электронная
108
печатная A5
355
16+
Метаморфоза

Бесплатный фрагмент - Метаморфоза

Историко-приключенческий роман

Объем:
184 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-5676-6
электронная
от 108
печатная A5
от 355

Я думал, что уже никогда русичи не встанут друг против друга, а брат не сможет поднять руку на своего брата. Ибо слишком много русской крови пролито за эти века, оплаченной чужим золотом и ради чужих интересов. Вы же все должны были это помнить! Но видимо я ошибался. И судя по тому, что происходит на нашей Земле сегодня это — не так. А память наша коротка. И потому я снова здесь, среди вас.

Волк.

Пролог

Белые, уже кое — где затертые полосы дорожной разметки, летели под колеса его машины. Серого цвета кроссовер, почти сливался с таким же асфальтовым дорожным покрытием, и если бы не его горящие габаритные огни, был бы совсем незаметен на широкой трассе, блестевшей в лучах заходящего сентябрьского солнца, полосами оцинкованных отбойников, установленных не так давно, после очередного ремонта и разорвавшие ее на две равные части разнонаправленных потоков движения.

Город еще какое-то время напоминал о себе своим отражением в зеркалах заднего вида, плотностью потока машин и навязчивым гомоном, прорывающимся сквозь наполовину приоткрытое окно в салон автомобиля. Еще через несколько минут, некрутой поворот, подъем, спуск и он совсем исчез из вида, а шум его стал не слышен.

С разных сторон замелькали поля и котеджные поселки. Водитель нажал на кнопку стеклоподъемника. Стекло с легким шорохом плавно скользнуло вверх. В салоне автомобиля стало неестественно тихо. Индикатор уровня топлива упрямо стремился вниз, всем своим видом давая понять, что выезжать с таким запасом бензина за город не рекомендуется.

Вняв его немым уговорам, он послушно сбросил скорость и легким поворотом руля, направил свою изголодавшуюся машину, в сторону появившейся справа от него разделительной полосы и въехал на АЗС.

Последние три года его жизни, наполненные чередой самых невероятных, событий научили внимательно прислушиваться к собственным чувствам — «слушать себя». Вот и сейчас, что-то было не так, как обычно. Остановившись у колонки, заглушил двигатель, дернул рычаг, открыв лючок топливного бака, вышел из машины платить за бензин.

Ценник на топливо, как всегда не порадовал, хотя он уже давно перестал обращать на это внимание. Цены на Руси это — то, что никогда не поддавалось здравой логике, тем более на бензин. Неподалеку от входа в стеклянный павильон заправки, его внимание привлекла группа мужчин в камуфляже, явно не армейского образца. Они что-то весело обсуждали между собой, у корейского минивена с украинскими номерами.

Он не слышал их разговор, до него долетали только обрывки фраз. По всей видимости, ополченцы, а это были именно они, оживленно обсуждали какие-то события. На их камуфляже отсутствовали знаки различия, самому младшему из них было лет тридцать, старшему не менее сорока пяти.

И если бы не военная форма и украинские номера машины, со стороны могло показаться, что компания коллег по работе или старых друзей выбралась на пикник, преодолев пробки большого города, где, что бы скоротать время в дороге, ребята уже успели откупорить по бутылке пивка и в предвкушении дальнейшего веселья, в хорошем расположении духа, пополнив свои запасы в магазинчике на заправке, собрались двигаться дальше. А пока, весело коротали время, в ожидании своего товарища, решившего заглянуть в местный туалет. И все бы было именно так, если бы все описываемые события происходили еще полгода назад, а не сейчас.

Он вставил заправочный пистолет в горловину бака машины, нажал на курок, колонка зашелестела, циферблат начал мерно отсчитывать заливаемые в бак литры бензина. Волк уже не следил за ним, а внимательно рассматривал лица ополченцев. Что-то было не так. Компания дождалась своего товарища и, рассевшись по машинам, чуть далее от минивэна стояла неприметная 31-первая Волга с московскими номерами, двинулась в путь в сторону Таганрога. На ветру затрепетали флажки Донецкой республики и России.

Закончив заправку, он сел за руль, завел машину. В салоне явственно почувствовался запах пороха. Приоткрыл передние стекла. Запах не исчез, а только стал явственней. Волк втянул ноздрями воздух, перевел рычаг коробки в положение «drive» и медленно стал выезжать на трассу. К запаху пороха добавился еще какой-то знакомый запах. Оба они смешались в одно целое и стали не разделимы.

Ему стало невыносимо тоскливо, сердце несколько раз предательски кольнуло. Все внутри сжалось в единый нервный ком, распирающий ему грудь. Он нажал на педаль газа и включил левый поворот. Серый кроссовер выскочил на трассу, постепенно набирая скорость.

Через какое-то время колонна, состоящая из двух знакомых машин, показалась впереди, расстояние быстро сокращалось. Прошла какая-то пара минут, когда он уже мог разглядеть через пассажирское стекло, трепещущие на встречном ветру флажки, камуфляжную форму пассажиров, и тут он вспомнил этот запах, который стойко держался в салоне его автомобиля, не давая забыть о себе. Это был запах смерти.

Перемешиваясь друг с другом, эти два запаха создавали один единый — запах войны. И только тогда, когда колонна из двух странных машин, осталась далеко позади, а кросовер свернул с трассы и в лобовом стекле явственно проступили знакомые ему голубые купола деревенской церкви, в приоткрытое водительское окно ворвался свежий осенний воздух, наполненный ароматами полей, увядающих степных трав и реки, несущей свои, не успевшие остыть, нагретые за прошедшее жаркое лето лучами южного солнца воды к морю. Запахи мирной жизни становились все сильнее, вытесняя запах войны, как будто вступив в незримую схватку друг с другом, чтобы еще раз доказать неизбежность победы жизни над смертью.

Он включил приёмник и стал слушать последние новости, все больше напоминавшие в последнее время фронтовые сводки. Машина плавно каталась по асфальту поселковой дороги, к самому центру небольшого села, расположенного в нескольких десятках километров от города.

Здесь все было по-другому. И даже церковь, которой в этом году исполнилось сто лет, то же отличалась от своих городских сестёр той скромной неброскостью, так не свойственной югу, и при этом порядком, внутренней мощью и величием, которыми были буквально пропитаны эти древние кирпичные стены. Церковный двор, вымощенный простой, но всегда до удивления чистой тротуарной плиткой, ухоженные газоны с множеством цветов, высокие сосны и ели, которые всегда встречали своих прихожан живительной прохладой даже в самый жаркий летний день.

До неё оставалось совсем немного, одна-две минуты езды по деревенским улицам. Вскоре он уже парковался у церковной ограды, заглушил двигатель, посидел еще несколько минут за рулём, обдумывая то, что видел и чувствовал по дороге, вышел из машины, перекрестился, прошел через двор и, поднявшись по ступенькам, вошёл в церковный притвор…

Глава 1. Все уже было

Он стоял недалеко от алтаря, в церкви шла служба, по всей видимости, сегодня отмечался какой-то православный праздник. Какой именно Михаил не знал. Он слушал пение церковного хора. Нестройные голоса певчих, отражались от стен, взлетали под купол и падая вниз, тут же подхватывались певчими вновь. Изредка хор замолкал, уступая свое место пению священника. Народу в церкви было не много. В руке он держал несколько свечей, но так как служба была в самом разгаре, ставить их не решался, чтобы не мешать своему другу священнику и не отвлекать прихожан. Да он и никуда не спешил. Михаил любил вырываться за город в будний день. Справившись с делами, приезжал в этот старый сельский храм, в котором в это время почти не бывало прихожан, проходил в пустую церковь, ставил свечи, просил, каялся, молился в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием горящих свечей.

Так он пытался остаться один на один с Богом — той высшей духовной силой, в присутствии которой он уже давно не сомневался и своими мыслями, что бы наконец-то прийти к пониманию смысла собственной жизни, осознать себя в этом мире, отделить доброе от злого и в который раз попытаться определить для себя, кто или что он такое есть, и для чего это нужно.

А подумать было над чем. Последние три года его жизни, были настолько насыщены невероятными, с точки зрения здравого смысла и рассудка событиями, что дать им объяснение было просто необходимо. Все эти три года он твердо шел к поставленной самому себе, некоторой высшей и как ему казалось духовной цели. На этом пути его не раз пытались сломать и не пустить дальше. Кто и зачем, оставалось только догадываться. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Сначала его оставили практически без средств к существованию и заработка, затем тяжелейшая авария, где он чудом не погиб сам и не потерял любимого человека, венчание, когда он, скрипя зубами, двигался по этой же церкви на костыле, стараясь перенести тяжесть тела с раздробленной в коленном суставе левой ноги на здоровую правую.

Потом внезапная потеря зрения. Он почти ослеп на левый глаз и именно в тот момент, когда заканчивая первую часть своего романа, описывал душевные муки, потерявшего зрение князя киевского Владимира Святославича. Приговор врачей был суров. Вероятность восстановления зрения — один процент. Слишком поздно обратился за помощью. Не через двенадцать, а через сорок восемь часов. Тогда спасло лишь чудо. Это чудо произошло в этой же церкви. Узнав о его беде, его друг Георгий, в тот же день провел обряд соборования.

Зрение восстановилось, практически полностью. Все остальное по сравнению с этим, можно считать мелочами, о которых и не стоило вспоминать. Больше всего в это время он боялся за здоровье и жизнь своих близких, потому что понимал, что эти все те, кто ему дорог, находятся в не меньшей опасности, чем он сам. Особенно сильно Михаил переживал за жену. Её душе приходилось преодолевать те же испытания, что и ему. Это была страшная ломка. Ломка собственной гордыни, вечные противоречия и сомнения.

Жизнь распорядился так, что последние годы они постоянно были рядом. И каждому из них досталось по полной. Но они вместе держали удар, потому, как знали ради чего, а точнее ради кого это делают. В тот день, когда они узнали, что Марина ждет ребенка — были безмерно счастливы. Два долгих года они ждали этого момента. Все остальное в этом мире просто отошло на второй план. Еще задолго до ее беременности они знали, что должна родиться девочка и знали ее имя.

Они верили и не верили своему счастью. Вместе заботились о малыше. Каждый день беременности жены и уже после рождения дочери, Михаил боялся за жизнь и здоровье Марины и ребенка. Он превратился в ценного пса, который лежа на пороге их жилища заступил на его охрану темной ночной порой. Он знал, что сейчас жена и дочь слабы и особенно беззащитны, а потому ждал удара, в это самое больное и слабое место. Он готов был закрыть их собой от всех невзгод и болезней, чтобы ребёнок успел подрасти и встать на ноги. Лишь только хватило бы сил и отпущенных ему свыше дней жизни.

Когда он находил время писать, даже для него оставалось полнейшей загадкой. Но роман складывался строка за строкой и в конце лета он закончил его последнюю — третью часть. Иногда ему казалось, что вместе с окончанием романа, закончиться и его жизнь. Ведь он рассказал все, что должен был рассказать, что еще нужно? Но первые шаги, сделанные дочкой и ее первые слова, накрепко привязали его к этому миру. Или время еще не пришло. Кто знает? Вот и сейчас он приехал к своему другу, не только отстоять службу, а за тем пообщаться по душам. Он привез ему распечатанную рукопись, для прочтения. Найдет ли он для этого время? Ну даже если не найдет, роман все равно останется у него, когда-нибудь дойдут руки. Только здесь в храме он начинал понимать, зачем ему так нужно было отдать ее именно ему.

Возможно рукопись это — ключ. Ключ к человеческой памяти, памяти о том, что когда-то уже было. С нами или нет? Одному богу известно, что вспомнит его друг священник. Эта память о прошлом просыпалась не сразу. Для этого нужен был толчок — экстремальная ситуация в которой в минуты крайней опасности восприятие реальности и работа всех органов чувств и головного мозга человека обостряются до предела. Тогда просыпается память. Или ключ, который, как ключ от сейфа отпирает секретный механизм и дает доступ к тем архивам памяти о прошлом, которые были заблокированы, в тот момент, как только человек осознал себя в этом мире. В общем-то все так же логично, как и в то же время абсурдно.

А иначе как объяснить, что пришедшие в Славянск вместе с человеком, помнящим свое прошлое, под псевдонимом Стрелков полсотни бойцов, вооруженных лишь легким стрелковым оружием, несколько месяцев с успехом держали оборону, против всей украинской армии и нескольких батальонов наемников. А затем, нанеся укропам ощутимый урон, вышли из окружения практически без потерь, но уже целым полком и на бронетехнике, захваченной у врага. Вот это фантастика? То, что и в кошмарном сне не присниться любому военному стратегу.

Война способствовала пробуждению памяти. Подобное притягивает подобное. Стрелковцы начали, а укропы Градами, Смерчами, штурмовой авиацией помогли народу вспомнить о великом прошлом Руси, о ее божественном предназначении. Недаром почти каждый ополченец, воюющий на Луганщине и Донбассе — верующий. Сражаются за Веру за Святую Русь, против фашистов, а уж потом за язык, против олигархов и тому подобное…

От этих мыслей его оторвала наступившая в церкви тишина. Михаил огляделся вокруг себя. Служба закончилась, народ разошелся, а он так и остался стоять на своем месте, сжимая церковные свечи, почти расплавившиеся от тепла его руки. Из царских врат, вышел его друг, он подождал пока Михаил справиться со свечами, расставляя их перед иконами, а уж за тем они вместе вышли во двор, за церковную ограду.

Там он и передал ему синюю папку, в обычном полиэтиленовом пакете. Затем, поговорив еще немного о том и о сем, друзья расстались. А когда серый кроссовер, рассекая противотуманными фарами осенние сумерки, уже въезжал в город, в маленьком домике, при сельской церкви в свете настольной лампы, священник открыл папку с рукописью…

Глава 2. В гостях

Сколько было пройдено в этой жизни, и сколько ему еще осталось пройти — загадка. Тайна за семью печатями. И даже сейчас, подъезжая к своей панельной девятиэтажке, в одном из спальных районов областного мегаполиса, пробираясь через узкие дворовые улочки, заставленные припаркованными у похожих друг на друга домов машинами и пропуская, движущихся ему навстречу, таких же запоздалых водителей, он не мог отогнать от себя эти мысли.

Вот и знакомый подъезд. Время позднее, все места для парковок у тротуаров заняты. Придется заскочить на газон. Некрасиво, но выхода нет. Да и назвать газоном, этот огороженный бордюром кусок примятой и искореженной земли напротив подъездов можно было лишь условно. Поворот руля, машина без труда преодолела невысокий бордюр и остановилась.

Водитель, заглушил двигатель, выключил свет фар, но выходить не спешил. Приоткрыл дверь. По темному, ночному небу проносились облака, ветер усиливался, оставаясь преимущественно верховым, здесь внизу от него защищали многоэтажные жилые дома, выстроившиеся как бойцы в несколько шеренг на его пути.

Облака становились заметны на фоне луны, которая своим полным диском подсвечивала окрестности. Волк достал тонкую сигарету из полупустой золотистой пачки, пошарил рукой по пассажирскому сиденью, в поисках брошенной там зажигалки, и вскоре темноту салона разрезал небольшой огонек пламени, который тут же погас, превратившись в неяркую красную точку тлеющей сигареты. Этот огонек, то разгорался сильнее, то казалось, совсем затухал, в такт его затяжек, а струйки дыма, вырывались на волю через открытую водительскую дверь и подхваченные легким ветерком, растворялись в ночном воздухе.

Сам же, откинувшись на спинку сидения, он пристально наблюдал за лунным диском и проносящимися мимо него облаками. Но если кому-нибудь удалось бы хорошо присмотреться с близкого расстояния, то он бы увидел в этот вечерний час, очень странного человека, внимательно изучающего ночное светило, в полном оцепенении, глядящего на него немигающими черными глазами, неестественно огромных зрачков.

Сколько прошло времени с того момента, когда он начал осознавать себя в этом мире и снова проходить свой путь с самого начала? Бог не дает человеку памяти — памяти о прошлом. Точнее дает, но потом забирает ее, перекрывая к ней доступ. Наверное, это — правильно. Каждый проходит свой путь от начала и до конца. Имея за спиной лишь только духовный опыт — опыт, в котором сознание спит. В этом и заключается великий смысл свободы выбора, когда все наши поступки продиктованы не опытом нажитом когда-то, а точнее даже не страхом этого опыта, а велением сердца или того непонятного, что называется человеческой душой. Каждый из нас проходит этот путь раз за разом, что бы потом начать его сначала, это восхождение к недостижимой вершине духа.

Что было правильным, а что нет? Сложно понять и оценить. Все что когда-то казалось важным и необходимым, утратило свое значение практически до нуля, а то на что и внимания то особого не обращал — приобрело основной смысл и заполнило его жизнь без остатка.

Все это уже было в разных местах и в другие времена. Вот и сейчас он был где-то далеко. Память открывать очень не просто. К ней либо есть доступ, либо его нет. И другой вариант невозможен. Обрывки образов, событий перемешанные во времени и пространстве, все эти хаотически разбросанные пазлы должны сложиться в единую картинку, а картинки в хронологическую ленту.

Сегодня память опять оказывалась подчиняться. Мысли уносились в далекое детство. Кому это интересно. Начальный период разложения СССР — семидесятые года прошлого столетия. Областной южный город. Все по талонам. Продукты, которые его родители везли из московских командировок. Все одинаковые, хотя нет, не все. Он тогда считал, что люди могут отличаться знаниями, талантами, спортивными достижениями и в этом конкурировать между собой в этой жизни. Примером служили родители, защитившие диссертации.

Жизнь вскоре убедила его, что это далеко не так. Первый раз он с этим столкнулся при выставлении оценок в аттестат зрелости по русскому языку. За несколько дней до этого по классу поползли слухи, что для того, чтобы получить пятерку, нужно «кое-что» подарить преподавателю. Что можно подарить, преподавателю русского языка и литературы? Конечно же, хорошие книги. В день выставления оценок притащил под кабинет русского языка и литературы восемь томов Белинского, взятых из домашней библиотеки, с разрешения недоумевающих родителей.

Его «щедрый дар» был, отвергнут, а пятерку по русскому он так и не получил, потому, что количество пятерок для класса было ограничено, а желающих иметь их в аттестате, по всей видимости достаточно, так что в этой конкурентной борьбе великий критик потерпел сокрушительное поражение, а мое наивное представление о справедливости в этом мире дало свою первую трещину.

Вторая значительная трещина, которая окончательно расколола этот мир для него на две части, случилась уже позже, перед, выпускными экзаменами, когда прямо на перемене, не стесняясь, к нему подошла директриса и, заглянув в глаза, спросила: «А, не претендует ли он на золотую медаль?» И получив желаемый ответ, как ни в чем не бывало, скрылась из виду, растворившись в толпе учеников и бесконечности школьных коридоров. Уже тогда он понимал, что медалей мало и что за год до выпуска они все были распределены и конечно не в соответствии со знаниями и талантами учащихся, а по степени возможности их родителей. Его — со своими реактивами, для школьного кабинета химии на нее явно не тянули. Отсутствие льгот для поступления в ВУЗ, медалисты шли тогда без экзаменов, его не пугали, а портить себе несколько последних месяцев школьной жизни — не хотелось, потому, как всем своим видом директор школы явно дала ему понять, что в противном случае веселая жизнь в этой школе до выпуска ему гарантирована.

Мир вокруг него еще не делился на бедных и богатых, страна еще счастливо доживала свой век в социалистической формации, богатство человека не измерялось денежными знаками, по крайней мере, на периферии, а количеством хрусталя и ковров в домах и квартирах.

В те времена, порой простой заведующий секцией универмага, имел большие возможности, был более вхож во многие высокие кабинеты, чем даже полковники милиции, хотя последние, не останутся в долгу и уже через какой-то десяток лет, наверстают упущенное с лихвой.

Трупный запах социалистического общества, идеалы которого были заживо похоронены, поведением номенклатуры разного ранга, которая почему-то посчитала, что для нее они явно не писаны, все явственней чувствовался среди фальшивых лозунгов ноябрьско — майских демонстраций и военных парадов. Страна скатывалась в маразм, ярким показательным примером которого для него стал день похорон ее престарелого лидера.

В этот день в его школе отменили все занятия и объявили субботник, на котором после коротко сеанса трудотерапии для учеников, заключавшегося в подметании школьной территории и стрижки газонов канцелярскими ножницами, всех распустили по домам. Довольные, отменой уроков, в самом разгаре недели, ученики весело расходились, с криками ура, подбрасывая в воздух веники.

Реальность мира, который его окружал, с каждым годом все больше и больше отличалась от того, что декларировалось с высоких трибун, экранов телевизоров и газетных страниц. Компьютеров и интернета еще не было. И единственная отдушина от всеобщего вранья, когда все говорили одно, думали другое, а делали при любой первой возможности, прямо противоположное тому, что думали и говорили, были книги. Благо их было много в домашней библиотеке, а когда она была в основном перечитана, библиотеки родственников и друзей его семьи открыли для него свои двери.

Читать он начал рано. Но по настоящему, запоем и полным погружением, в первом классе, на зимних каникулах, когда он снял с книжной полки первый том Конан Дойля, и уже не смог оторваться от чтения все десять январских праздничных дней, прочитав за это время все семь томов, которые нашел в домашней библиотеке. Но, к сожалению, те миры, в которые он погружался при чтении, слишком отличались от реальной жизни. Быть не таким, как все сложно, а скрывать это от окружающих еще сложней, тем более в детском возрасте. Он оказался в этом чужом мире, и чтобы стать для него своим, как все его сверстники дрался, ругался матом, пил в компаниях водку и курил.

И когда, начинало казаться, что это ему удается, все становилось на свои места. Мир, как будто чувствовал присутствие чужака и снова пытался оттолкнуть его от себя. Окружающие во дворе и школе сверстники не то, что бы не любили его и сторонились, нет просто была какая-то невидимая тонкая грань между ними, которая то появлялась, то исчезала, перерастая у них в страх и беспокойство, вызывающие в конце концов, раздражение и ссоры. Взрослые, особенно учителя, вели себя по-другому. Некоторые очень любили, не по годам смышленого ученика, другие побаивались, третьи просто ненавидели, хотя даже сами себе вряд ли внятно могли объяснить природу своей ненависти.

А он шел, по своей наивной глупости, глядя огромными зрачками на этот мир, на пролом, наживая многочисленных врагов и редких друзей, не оставляя за своей спиной равнодушных.

Огонек почти истлевшей сигареты уже вплотную подбирался к фильтру, обжигая ему пальцы. Возмущенный отсутствием внимания окурок, еще пару раз вспыхнул багровым цветом и окончательно потух. Ночь окутала темнотой, дворики и многоэтажки спального района. Включились фонари уличного освещения, немного отогнав мрак от подъездов и домовых тротуаров. Лежащий рядом с ним сотовый телефон, проснулся и разрезал тишину салона автомобиля залихватской трелью входящего звонка….

Глава 3. Домой

Зарево пожаров бесновалось над Вторым Римом. Горели городские кварталы, горели портовые склады полные товаров и продовольствия. В этот вечер многим казалось, что сами небеса разверзлись, чтобы покарать ромеев за их трусость и предательство.

Городской гарнизон оказался таким же продажным, как впрочем, и большинство жителей Константинополя, погрязших в долгах у венецианских купцов и, в конце концов, продавших свою родину и веру за долговые расписки. Огнеметатели знаменитого греческого огня, который должен был испепелить флот венецианцев, ворвавшийся в бухту Золотого Рога, разбежались кто куда, как только на горизонте показались, ощетинившиеся копьями суда крестоносцев. И лишь только несколько тысяч греков из всего пятисоттысячного Константинополя еще бились на стенах, защищая уже никому не нужную цитадель.

Крестовое воинство разбрелось по беззащитному Царьграду, грабя, убивая и насилуя его жителей. Сидя за огромным письменным столом, Волк наблюдал за всем происходившим в городе через большое распахнутое окно своего кабинета императорской библиотеки, главным смотрителем которой был уже не один десяток лет. Рядом с его стулом, лежала простая холщовая сумка туго набитая книгами в дорогих кожаных переплетах. Он оторвал взгляд от окна, закрыл рукопись, лежавшую перед ним на столе, и аккуратно опустил ее в сумку с книгами.

Поднялся, снял монашескую рясу, по привычке глянул на себя в стоявшее неподалеку большое зеркало. В нем отразился среднего роста пожилой человек, с густой гривой взъерошенных седых волос, совсем не похожий на немощного книжного червя, каким и должен был быть смотритель Императорской библиотеки в представлении папы Иннокентия III и десяти монахов-францисканцев, посланных им для того, что бы взять из нее то самое ценное ради чего он и собрал этот четвертый по счету крестовый поход.

Все они так и остались здесь в ее центральном зале, каждый там, где застала его смерть от его клинков. Волк не убивал безоружных. Монахи сами пришли сюда убивать. Каждый из десяти имел при себе меч. Просто добыча оказалась не из легких, вопреки всем их ожиданиям. Все закончилось всего за несколько минут. Последний, самый молодой, испустил дух на мраморной лестнице у самого выхода, так и не успев убежать от странного старика в монашеской рясе, ловко орудующего короткими кривыми мечами.

Выпускать их живыми было нельзя. За собой они бы привели подмогу, а там уже через какое-то время, во всем разобравшись, поняли, что Императорская библиотека наполовину пуста, и как знать, как далеко от бухты Золотого Рога успели уйти последние корабли, груженные древними фолиантами.

На протяжении целого месяца он вместе с монахами, прибывшими специально для этого с Афона и благословения Патриарха, тайно ночью вывозил самые ценные манускрипты на подводах в порт, где и их грузили на корабли. Спасти все было выше человеческих сил. Императорская библиотека хранила знания, накопленные за последнюю тысячу лет.

Волк обходил библиотечные залы, прощаясь с книгами, как со своими друзьями, с которыми он проводил все время, последнюю сотню лет жизни в Царьграде. На выходе, он снял заплечные ножны со спины, из которых торчали рукояти дамасских клинков, и засунул их в щель между полом и лестницей.

«Здесь их вряд ли найдут, а то, как знать, идти то через весь город, путь — не близкий. А эти клинки — ценная добыча».

Подобрал, лежащий на полу франкский меч, взвесив его в руке, что-то недовольно пробурчал себе под нос, закинул холщовую сумку с книгами за спину и, отворив массивную, обитую медью дверь, вышел в пылающий город. Он шел быстрым шагом по знакомым улицам центра Константинополя, стараясь, как можно скорее миновать этот самый опасный участок пути до городских стен. Пройдя по ним какое-то время, на одном из перекрестков, свернул в узкий проулок.

По мере того, как Волк удалялся от центра, улицы сужались все больше и больше. Иногда для того, чтобы пройти по ним, ему приходилось переходить на бег, чтобы не быть опаленным жаром горевших строений. Ночь уже была на исходе, по редким крикам и звону оружия, доносившимся из богатых кварталов, он сделал вывод, что крестоносцы уже изрядно притомившись грабить и убивать ромеев, вдоволь напились греческого вина, отпраздновавали свою победу, и теперь устраиваются на отдых во дворцах византийских императоров и домах городской знати.

Улицы продолжали сужаться, убогие дома, окружавшие его, говорили о том, что сейчас он уже находится в районе Константинопольской бедноты и городские стены где-то неподалеку. Это место, по всей видимости, первым подверглось нападению. Об этом свидетельствовали уже начавшие остывать угли сгоревших домов, и трупы, мирных жителей иногда встречающиеся ему на пути.

Грабить в этих домишках особенно было нечего, и доблестные рыцари со своими оруженосцами, в отместку за это, нещадно прошлись по ним огнем и мечом, поджигая убогие хижины вместе со спрятавшимися там жителями, убивая ради забавы и куража, мечущихся в поиске спасения от огненной смерти по узким улочкам женщин и детей.

«Варвары! Христиане убивают христиан, дожились», — подумал он про себя.

Все мог предположить воевода. Сам когда-то пророчил грекам погибель. Но что бы так бесславно…. Ромеи продали и предали себя сами. Государство разворовали, торговлю отдали на откуп венецианским купцам. Армию и ту умудрились испоганить, набрав в нее место славян, как это было раньше, норманнов. Нетрудно догадаться против кого они обернули свои мечи в этой битве. Унижение своего и восхваление чужеземного. Что твориться в этом мире? Властитель Первого Рима, торгует мирскими грехами, а лучшим своим развлечением считает публичное сожжение баб на кострах. Все продается и покупается. Ради нескольких древних папирусов сжечь целый город? Сволочь! Хрен ему, а не коптские евангелия! А второй, старый торгаш — венецианский додж, который думает, что может продать и купить весь мир, а потом за свои деньги получить полное отпущение грехов. Пара ненормальных латинян, один из которых возомнил себя наместником Бога на земле, а второй никак в свои преклонные годы не может унять свою пагубную страсть к наживе, решили подчинить себе весь мир.

Не выйдет. Почти сто лет прошло, как Русь стала могучим государством, пройдя на этом пути все трудности и невзгоды. И как бы там ни было, а Вера ее крепка. Так, что если следующие по их расчетам — мы, тогда милости просим. Только, как с ромеями у них точно не выйдет. Земля у нас большая, богатая, привольная и места им для могил в ней всем хватит…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 355