял её.

— Что вы! — ответил он. — Я, конечно, никогда не ставил полностью на него, учитывая его неопытность. Но кто мог ожидать внезапной смерти Фрая!

Ей хотелось сказать ему, что ей нет дела до его проблем, до Виргинии, что её заботит лишь один человек в целом мире, но она не смела сделать этого.

— Почему вы не танцуете? — нарушил молчание губернатор любезным вопросом.

— Я не могу. Из-за всего этого. Из-за войны.

Ему понравился её ответ.

— Такой дух патриотизма, как ваш, — сказал он, — достоин похвалы. Если б все леди были таковы! Тогда мы не могли бы ожидать меньшего и от мужчин!

Она смущённо покраснела, хотя, действительно, с лёгкостью умерла бы за Виргинию.

Губернатор Динвидди продолжал:

— Даже если эта кампания, как я опасаюсь, закончится поражением, она сыграет свою роль, колонии осознают опасность. Скоро в Олбани состоится Конференция, и там-то я надеюсь донести до всех свою точку зрения на необходимость общей вооружённой борьбы против французов.

— О, конечно, вам это удастся, — сказала она без энтузиазма. Если Джордж Вашингтон погибнет в Грейт-Медоуз, какое ей будет дело до выступлений губернатора на Конференции?

— Мне жаль Джорджа Вашингтона, — вдруг произнёс губернатор. — У него нет шансов. Вчера говорил с его братом, и мистер Лоренс сказал, что он получает от него письма, полные воодушевления. Это прекрасно, мадам, — воодушевление молодых.

— Все великие люди воодушевлены! — воскликнула она.

— Великие люди? — он посмотрел на неё с любопытством.

Она снова смутилась, но взгляда не отвела.

— Да! Я верю, что у мистера Вашингтона есть задатки великого человека.

— Что ж, — задумчиво молвил губернатор Динвидди, — возможно, вы правы.

Её сердце забилось быстрее от радости и гордости.

— Нам в британской Америке нужны великие люди, — добавил губернатор.

Танец подошёл к концу, музыканты опустили скрипки и флейты, центр зала опустел, и к губернатору подошли люди. Марта пошла к той нише в зале, где весёлая сияющая красота Сары Милдмей утраивалась в длинных зеркалах, двух по бокам, и одном позади неё. Та вопросительно смотрела на Марту, и запрещённое имя читалось в её голубых глазах.

— Какие-то новости из Грейт-Медоуз? — спросила она.

Марта стискивала в пальцах сломанный веер, и гордо держала голову на длинной стройной шее.

— Откуда мне знать, дорогая? — сказала она сдержанно.

— Я видела, как ты разговариваешь с губернатором, — ответила Сара. — И мистер Конвей сказал мне, что новости могут появиться в любой момент…

— Мистеру Конвею — перебила её Марта, сверкнув глазами, — лучше бы присоединиться к Свободным Компаниям, вместо того чтобы рассуждать о них. Мне кажется, этот человек настроен против всех на свете…

— Да нет, — кротко возразила Сара, — лишь против одного или двоих.

Марта нетерпеливо топнула белой атласной туфелькой. Начался следующий контрданс. Все снова бросились танцевать, мистрис Милдмей воспользовалась этим моментом и заговорила очень серьёзно.

— Не делай этого, дорогая, — она наклонилась вперёд и взяла Марту за руку. — Я должна попытаться тебя отговорить, потому что ты поступаешь так лишь из гордости.

— Не говори ничего! — выдохнула Марта, побледнев от негодования. — Я не буду тебя слушать, отпусти меня…

— Нет, — продолжала Сара настойчиво. — Ты меня выслушаешь. Он вернётся, — неважно, с победой или без — а ты собираешься через неделю выйти замуж. Так вот, не делай этого!

— Неужели ты думаешь, — прошептала Марта, — что у мистера Кастиса будет основание жаловаться на меня, как на свою жену? Ты же не предполагаешь, что я не сказала ему, что…

— …что ты его не любишь, — продолжила Сара за неё.

Марта отчаянно покраснела.

— …что я считаю уважение — достаточным основанием для счастливого союза, — докончила она трепещущим голосом.

— Нет, не считаешь, — возразила Сара. — Сама знаешь, что не считаешь. И никто не считает!

В ответ Марта вооружилась ещё большей гордостью.

— Ты не должна так говорить со мной. Я не давала тебе повода, потому что… потому лишь, что ты слышала той ночью то, что я никогда не сказала бы… не должна была сказать… и вовсе этого не имела в виду. Не надо так на меня смотреть! Я повторяю тебе, Сара, что ты не можешь так разговаривать со мной, и я прошу тебя, более ни слова!

Говоря это, она не сводила глаз с танцующих.

— Меня ты не обманешь, — сказала Сара. — И я повторяю тебе снова, — потому что люблю тебя — что ты совершаешь большую ошибку. Ты поступаешь неправильно из-за гордыни, и я тебя в этом не поддерживаю.

Тоже покраснев от гнева, мистрис Милдмей поднялась, подобрала юбки слегка дрожащими пальцами и, отвернувшись от Марты, взглянула на себя в зеркало.

Марта сидела неподвижно. Теперь она глядела на губернатора Динвидди, который читал письмо, только что поданное ему чернокожим слугой.

В атмосфере зала повисло напряжение, почти все присутствующие джентльмены собрались вокруг губернатора.

Сара тоже увидела это в зеркале.

— Новости из Грейт-Медоуз, — сказала она, по-прежнему не оборачиваясь. — Тебе не интересно?

Марта молчала, она видела, что мистер Конвей идёт к ним. Она подумала о том, как сильно она ненавидит его. Странным образом, эта мысль придала ей мужества.

Он сообщил новости с прилично прискорбным видом:

— Вашингтон и его отряд капитулировали перед Кулоном де Вилльером в Грейт-Медоуз.

Примечание:

* Несессити (с английского языка) — необходимость

Глава 8. Американец

На площадях и улицах Уильямсбурга айлант и катальпа уже полностью оделись в листву, и новая зелень на дубах в лесу заменила старую, истрёпанную зимними бурями, когда Джордж Вашингтон вернулся с кампании, окончившейся поражением.

Одним жарким полднем он сидел в кабинете губернатора и смотрел в окно своим особенным, свойственным лишь ему одному, безмятежным взором на изобильную зелень айлантов и катальп, которые росли так близко к дому, что, казалось, обрушивались навесом на фронтоны и затемняли просторные комнаты, погружая их в прохладную, слегка меланхоличную тень.

Он только что рассказывал Роберту Динвидди о тех трудностях, с которыми столкнулся во время своего краткого пребывания на посту командующего Колониальными силами — во время отчёта он периодически сверялся с аккуратным и толстым журналом записей — и, в особенности, о том дне в форте Несессити, когда, после перестрелки на протяжении целого дождливого дня, Кулон де Вилльер предложил лучшие условия, чем те, на которые могли надеяться обороняющиеся, учитывая численное превосходство противника и уязвимость хилой крепости; рассказал он и о том, как они, оставив оружие и амуницию победителям, вернулись в Ричмонд, выполняя требование де Вилльера.

Потери врага были так же велики, как и их собственные, и поэтому самой ужасной, невосполнимой потерей был урон их престижу в глазах индейских союзников, которые были впечатлены великолепной дисциплиной, артиллерией и согласованностью действий французов.

Мистер Вашингтон вполне сознавал прискорбные последствия своего поражения и не делал попыток оправдаться. Напротив, он указал на то, что истинным несчастьем для них было запятнать репутацию английских колонистов в глазах капризных дикарей на столь раннем этапе борьбы, и умолял губернатора не упустить первой же возможности вновь завоевать доверие индейцев.

Излагая всё это, он казался беспристрастным и даже отрешённым, словно всё это ничуть его лично не задевало. Такой настрой Вашингтона пробудил любопытство губернатора, несмотря на то, что его в тот момент занимали вещи очень важные, а именно — грядущая конференция в Олбани, вероятность получить помощь от Англии, отношение других губернаторов к войне, его собственная ссора с гражданами Виргинии и то, как вяло и неохотно они подписывались на сбор средств, необходимых для ведения военных действий в долине Огайо. Но все эти заботы отошли на второй план во время беседы с красивым и спокойным джентльменом, который только что проиграл свою первую военную кампанию.

У губернатора возникал интерес к личности Джорджа Вашингтона и раньше: первый раз, когда он остановил на нём выбор в качестве своего посланника к французам в Форт Ле Бёф, и второй раз, когда он расспрашивал его, прежде чем поставить под начало Фрая. И сейчас снова у него возникло то же странное чувство — убеждённость в том, что именно этот молодой человек имеет для него решающее значение в борьбе, которую он ведёт, и никто не поможет ему так, как он — ни губернаторы, ни индейцы, ни само правительство Британии. Это было странное, нелогичное чувство, но губернатор не мог избавиться от него.

Когда мистер Вашингтон закончил свой рассказ и положил аккуратный журнал на круглый стол, Роберт Динвидди посмотрел на молодого виргинца очень внимательно.