электронная
7
печатная A5
475
18+
Месяц Безумного Волка

Бесплатный фрагмент - Месяц Безумного Волка

Объем:
430 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5961-3
электронная
от 7
печатная A5
от 475

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вступление

Не цветы, не собаки,

не мужья и не жены —

всего-навсего знаки,

в зеркалах отраженные,

мы читаем друг друга

то с улыбкой, то плача…

В том не наша заслуга

и не наша удача.

Звезда над школой

***

На городском вчерашнем пустыре,

где мятая газета белым зверем

шевелится в кустах, и страшно думать

о сумеречной жизни утиля,

вечернюю — с французским и английским! —

воздвигли школу. Браво, исполком!

Прощаю волокиту с телефоном,

недвижный лифт, а также — унитаза

текущую трубу… Сим победишь! —

теперь в районе спальном появилось

где душу отвести по вечерам:

рыбацкие, до бедер, натяну

бахилы — утешенье рыболова

ненастной постаксаковской поры —

и — к школе! Потому как ни одна

звезда не колет глаз, не озаряет

строителями вздыбленную землю.

В два счета можно в лужу оступиться

и насморк получить. Лишь где-то там,

у горизонта, слабое сиянье

огромных окон — праздничный корабль

плывет как будто в темном океане.

Примерюсь, загляну в иллюминатор —

костистый распоясавшийся житель

незнаемых глубин… А за окном

глаголы совершенные спрягает

хор голосов… Вот то-то и оно!

Не телевизор смотрят, не читают

романы про блондинок и шпионов,

не маленькую давят на двоих…

Диковина, и только! Отгребу,

чугунными ногами спотыкаясь

по страшному ночному пустырю,

пойду домой… И вдруг меня возьмет

по совершенству, свету и надежде,

которая у этих — за стеклом! —

тоска такая, что на полдороге

остановлюсь, но зарево уже

чуть видимо, а утром на работу

к семи… еще тащиться в темноте…

Пусть рухнет дом, и опустеет сад,

и маленький зеленый человечек —

трехглазый, шестипалый, с птичьим клювом,

не знающий, на рынке что почем, —

придет и запалит звезду над школой!

И мы, от нетерпенья обалдев,

потянемся под светом беспощадным

себя забыть и заново учиться

нелепому искусству цирковому —

уменью жить достойно на Земле…

Вчера столбы вкопали, но пока —

сказали — нету денег на проводку.

А маленький зеленый человечек

уже до Португалии добрался —

иначе чем погоду объяснить?


***

Прогулявшие Школу, на что вы надеетесь?

Не удастся украсть вам у Клары кларнет.

Прогулявшие Школу, во что вы оденетесь,

чтобы место занять на параде планет?

Прогулявшие Школу, вы зря ерепенитесь —

ваш текущий успех и почет не в зачет.

Прогулявшие Школу, никуда вы не денетесь —

дверь вот-вот отворится, и Дьявол войдет.


***

Наши прошлые дни и дороги

позабывши, как стон и как стыд,

мы стоим на высоком пороге,

каждый словно гвоздями прибит.

Каждый словно… Не надо метафор!

Их тщета утомила меня.

Белый враг наш не соль и не сахар —

Белый День, что бледнее Коня.

Он придет неожиданно скоро,

полыхая холодным огнем,

и от нашего дома-позора

наше счастье ускачет на нем

В те пространства к неведомым далям,

в окруженье невиданных стран,

чье дыханье пропахло миндалем,

как Бобо, как цветок, как циан.


***

Мрачный лес был без края,

а лучше сказать — без предела,

Солнце скупо светило, седины мои серебря.

Из кустов на меня серо-бурая белка глядела

и сказала мне вдруг:

«Человек, не стыдись сам себя!»

Долго-долго приказа того,

а быть может мольбы, отголоски,

то взлетая по-детски альтово,

а то уходя на низы,

донимали меня:

я немножечко стал Заболоцким,

а немножечко — Васей Блаженным,

а может, Линь Цзы.

Мне по жизни теперь

никогда не летать вольной птицей,

не скользить легкой тенью

среди беззаботных теней.

Слишком трудное дело —

себя и тебя не стыдиться,

тяжелее работы, пожалуй, на свете и нет.


***

Хватало и кефира и вина,

в избытке было девочек и пива,

но, словно огненные письмена,

пришли березы в середину пира.

Клубился дым, и поднимался ОН,

и явственно видением и словом

сказали мне: «Ты взвешен и сочтен

и найден легким, теплым и дешевым».

И среди них неопалимый куст

отвесил мне недобрую улыбку:

«Мы изблюем тебя из наших уст,

как времени избытую ошибку».

Они ушли попарно и толпой.

И впрямь, я нужен им, как рыбе зонтик.

Слезу уронишь? Ну и черт с тобой!

Оглянешься? Лишь лес на горизонте.


***

Усохшие травинки

в мазуте и пыли —

четыре половинки

меня ко мне пришли.

Столпились у постели,

нарушили уют —

и тело мое ели,

и пили кровь мою.

Шутили между делом —

подобие людей —

и становились телом

теплей и розовей.

А я, узнавший цену

себе, издалека

смотрел на эту сцену,

как будто с потолка.

Залаяла собака.

Ответила жена

и дочь, но я их знака

не понял ни хрена.


***

Деревья не боятся высоты —

им дождь струится каплями для сердца,

но к высоте не прикасайся ты —

на высоте тебе не отогреться.

У высоты так радости скудны —

шальная пуля и живая птица,

с какой ни приглядишься стороны,

твое там сердце не захочет биться.

Но иногда — о это «иногда»! —

для самых нерастраченных и лучших

дорога открывается туда —

храни тебя Господь на всякий случай!

Пройдешь по ней ты не по воле ног,

сорвешься мигом — капелька простая!

И сразу перевернутый бинокль

к твоим глазам как будто бы приставят.

Земля лицо уменьшила свое,

букашками — машины, люди, звери…

Лишь горе обнаженное твое

стократно увеличилось в размере.


***

Когда-нибудь, в Полночь Открытых Дверей,

кобель, Божий старец и сука,

незваный татарин, презренный еврей

войдут в мое сердце без стука.

По всем закоулкам и не торопясь

пройдутся бесшумно, как тени,

вникая в души хитроумную вязь

и жил тугодумных сплетенье.

Я буду для самой невзрачной Муму

распластан, как будто на блюде, —

пусть каждый возьмет, что потребно ему,

а что непотребно — забудет.

С добычей уйдут они. Ночь на дворе.

Ни зги… Полнолуние им бы!

Ну разве что плешь моя, вся в серебре,

им светит подобием нимба.


***

Дождь не пролился, и снег не растаял,

разве что искры погасли в золе.

Время, вглядись в нашу черную стаю,

что разлетелась по белой земле.

Что в нас глядеться? От корки до корки

нас прочитать наши дети смогли —

скачут нелепые, как поговорки,

наши хромающие костыли.

Баба — не птица. Урок — не наука.

Пузо — железо. Беда — не одна.

Может быть, завтра я высвечусь внукам

в виде слепого немого пятна.

Ручки и ножки… Прощай, человечек

речи, не вышедший из берегов,

ни расставанья не будет, ни встречи —

был ты таков или не был таков.

Месяц Безумного Волка

***

Отплытье будет незаметное,

и не поднимется галдеж,

когда не то что в кругосветное,

а в круготемное уйдешь.

Исчезнешь ли? Какая разница

твоим словам или делам?

Вернешься ли? Не будет празднества —

чай, не Колумб иль Магеллан…

Так не хватай руками потными

жизнь, лучше бороду побрей

и, чтоб игру закончить понтами,

ходи с бубей, ходи с бубей.


***

Как тебя назовут — таким поплывешь ты назад.

Назовут Сыном Божьим,

свечу в изголовье поставят —

по знакомой тропинке потащишься в рай или ад,

выбирая из двух —

арифметика, в общем, простая.

Воспоет государство,

имя-отчество к стенке прибьют —

тебя Сталин на Бардо,

а может быть, Путин обнимет,

рукотворный, но Вечный, Огонь,

Мавзолея приют

осенят тебя крыльями, станут твоими.

Кто меня назовет, ошибется вдвойне и втройне —

я — квадратик мозаики желтый на синем,

треугольник зеленый на красном —

почему бы и нет?

Кем хотел бы я быть, у меня и у вас не спросили.

До чего хорошо умереть бы ни этим, ни тем,

чтоб сказали: «Он темен был

нашей прозрачности ради,

только булькало что-то там в той темноте,

только сыпались искры,

как от кошки, которую гладят».


***

Тридцать второго числа

в месяц Безумного Волка

река, что меня унесла,

вспять повернет ненадолго.

Словно бы пса, супротив

боли последней и дрожи,

в белую ночь возвратит

мальчика в чертовой коже.

Он, на придумки горазд,

пальцами веки поднимет

и на неведомых вас

взглянет глазами седыми.

Буйство времен и систем…

Грязь и кровавые пятна…

Что он увидит пред тем,

как уноситься обратно?

Короток праздник земной…

Речка слезой небогата…

Лягут меж вами и мной

отмель и два переката.


***

Между трех кораблей пузырилась рубаха,

нахлебавшись воды незастегнутым ртом,

и спокойно, без лишнего мата и аха

повторял мегафон: «Человек за бортом!»

Простирала рубаха то руки, то ноги,

«Всех прощаю, — кричала, — меня всяк прости!»

И по шлюпочной первостатейной тревоге

торопились матросы рубаху спасти.

На руках раздувались и вновь опадали

жилы в ритме гребков — некрасивый красив.

Так, наверное, Белый на черном рояле

нашей жизнью играет от «до» и до «си».

И кипела волна под напором тельняшки,

от дыхания потных натруженных тел,

а счастливый владелец несчастной рубашки

беззаботный и голый над ними летел.

Он летел в ту страну, где не плачут, не стонут,

где любому работу по сердцу дают,

где в огне не сгорают и в море не тонут,

где тебе безразлично — что север, что юг.


И смеялся в душе, что рубашки за-ради

там внизу истязают себя — ха-ха-ха!

И не ведают, что его ждут в Китеж-граде,

а рубашка — обманка, трава и труха.

И на это ему высота ничего не сказала,

никогда не сказала, что он потому не упал,

что в полете ему эта сила гребцов помогала

и такой же Спасатель под мышки держал.


***

Запасная скамья человеков

так длинна, что не видно конца.

Подвывая и прокукарекав,

я сажусь, постаревший с лица.

Знаю, место мое у параши —

молодые сидят впереди,

их Наташи, и Маши, и Даши

прижимают к горячей груди.

Но труба разлетится по нервам,

и расколется небо огнем,

и последний окажется первым —

я тотчас позабуду о нем.

В этот Свет, где проявлены сути,

он войдет, позабыв про меня,

и на горло себе не наступит,

чтоб безумную песню унять.

Я останусь без дела и слова,

снова путая яви и сны,

и по старой привычке по новой

в тупике, на скамье запасных.


***

А был ли мальчик? Может, зверь, —

спрошу, от смелости бледнея, —

меня не выше, но длиннее,

прошел, крадучись, через дверь,

для нас закрытую теперь?

А может, пролетевший ангел,

на время в человечьем ранге?

А может, бес? Поди проверь!

А может, мачо горячо

с красавицей через плечо

пророкамболил? — так вернее.

Спою. Совру. В кармане фигу

запрячу в книжный переплет,

и Бог, предчувствуя интригу,

в библиотеке эту книгу

на два столетья заберет,

прочесть чтоб задом наперед.

А был ли мальчик? По легенде,

нам ложка дорога к обедне,

а на поминках мы давно

едим руками, пьем вино,

перед глазами все смешалось,

и остается лишь одно

воспоминание: как жалость

с печальным шумом облажалась.


***

Неприкаянней динозавра,

завершаю свою игру.

Кто заменит меня послезавтра,

если завтра я вдруг умру?

Эй вы, кто там, долейте пива —

отстоялся мой путь земной,

поднимите выше стропила

для того, кто идет за мной!

Веселясь не с нами, а с ними,

он — я вижу его прыжок —

с запылившейся полки снимет

предназначенный мне пирожок.


***

От Багрового деда до внука

нам досталась одна маета,

и полезная жизни наука

не дана, а скорей, отнята.

Не по-взрослому и не по-детски,

в двух шагах от детей и жены,

мы стоим и, как зверь в перелеске,

никому ничего не должны.

И в последнем нестарческом горе —

очи долу, но брови вразлет —

я еще напишу на заборе

все, что в голову эту взбредет.


***

Я не знаю — в кровати иль в поле, во ржи,

на столе или в спальном вагоне

мама с папой сложили меня. Подержи,

словно тяжесть, меня на ладони!

Кто б ты ни был, я весь у тебя на виду,

незатейливый, как Буратино.

Как пришел я, не ведая, так и уйду,

только знаю — с тобою единый

я останусь восторгом грядущей беды,

этим мигом небрежного взгляда

и прощального крика земли и воды

не услышу, да мне и не надо.

Удержи меня музыкой или в горсти,

словно шарик, надутый тобою,

мимоходом прости, а потом отпусти,

и я в небо взлечу голубое.


***

По ком мной плакалось? А может быть — зачем?

А может быть, забавы просто ради?

А может быть… Да ну ее в качель —

страницу, надоевшую тетради!

Мной плакалось про музыку глуши

нечеловеческой, куда мы все заходим

попеременно в поисках души

и ничего в потемках не находим.

Мной плакалось, как праведник спесив —

лишь к Богу тянет бледные ладони,

а грешник выбивается из сил

спасать рубаху — ведь рубаха тонет!

Мной плакалось, как будто к ноябрю

пусты леса, лишь скудный дождик льется.

Пришел апрель, и я вам говорю:

вчера мной плакалось. Сегодня мной смеется.


***

Тебе — веселому и голому —

пришла повестка на правеж,

не позабудь приставить голову,

когда на улицу пойдешь.

Не позабудь собраться с мыслями,

чтоб было все как у людей,

но вазу с яблоками кислыми

с той самой яблони разбей.

Пускай Добро и Зло закатятся

в далекий угол под кровать,

чтоб любопытной каракатице

пришлось их раком собирать.

А дверь тихонько отворяется…

Пора идти и старику,

который на полу валяется,

сказать последнее «ку-ку!».

Венок сонетов

Вступление

Тебе посвящаются, жизнь,

сто строчек последней недели,

уж все мы глаза проглядели,

когда ты ударишь? — скажи!

Ни выпить нам, ни закурить —

мордастым твоим запевалам,

должны мы — ни много ни мало —

хоть в слове тебя повторить.

И черные камни — у ног,

и синее небо — в Начале,

и красная дрожь иван-чая —

как будто последний звонок.

Сейчас небеса разведут

и выпустят нас на арену —

нам лучше ослепнуть, наверно,

на эти пятнадцать минут.


1

Переложу себя на Голоса:

на реквием, а лучше на мазурку —

так опускают камешки в мензурку,

чтоб вычислить удельные веса.

О чем поешь, мой хриплый, пропитой?

О чем молчишь, мой ангельский, приятный?

Какие солнца и какие пятна

сокрыты за мелодией простой?

Во времени, как посреди травы,

в том Голоса по-своему правы,

что требуют вниманья и участья.

Все некогда прислушаться к себе —

своей эпохе и своей судьбе,

чтоб целое звучало тише части.


2

Чтоб целое звучало тише части,

пусть пламенем от головы до ног

пройдет по мне причастности поток —

вмешательство непрошеного счастья.

Замолкни, Голос счастья и ума,

чтоб не сказало будущее хмуро,

что за моей повадкой трубадура

скрывается расчетливость сама!

Оставь мне пропасть, чуждую другим,

сгустившееся время, серный дым,

рогов и крыльев редкие напасти,

кокетливый, ехидный Голосок,

крючок и рыбку, сито и песок,

шквал памяти — моей сильнее власти!


3

Шквал памяти моей сильнее власти,

корабль Благоразумия, прости —

достаточно сидели взаперти

оптовые и розничные страсти!

Крещендо, Голос — главная улика,

которую инспектор приберег:

как на две плахи — вдоль и поперек —

меня — вот так! — хватает на два крика.

Да! Виноват! Не умолчу, не скрою —

как потерявший ветер я не стою

расходов на такие паруса!

В защиту под сурдинку, анонимно,

на перекрестке шлягера и гимна

пусть жизнь себя споет за полчаса.


4

Пусть жизнь себя споет за полчаса —

пройдет передо мной зерно, помада,

гостиница, фабричная громада…

А может быть, июльская роса?

Перемелю, осилю эту кость

сомнительных вопросов и ответов,

ведь жизнь — в собачьем виденье предметов —

есть верность, выполнение и злость.

Я, понедельник начиная с драки, —

в житейском толковании собаки —

несу свой крест у Бога на виду.

Наверное, приятней в светлой лени

парить над суетою поколений,

сформировав за пазухой звезду.


5

Сформировав за пазухой звезду,

как пенсию — печатью и распиской:

«Сим подтверждается, что небо близко», —

я в дом суровый песенку введу.

А ну-ка потеснитесь, Голоса,

вам — барственным, почти что порционным,

вам — телефонным, полупокоренным,

отставки выпадает полоса.

Садитесь ближе, беглое дитя,

вернувшееся столько лет спустя,

и мебелишку не судите строго…

А в этот миг, особенно нужна —

как менестрелю долга и рожна, —

мне повторится дальняя дорога.


6

Мне повторится дальняя дорога

от праотцев до некоего дня,

пока сдирала песенка с меня

три шкуры подоходного налога.

Я временем платил и удивленьем —

бесценная валюта юных лет,

в итоге чтобы мне — физкультпривет! —

махнула правда хвостиком оленьим.

Но вскоре ветер зрелости моей

прошелся, словно древний суховей,

как засуху, вручил мне резкость слога

и, песенку оставив на земле,

меня вознес, как будто бы в седле,

пониже червяка, повыше Бога.


7

Пониже червяка, повыше Бога —

простецкий человеческий удел,

которым в совершенстве я владел

и думаю владеть еще немного —

настолько, чтоб сказать тебе, эпоха:

спасибо, что под солнцем и луной

есть расстоянье в песенку длиной

меж временами выдоха и вдоха!

Лишь песенка да скверная погода

останутся как продолженье рода

в нечаянно случившемся году,

когда в той высоте, где — против правил —

архангел сник и дьявол след оставил,

я с маршевою выкладкой пройду.


8

Я с маршевою выкладкой пройду —

задиристый кузнечик голосистый,

исчезнувший под скаткою ворсистой,

доверившийся Страшному Суду.

Но вещий сон мне снится иногда —

как Страшный Суд на одуванчик дунул

за то, что ничего тот не придумал

в свою защиту, кроме «да» и «да».

И я, лишенный как бы оперенья,

прозрачен стану до самозабвенья,

среди имущих душу сир и наг…

Я просыпаюсь, Голосам подвержен,

и понимаю — в сущности отвержен —

все будет так. Но будет все не так.


9

Все будет так. Но будет все не так.

Пол отскребут и вымоют посуду,

когда вне расписания отбуду

я в те пространства, где приспущен флаг.

Какой бы горн ни требовал меня,

какая бы заварка ни кипела,

не предложу я ни души, ни тела,

воистину спокойствие храня.

И так пойдет привычно служба эта,

как солнце отоваривает лето,

как дрозд поет и расцветает мак…

Но час придет, и Голос за стеною

напомнит все, не сделанное мною,

как молнию подчеркивает мрак.


10

Как молнию подчеркивает мрак,

являя в ней абстрактную возможность,

так некто, позабыв про осторожность,

откликнется на мой масонский знак.

Он, оценив судьбу мою — в уме —

и просчитав эпоху — больше телом,

отмерит горькое зерно: «Он сделал!» —

и сорок бочек дыма: «Он умел!»

О чем ты раньше думал, счетовод,

под вечер просвещающий народ?

Зачем ты утром не пришел за мною?..

«С эпохою кто был накоротке,

всегда потом — в дурацком колпаке!» —

сорвется Голос лопнувшей струною.


11

Сорвется Голос лопнувшей струною.

Багряный лист погаснет в ноябре.

И может быть, взаправду — на заре

я распадусь на облачко льняное.

Поэтому ответственному гену

позвольте заявление всучить:

«Прошу моей горчинкой огорчить —

как вылепить — очередную смену!»

У жизни есть замашки бюрократа,

а может быть — медведя иль солдата:

просителя не пустит на порог.

Бессмертия не сыщешь и в помине:

и в дереве, и в подвиге, и в сыне

лишь есть чередование тревог.


12

Лишь есть чередование тревог

добра и зла, как солнышка и снега,

и эта повторяемость набега —

бессмертия единственный залог.

Так что же вы хотите, Голоса?

Давайте рассчитаемся по кругу:

я — первый — брошу солнцепек и вьюгу,

а ты — последний — веру в чудеса!

Какой он есть — печальный и безгрешный,

живущий в общежитье и скворечне,

искомый идол, аленький цветок?

Не он ли часто прячется меж нами —

дитя природы с длинными ногами,

привычное, как пол и потолок.


13

Привычное, как пол и потолок,

сожительство тревоги и восторга,

вне запада звучащий и востока

навеет Голос — вечный ветерок.

Мой пасынок, любовный Голос мой,

для вечного мала моя арена —

так вечным клочьям полиэтилена

сегодня тесен бедный шар земной.

Статистик я — впервые на коне.

Зачем-то сверху поручили мне

все мерять бухгалтерией двойною:

внизу — пустыни, наверху — дожди…

Век двадцать первый пляшет впереди,

и тень любви — уловлена спиною.


14

И тень любви — уловлена спиною —

скользнет теплом и холодом по мне,

отчетливая, словно на Луне,

согнувшаяся, как бы под виною.

Но я по праву гения мороки

не повернусь, не отклоню лица,

чтоб взгляда осужденного стрельца

не оторвать от виденья дороги…

Я над моим грядущим днем сегодня

пройду, как истребитель всепогодный

проходит над обломком колеса,

и — не высчитывая, что дороже, —

сверкну, исчезну, растворюсь — и все же

переложу себя на Голоса.


Мадригал

Переложу себя на Голоса,

чтоб целое звучало тише части,

шквал памяти — моей сильнее власти.

Пусть жизнь себя споет за полчаса.

Сформировав за пазухой звезду —

мне повторится дальняя дорога —

пониже червяка, повыше Бога

я с маршевою выкладкой пройду.

Все будет так. Но будет все не так.

Как молнию подчеркивает мрак,

сорвется Голос лопнувшей струною:

лишь есть чередование тревог,

привычное, как пол и потолок,

и тень любви — уловлена спиною.


Послесловие

Спасибо сделавшему жизнь мою

не камнем, а прозрачной паутинкой,

летящей то на север, то на юг,

поющей песню, как бы под сурдинку,

в твое многоголосие маня

любого, чья душа на перепутье,

за то спасибо, что там нет меня

и памяти об этом лилипуте,

за то, что ты уста мои разверг,

и слышать мне себя почти не стыдно,

за то, что после дождичка в четверг

взойдет заря и солнце будет видно.

Пять писем к одной женщине

1

Достались мне на этой

прокуренной земле

разменная монета,

бумага на столе,

суббота, воскресенье,

звезда над головой,

любви твоей спасенье,

котенок нежный мой!

Ах, белые колени,

немая череда —

как белые ступени

неведомо куда.

Так призрачна и шатка

тропинка в этот рай.

Резвись, моя лошадка,

доверчиво играй!

Беда тебя не тронет,

пока сто раз на дню

в слепых своих ладонях

лицо твое храню.


2

Мой дом забыт — он не проигран в карты,

не конфискован и не подожжен,

он был оставлен мною как-то,

как будто громом поражен.

Я, пораженный будто громом,

маячу на краю земли.

Не стань мне домом, о, не стань мне домом,

как звездный свет, как желтый лист!

По-прежнему среди равнины

стоит мой дом в кольце путей,

колокола рождений и смертей —

там рюмки отбивают именины.

Привычка там тоскует на пороге,

собака ожидает у дверей…

Не стань мне домом, как концом дороги,

событьем в бесприютности моей!

И — далеко! И — глаз не опуская!

Не плачь по мне и жизни не жалей…

Не стань мне домом, словно птичья стая

над низкими квадратами полей!


3

Ты — для каждого ветра трава.

Я — для каждого времени веха…

Зарастает дорога сперва,

а потом не видать человека,

а потом — не пылит, не гудит,

ни заботы, ни долга, ни дела,

только вольная птица сидит

на макушке моей заржавелой.

А потом — от меня ни следа,

лишь случайно — нетрезвый, наверно, —

человек проберется сюда,

ошалевший от солнца и ветра.

Он пройдет по — зеленой — тебе,

а куда и зачем — неизвестно,

удаляясь, как рябь на воде,

растворяясь, как дым поднебесный.


4

Задыхаясь и потея —

от работы взмылен он —

оголтело Галатею

оживлял Пигмалион.

Мне она досталась проще —

поздний вечер, ранний снег…

Я тебя в какой-то роще

видел во вчерашнем сне.

Затесался между нами

необычный ритуал —

я ветвистыми рогами

груши с яблони сбивал.

А внизу в траве зеленой

жили те, которых нет,

помню, что слезой соленой

захлебнулся я во сне.

Кровь, бесцветная, как лимфа,

хлынула. И что с того?

Но пришла нежданно рифма

повторением всего.

Видел я тебя живую,

всю — как редкий минерал,

всю — как рану ножевую,

от которой умирал.


5

Золотистые сполохи в листьях,

что свою затевают игру,

без расчета, без цели и мысли

развлекая себя на ветру,

да малиновый звон иван-чая

над сиротством звериных могил,

что звонит, никого не встречая,

потому что уже проводил.

Среди леса, как будто случайны,

проржавевшие рельсы лежат,

указав направление тайны,

все равно — что вперед, что назад.

Вот и все. Остальное легко мне

будет выключить — как отрубить.

И себя перед смертью не вспомню,

и тебя постараюсь забыть.

Попытка автопортрета

***

Мы разбросаны поодиночке,

словно клюква — от кочки до кочки,

а вокруг запятые и точки,

словно звезды на Млечном Пути.

Издавая красивые звуки,

изнывая от жажды и скуки,

мы опаснее черной гадюки —

на болоте легко нас найти.

Осторожно по жизни ступая,

берегись нас почище трамвая —

на куски разорвет наша стая.

Мы — поэты, а ты — человек.

Не играй с нами в карты и прятки,

а скорее беги без оглядки,

сам себе наступая на пятки,

вздыбив волосы на голове.


***

Не ходи сюда, сынок,

не плети себе венок —

поперек и вдоль аллей

здесь гуляет Бармалей.

В музыкальной шкуре он —

в нем играет патефон,

ручку крутят наверху.

Понимаешь, who is who?

Ими он пока храним —

солнце яркое над ним,

а под ним наоборот —

черный мрак и тонкий лед.


***

Шестерка быть мечтает козырем —

известна формула сия.

Кем стать — горою или озером —

не раз задумывался я.

И посреди равнинной пустоши,

сбиваясь голосом на вой,

высокое с глубоким спутавши,

бывало, бился головой

об этот псевдоионический

фрейдистский перпендикуляр,

потом бесстрашно, но панически

в глубины темные нырял,

где нет ни памяти, ни зрения,

и тихо, словно на Луне,

и боязливо жмется к Времени

воспоминанье обо мне.


***

Несостоявшийся портрет

повешу на стену я скоро,

смотрелось чтобы мне вослед,

как Алитет уходит в горы.

Напрасно конь его заржет,

и дева рухнет на колени,

когда в повозку запряжет

оленя он или тюленя.

И налегке, без барахла,

не столько дальше, сколько выше

помчится он, упившись в хлам,

в обитель Гаршина и Ницше.

А что он жил не просто так,

неоспоримая улика —

в глаза вам глянет пустота

ненарисованного лика.


***

Если бы я был царь,

сменил бы я календарь,

велел считать не года —

любовь и печаль, тогда

три собаки тому

назад (а возможно, вбок)

было виденье ему,

да не пошло оно впрок.

Только в который раз

кольнуло сердце и глаз.

Возле Нарвских ворот

в зеркале сточных вод

наградою из наград

всплыл ему Китеж-град.

Видел он дивный храм,

полный людей и зверей,

входов сто было там —

не сосчитать дверей.

Что смутило его —

выхода ни одного.

И с пустотой в горстях —

авось поймут и простят —

он повернул каблук

в сторону наук.

Искал не Дом и не Свет,

не Начало Начал,

то искал, чего нет,

нашел любовь и печаль.

Слепленный из кусков

от кепки и до носков.


***

Накрываясь медным тазом,

посмотрю я третьим глазом

старое кино.

Проходил там, как на рынке,

от брюнетки до блондинки —

кто? Мне все равно.

Говорил старинным сказом,

выпивал двух зайцев разом —

водку и вино,

слов прозрачнее росинки

и чернее керосинки

было в нем полно.

В каждой песне был солистом,

пусть не в меру мускулистым,

но зато давно.


***

Даль повенчана с Богом, а жизнь коротка —

смех, да плач, да десяток событий,

поле жизни моей продается с лотка —

прикупите к своей, прикупите!

Ты войдешь в этот шумный и яростный бред

и, стихи почирикав-почиркав,

обнаружишь, что разницы, в сущности, нет

между Небом, Землей и Овчинкой.

Все они — ближний Гром

и пронзительный Свет,

и, доверившись глазу и уху,

удивишься, что разницы, в сущности, нет

между мною, тобою и Ктулху.


Се Синбад

Седьмое странствие Синбада —

сберкасса, слава, суета,

сердец случайных серенада,

скулеж семейного скота…

Сержант серийный, сын Сатурна,

смутьян смиренных светляков,

скрывает суть свою — скульптурно

стоящих столбиком сурков.

Слепой сверчок, смычок суфийский,

Синбад седьмой смакует сон —

самум свирепый, суд сирийский…

Синбада спас султанский слон.

Сжимая саблю самурая,

сосредоточенно сердит —

сиделец старого сарая

сияний северных среди.

Смахну слезу. Скажу со смехом:

«Синбад, спасибо! Соловья

слабо сожрать, сухим скелетом

стихотворение суля?»


***

Мои читатели ходили по воде,

толпу тремя хлебами насыщали,

входили в ров со львами и везде

меня на выдохе прощали.

Но был один. Непостижим уму,

не одобрям-с, не водрузим на знамя,

страдательный залог не шел ему,

действительный? Но я не сдал экзамен

на исповедь, на глубину морщин,

такую, чтобы в каждой — по закату,

на разделенье следствий и причин,

на черный хлеб и белую зарплату,

на… И на этом оборву кино —

понятно, что отселе, но доколе?

Ведь крякозябрами мне все равно

не выразить его, как ветер в поле.


***

По жизни проходил он акробатом —

секунда каждая обратным сальто пахла.

Психически — немножечко горбатым,

физически — лепи с него Геракла.

Постился он, по двадцать дней не евши,

его любили женщины и звери.

Психически — от книжек охуевший,

физически — постигший йоко гери.

Смотрел он на брюнетку и блондинку

как на цветок, лишь для него раскрытый.

Психически — с компьютером в обнимку,

физически — умытый и побритый.

Вокруг него менялись люди, даты,

он оставался молью не потрачен.

Психически — уволенным солдатом,

физически — мы о таких не плачем.

А в жизни предсказуемости нету,

и он умрет без видимой причины.

Психически — обрадовшись рассвету,

физически — беззубый, но в морщинах.


***

Сада такой тишины не упомню я.

Ветер унялся, и еж не шуршит.

Ночь на пороге, простим ее, темную.

Дню соберем на поминки души.

В доме все странно —

будто меня никогда здесь и не было,

словно прошли без меня здесь века и века,

девочка Маша

никогда по комнатам этим не бегала,

пыльной крышки рояля

ее никогда не касалась рука.

Из зеркала пялится темное чучелом чучело,

глаза до того беспокойные —

оторопь прямо берет.

Вот ты какая, реинкарнация Тютчева…

Сердце — где справа,

а член, как и был, — где перед.


***

В прошлой жизни я был ископаемым,

залегающим столь глубоко,

что в спецовке своей промокаемой

за меня получал молоко

тот шахтер, что по пьянке улыбистой

мне кайлом по макушке стучал,

чтобы я — протяженный и глыбистый —

чистым звоном ему отвечал.

В этой жизни я весь на поверхности,

на ладошке — вдали и вблизи,

без ужимок изящной словесности

не вгрызайся в меня, а скользи!

А в конце, словно лыжник с трамплина,

оттолкнись от меня, и тогда

мы с тобой станем небом единым

в жизни будущей и — навсегда.

Россия, такая Россия

***

Родина начинается с эр.

По привычке рычанье усиля,

мы плохой поощряем пример

фонетический в слове «Р-р-рысИя».

Уж тогда бы сказать «Р-р-рысиЯ»,

чтобы каждый, пусть русский, но крысий,

утвержденьем фальшивым «И я!»

мог хоть как-то примазаться к Рыси.


***

Что сказать о России —

широкой и длинной стране,

ее тайном пороке — мечте о чудном и высоком,

о судьбе малахольной —

летать между делом к Луне,

о Царице Небесной,

что смотрит не глазом, но оком?

Что сказать о России? Столбов огневых кутерьма,

что воспел на разломе времен

колченог однорукий.

Высшей мерой за это прозренье Россия сама

наградила его, от забвения взяв на поруки.

Рифма тянется к рифме,

чтоб тень навести на плетень.

Если спросят тебя —

что ты можешь сказать о России? —

петухом кукарекни, кастрюлю на темя надень

и язык покажи,

чтоб тебя второй раз не спросили.


Пискаревское кладбище

Как темны мои мысли…

Как небо сегодня светло…

Как мешают автобусы —

сердце услышать мешают…

Иностранные люди на камни наводят стекло,

иностранные люди, вздохнув, навсегда уезжают…

Этот рваный огонь… Ну зачем я стою у огня,

словно маленький мальчик

пред небом, пред жизнью, пред смертью?

Мне понять надо больше,

чем может вместиться в меня, —

я себя посылаю как будто в другое столетье.

Как давно в это небо

неслышный мой крик отлетел…

Для входящих сюда

сохранить его громким сумейте!

На холодной земле перед смертью я хлеба хотел.

Я согреться хотел.

Я забыться хотел перед смертью.

Здесь — могила моя.

Я лежу в этой красной земле —

бесфамильный мертвец,

не оплаканный пеньем и звоном.

Только тянутся розы слепыми корнями ко мне,

только синее небо высоко, как над стадионом.

Только кружатся ласточки,

щелкает флагами высь.

Наконец-то вокруг все как надо идет,

все — как надо!

Возвращаюсь к живым —

на работе меня заждались,

ухожу, как лунатик, из этого скорбного сада…

Я на сотню людей, что заденут меня рукавом,

и на тысячу лет,

что пройдут надо мной незаметно,

сохраню ощущенье —

как мертвый стоял на живом,

а точнее — как смертный стоял на бессмертном.


***

Мы жили между яблоней и вишней,

как ежиков счастливая семья —

хоть Волочёк, но был он все же Вышний —

тот Китеж-град, где уродился я.

Еще я помню имя Агриппина,

смешное слово — что ни говори,

звать бабушку я забывал так длинно,

ее назвал я бабушкой Агри.

Агри спала на сундуке в прихожей,

сундук менялся в стол, склад и кровать —

как бы в каюте. Нравилось пригожей

ей теплую погоду называть.

И бабушка, не атаман ни разу,

алмаз и жемчуг в сундуке храня,

из сундука вытаскивая фразу,

за борт ее бросала для меня.

И мне среди разбоя и тумана

светили эти бледные огни:

«Пускай тебя подряд сто раз обманут,

ты только никого не обмани».


Сундук уплыл, невидимый для глаза.

Но иногда сквозь темноту и лед,

вся белая, всплывает эта фраза

и в черных волнах памяти плывет.

Хоть долго я беспамятству учился,

для нашей жизни плохо я гожусь,

как ни лечился, я не долечился —

убью легко, а обмануть стыжусь.


***

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 7
печатная A5
от 475