электронная
180
печатная A5
399
16+
Место клизмы изменить нельзя

Бесплатный фрагмент - Место клизмы изменить нельзя

Рассказы морского доктора

Объем:
178 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-1027-8
электронная
от 180
печатная A5
от 399

Дорогой читатель!

Сегодня Вы держите в руках очередную книгу популярного балтийского автора, организатора и руководителя Литературного объединения «Остров Вдохновения», поэта, барда Михаила Сорина. Его первая книга с запоминающимся названием «Тот не моряк…» вызвала живой интерес читателей.

Врач по профессии, военный моряк, талантливый режиссёр Михаил Сорин обладает тонким чувством юмора и светлой, юной душой. В его рассказах живёт неунывающий герой, прошедший шторма и локальные войны, испытавший боль утрат и радость победы. То он попадает в людоедское племя, то — в самое пекло военного конфликта в Анголе. Но из всех испытаний выходит он победителем. Что поддерживает его, спросите Вы? Ответ на этот вопрос даёт книга, которую Вы держите в руках. И можно только позавидовать автору, ведь большая часть его рассказов автобиографичная.

Светлана Шулешова,

Секретарь литературного объединения «Остров вдохновения» города Балтийска.

Об авторе

Заслуженный врач Российской Федерации

Михаил Борисович Сорин родился в 1947 году в семье военнослужащего, участника Великой Отечественной войны, подполковника, штурмана морской авиации ВМФ СССР.

После окончания 10 класса поступил в медицинский институт города Владивостока, а параллельно заочно учился в Театральном университете искусств имени Крупской в Москве, отделение художественного чтения. В институте руководил студенческим театром миниатюр. В 1967 году перевелся в Витебский Государственный Медицинский институт. Пишет стихи, сценарии для театра. После окончания интернатуры по хирургии работал в Быховской районной больнице врачом-хирургом. В 1972 году призван в ВМФ — начальником лазарета авиационно-технической базы в Быхове-1. ведущий хирург гарнизона. В 1980 году переведён в г. Палдиски военно-морской госпиталь — старшим ординатором хирургического отделения, а в последующем начальником Корабельной группы специализированной медицинской помощи БФ.

За период службы на БФ провел обеспечение 28 боевых служб: Мозамбик, Ангола, Куба, Нью-Йорк, Средиземное море, Индийский океан, Карибское море, Иран, ЮАР,

Медицинское обеспечение всех ОБЭСК проходивших на Балтийском и Северных морях начиная с 1984 года и до развала СССР. Затем БАЛТОПС, совместные учения с Флотами НАТО. В 1991 году медицинское обеспечение перехода подводной лодки в Иран. В 1997 году по приглашению президента ЮАР участие в параде Флотов Мирового океана в честь 75 летия флота ЮАР. Большой опыт оказания неотложной медицинской помощи в сложных штормовых условиях дальних походов. В Африканских странах по борьбе с тропическими заболеваниями, работа в условиях ведения боевых действий. Общее количество времени, проведенное в походах — 9 лет.

После увольнения в запас в 1997 году, четыре года, работал судовым врачом танкера Ельня. Работа в районах Крайнего Севера. В 2002 году, навсегда оставив моря, назначен заведующим хирургического отделения 97 поликлиники Военно-морской базы г. Балтийска, где трудится по настоящее время. Хирург высшей категории. Указом президента от 20 ноября 2008 года присвоено звание «Заслуженный врач РФ». 9 ноября 1985 года награжден медалью «Воин Интернационалист Народной Республики Куба», член Союза ветеранов Анголы.

Более 15 лет возглавляет литературное объединение «Остров вдохновения» города Балтийска. Автор семи сборников стихов и прозы. Заслуживает внимание книга «Канцер — не приговор» в которой автор рассказывает о том, как сумел преодолеть тяжёлую смертельную болезнь. Несмотря на серьёзность и даже трагизм темы, книга пронизана мягким юмором и трепетной любовью к своим близким, пронизана той самой верой, надеждой и любовью, которые помогли ему выйти победителем из почти безнадёжной, по мнению врачей, ситуации.

Практика

Все мои невероятные приключения происходили со мной только по одной простой причине — я всегда хотел быть первым и добивался этого, чего бы мне этого не стоило. Я учился в Медицинском институте и уже на первом курсе, как только у нас началась санитарная практика, вместо того чтобы выносить судно, протирать полы и выполнять всякую другую не нужную, на мой взгляд, работу, стал учиться делать инъекции больным, в чем довольно быстро преуспел и сильно гордился этим своим достижением. Вообще к концу первого курса чувствовал себя почти врачом. Направо и налево раздавал медицинские советы, пытался всех лечить и страшно возмущался, если кто-то пренебрегал моей помощью. Осенью, как было принято в то время, нас отправили на картошку. Стояла восхитительная погода. Листва деревьев отливала золотым багрянцем. Лучи солнца купались в кронах деревьев и искрами скатывались вниз, прячась в еще сочной траве-мураве. Птицы создавали семейные многоголосья и пронизывали окружающую природу невероятными трелями. Нас привезли на автобусе и выгрузили возле правления колхоза.

Первый час прошел в томительном ожидании, но про нас, словно, забыли. Студенты народ, не унывающий, и уже скоро мы начали петь, играть в карты, поглощать взятые на первое время продукты. Всех охватило какое-то безрассудное веселье. Стоял такой хохот, что даже местные дворняги, возмущенно лающие на наше появление, смолкли. Как вдруг, словно из воздуха, перед нами появились две импозантные фигуры. По всей вероятности, это были две женщины, а может мужчина и женщина, разобрать было трудно, так как одеты они были одинаково, лица обветрены, растительности на лице никакой, голоса похоже охрипшие.

— Мы, стесняемся спросить, — обратились они к нашей компании хором, — кто тут из вас докторками будет?

Они так и спросили: — «докторками», — но у нас это, как ни странно, никакого удивления не вызвало.

— А все мы тут доктора, — нахально ответил мой голос -обращайтесь к любому.

— Тогда скажите нам, кто из вас по зубным делам мастером будет?

— Если по зубным, то это к Петьке Брюханову, он у нас разрядник по боксу, с зубами разбирается с одного удара.

— Зря ерничаете, — заметил или заметила одна из подошедших — у нас действительно проблема, нашего зубника на той недели проучить хотели. Так пострадавший удар не рассчитал или кол очень крепкий попался.

— Так кто пострадавший?

— Васька, конечно. Зубник крепко выпимши был и Ваське вместо заднего зуба передние два выдернул, а он свататься собирался. Ясное дело, что за щербатого ни одна девка не пойдет. Мы хоть и деревенские, а форс соблюдаем и марку держим. Так вот, зубника отпели, поминки, как положено, справили, а что дальше делать не знаем. Вдруг новость, говорят, докторков нам на уборку картошки прислали. Мы-то теперь после всех потрясений долго отходить будем, а урожай не ждет. Его убирать надо. Вот вас к нам на помощь и командировывают, — говорящая тяжко вздохнула.

— Да, ситуация, — посочувствовал кто-то из наших, — чем и помочь не знаем, вот если только Мишка, он у нас по лечебному делу большой мастер, ему что уколы, что зубы, раз плюнуть.

Я во время этого последнего диалога был занят светской беседой с первой красавицей нашего курса Галочкой Гордиевской и совершенно упустил нить последнего разговора, как оказалось зря. Очухался я только тогда, когда меня внезапно подхватили под руки и куда-то потащили.

— Эй, как вас звать? — заорал я истошным голосом, — куда вы меня тянете, хотелось бы мне знать, разьедри в двери ваше коромысло, — вставил я новое, только что услышанное, выражение.

— Не дуйся и не горлопань, — послышалось в ответ, — тебя нам отрекомендовали, так что будь любезен, приступи, а уж мы тебя отблагодарим, будьте спокойны.

— Ну-ну, одного уже отблагодарили, колом по голове.

— Это уж кто что заслуживает, тем более что предшественник твой, царство ему небесное, от самогона и не просыхал, где уж ему руками, трясущимися зубы рвать, тут бы стакан до рта поганого донести не пролить и то слава Богу.

Пока мы вот так мирно беседовали, меня куда-то продолжали тащить. Внезапно мои похитители остановились.

— Все, пришли, кажись, заходи и осваивайся, а мы народ пойдем обрадуем.

Меня втолкнули в дверь какой-то избушки. За спиной скрипуче лязгнула дверь и все стихло. Я огляделся. Изба, как изба, стены бревенчатые, полы деревянные. Все, как в старинных русских сказках. Даже на душе как-то спокойней стало. У окна стоит маленькая бормашина, рядом столик, а на нем инструменты разные, названия которых и их назначение, кроме щипцов, конечно, кто ж их не угадает, я со своим первокурсным образованием точно не знал.

Все, это конец, промелькнуло у меня в голове, и в это время раздался стук в дверь.

— Кто там? — громко прошептал я, — никого нет, все ушли на уборку картошки, а врача схоронили.

Дверь опять со скрипом отварилась и в кабинет вкатилась маленькая старушенция. Она была, словно игрушечная и какая-то не настоящая, пока не заговорила:

— Ты что ли новый докторка будешь?

— Да, как вам сказать? Если честно, то нет. Нас сюда на колхозную практику прислали.

— Вот и практикуйся, коль в докторки записался. Бабы сказали, что ты зубных дел мастер, так что давай, родимец лечи меня, а то вторую ноченьку не сплю, достал меня зуб окаянный. Да про своего предшественника не забудь.

Вообще-то я зубных врачей не то, чтобы очень боюсь, я их просто опасаюсь. Помню в детстве, меня так напугал вид этих явно средневековых инструментов, что я удрал прямо из кабинета стоматолога, когда надо было залечить маленькую дырочку в зубе, а потом этот зуб сгнил, и его пришлось удалять. Анестезия была сделана не очень качественно, поэтому больно было по-настоящему, в результате мое подозрительное отношение к этой древней профессии осталось.

Надо же было так вляпаться и все мое бахвальство виновато. Все, больше никогда — закрутились в голове благие намерения. Но не зря говорят, что ими выстлана дорога в ад. А бабулька в это время уже забиралась в кресло.

— Ну что, родимец, иди сюда, — раздался ее скрипучий, как дверь голос.

Я оглянулся. На меня из открытого рта негаданной пациентки глядел всего один зуб, но какой… Он был, как старое трухлявое дерево в непогоду.

— Господи, помоги, — прошептал я про себя, — ну с одним зубом я как-нибудь справлюсь.

— Ты что там шепчешь? — заинтересовалась опять бабка.

— Молитвы медицинские перед работой читаю.

— И то правильно, — одобрила нежданная пациентка, — хоть один благочестивый попался, а то все нехристи, да пьяницы горькие попадаются.

Подойдя к инструментальному столику, я еще раз огляделся, чего здесь только не было и почти все незнакомое.

Так, вот это точно щипцы, но какие из них мне понадобятся, а не все ли равно? Беру любые и к делу — мысли еще не успели остановиться, как я схватил самые большие — ими точно не промахнусь.

И не промахнулся! Когда я открыл глаза, бабки в кабинете не было. В тазике лежало что-то красное.

Надо бежать — была первая мысль — но куда? Если пациентки нет, значит, жива, а если жива, то за односельчанами помчалась, а те возьмут колья и сюда. Что делать?

И в это время дверь опять начала медленно отворяться. Я юркнул за шкаф и затаился. «Живым не дамся» — мелькнуло в голове что-то из последнего киносериала.

В образовавшийся дверной проем показалось сначала одно здоровенное плечо, затем другое, а вместе с ним громадная лохматая голова, потом и все остальное. Кола не заметил, зато под мышкой прятался большой пакет. Наверное, утюг — первое, что мне пришло на ум.

— А здесь никого нет — промямлил я прилипшим от страха к небу языком.

— А вы кто? — пророкотал басом мой вероятный киллер.

— Я? — совершенно искренне осведомилось мое трепещущее от ужаса существо, — мы тут на картошке, так вот решил зайти в порядке ознакомления.

— Да знаем, знаем. Уже наслышаны. Я вот тут с благодарностью….

Зубы заговаривает, гад.

— Нет, это все не правда, я тут ни причём.

— Еще как причем, — мужик раскинул руки и пошел на меня.

— Не дамся, нас медиков голыми руками не возьмешь! — Задушено сипел мой голос.

— Да уймись ты, скромняга. Ведь ты ж меня спас, ты моей теще — язык выдернул!

Как потом, оказалось, выдернул я все-таки зуб, но бедная старушка месяц не разговаривала от пережитого волнения и зять не зря мне «проставился». А в пакете у него бутыль с самогоном была. Все-таки месяц потом теща молчала.

Вот хвалиться с того случая я стал меньше.

Практика-2

В моей жизни самой прекрасной порой было студенчество, особенно его ранняя стадия, когда себя чувствуешь щенком, вырвавшимся на свободу, когда родительская опека осталась далеко и никто тебе не капает на мозги, что одеть, во сколько время придти с гулянки, домой. Какие у тебя текущие оценки за учебу. Короче говоря, свобода!

Хотя, если признаться, было много и отрицательного в этой, так сказать, свободе. Я, например, все время, ходил голодным. Деньги, которые мне регулярно высылали из дома, благополучно прогуливал в течении первой недели, а потом все время хотел кушать и бывали моменты, когда весь мой обед и ужин состояли из одного пирожка и стакана воды из автомата, без сиропа. Были такие раньше, когда всего за одну копейку можно было выпить стакан «газировки». Вот об этой поре своей жизни я и хочу рассказать.

В свои первые каникулы, после сдачи экзаменов за первый семестр я решил сходить на операцию, то есть в операционную и посмотреть «что почем». В смысле смогу ли я стать хирургом, а эта специальность мне нравилась больше всех. Во всяком случае, так, казалось, в то безоблачное время. Первые три дня я никуда не ходил, отъедался, блевал от пережора и опять ел. И еще сидел возле холодильника. Там у мамы всегда было что–то вкусненькое, и я ждал, когда предыдущая еда усвоится и можно все начать сначала. Наконец организм мой насытился, и можно было выполнять задуманное. Жили мы в маленьком авиационном городке на севере Дальнего Востока. Папа мой занимал определенную должность, и решить вопрос о моем посещении лазарета, с присутствием на операции, было пара пустяков.

Меня встретили с пониманием, обрядили в хирургические одежды и завели в святую святых — операционную. Больной уже лежал на столе. Пока хирурги священно действовали с простынями, отгораживая операционное поле, затем проводили местную анестезию, я мысленно пропитывался окружающей обстановкой и уже почти себя чувствовал таким же, как они могущественным и значительным.

Да, хирургия — это мое, думалось в этот миг. А на столе уже сделали первый разрез, и тут у меня внезапно все потемнело в глазах, и я потерял сознание. Очнулся от острого запаха нашатырного спирта. Надо мной склонились люди в белых халатах.

— Ну что? Очнулся? — Спросил хирург — ничего, это часто бывает по неопытности.

— А, что же теперь со мной будет? — Прошептал я, — мечта всей моей жизни рухнула?

— Ничего страшного, ты еще ты еще будешь хирургом, главное не отступай.

И я не отступил. После каникул, вернувшись во Владивосток, а учился я именно там, первым делом узнал у старшекурсников, где они проходят хирургическую практику. Выяснил, что самое лучшее место — травмпункт. Там и работы больше, и хирурги добрее, в том смысле, что не жадничают и позволяют работать самостоятельно и вообще для начала лучшего места не сыскать. Сказано, сделано. Через неделю я уже стоял в операционной, правда, с нашатырным спиртом, пока, но уже через две недели мне доверили наложить первый шов на рану, а потом я стал сутками там пропадать, не забывая при этом встречаться с любимой девушкой, тратить при этом последние деньги на кино и кафе — мороженное. Средств надолго не хватало. А надо сказать, что в травмпункте существовал неписанный закон. Бригада на дежурстве питалась коммуной, т.е. кое-что приносили из дома, а так в основном скидывались и закупали продукты в магазине. В те далекие шестидесятые годы продукты питания стоили дешево. На пятьдесят копеек в столовой можно было взять полновесный обед из трех блюд. А мы сбрасывались по рублю, так что можете себе представить какой у нас был ужин. Отправляли, как правило, самого молодого. В медицине, как и на Флоте, годковщину никто не отменял. Поэтому ездить приходилось мне. Забыл сказать, что поскольку магазин был далеко, то для этой цели выделяли машину скорой помощи. Я уже говорил, что деньги, которые мне высылались родителями, преимущественно почти все прогуливались, но выглядеть нахлебником мне не хотелось. И, чтобы собрать необходимую сумму размером в один рубль, мне приходилось поститься два, а порой и три дня. Так было и в этот раз. Я не ел — четыре. Пирожки не в счет. Поехать решили в гастроном. Там и выбор больше, и очереди поменьше. Оставив машину за углом магазина, я смело вошел в приветливо распахнувшиеся двери и сразу почувствовал ни с чем несравнимый колбасный запах. В те далекие годы колбаса еще пахла колбасой, а не туалетной бумагой и не надо было принюхиваться, чтобы уловить есть ли в ней мясо. А запах раздирал мои ноздри, расползался по всему голодному организму, проникал в желудок, заставляя его исходить соком, и ударял в голову. Меня слегка качнуло, но удержавшись на ногах, я двинулся со списком к кассе. Выбив чеки, купил с начала хлеб, сахар, молоко и лишь потом осторожно подошел к колбасному отделу. Там стояла очередь. Спросив последнего, я встал за атлетического тело сложения, женщиной. Она что-то жевала и не переставая, без умолку трещала, не обращаясь ни к кому. Есть такая порода людей, которые любят говорить со всеми сразу одновременно и обо всем. Моя задача была — выстоять, хотя голова от голода кружилась все больше и больше. И вот наступил ответственный момент, я подошел к прилавку и протянул приготовленные чеки:

— Мне, пожалуйста, три палки «докторской», — но тут терпенье моего организма от одуряющего колбасного запаха истощилось и я грохнулся в обморок точно так же, как когда-то в первый раз в операционной. Сознание возвращалось медленно, все покачивалось и казалось, что меня куда-то несут. Послышались голоса:

— Хорошо бы доктора, а то помрет ненароком, вон какой тощий, надо бы «скорую» вызвать.

Господи, это они о ком? Неужели обо мне? промелькнуло в оживающем сознании. Я открыл глаза. Меня действительно куда-то несли.

— На улицу, на свежий воздух — произнес, где-то ранее слышанный голос.

— Послушайте, я за углом видела машину скорой помощи. — Это уже был голос другой женщины, подумалось мне, вот уже и голоса начал различать, значит, пора становиться на ноги.

В это время в беседу вмешался кто-то третий, по голосу явно мужчина:

— Эй, куда это вы его волокете?

— Да вот, мальчонка сознание потерял, доктора бы ему, а тут как раз «скорая» за углом, не видели?

— А как же, конечно, видел, я водитель того транспорта, а доктор в магазин за продуктами побежал. Дежурство у нас ночное и кушать бывает, хочется. Послушайте, что-то лицо мне его знакомо. Да это же наш… доктор. Что вы с ним сделали?

— Мы? Да это вы его довели до голодного обморока — взвилась державшая меня на руках женщина. Теперь я узнал ее — это она общалась со всеми сразу, а теперь пыталась спасти мою оголодавшую душу.

— Со мной все уже хорошо — вмешался я в разговор, медленно сползая с рук моей спасительницы — большое вам всем спасибо, сейчас вот только чеки на колбасу отоварю, и мы поедем на работу.

— Уже все отоварили, держи свою авоську — произнесла другая женщина — и покормите вы его там.

— Спасибо вам за все, — дружно в один голос сказали мы с водителем, и пошли к машине.

В травмпункте, узнав о моих похождениях, началась суета. Меня немедленно усадили за стол, благо поступления больных не было, и долго кормили. Одна пожилая санитарочка, что-то бормотала о черствости человеческих душ и о несчастной судьбе всех тех, кто, таким образом, постигает гранит науки. А я совсем не унывал, поглощал невероятно вкусную колбасу с душистым хлебом и твердо верил, что обязательно буду хирургом.

Астма

Это было мое первое официальное дежурство по больнице после окончания интернатуры. Вообще-то дежурил самостоятельно я давно, уже через три месяца после моего появления в этой районной больнице в качестве врача-интерна хирургического профиля мне не двусмысленно намекнули, что, дескать, хватит валять дурака и пора заниматься делом. А дело состояло в том, что надо было дежурить по больнице наравне со всеми. И я встал в строй. Хотя, если честно признаться, меня постоянно опекали. Хирурги уходили домой поздно, не смотря на закончившийся рабочий день. Они «нянчили» своих послеоперационных больных, писали нудные протоколы операций и дневники в истории болезни, а заодно присматривали за мной. Да и ночью, когда я оставался один, по каждому случаю, требующему серьезного оперативного вмешательство, вызывался ответственный хирург, а то и целая бригада. И тогда до утра не гаснул свет в операционной, а утром, дружно выпив по кружке крепко заваренного кофе, все начиналось сначала. Платили врачу-интерну копейки, а у меня, как в прочем и у основной массы студенчества старших курсов, уже была семья. Была жена и еще маленькое прелестное создание — дочь Санька. Семью надо было как-то обеспечивать. И я стал подрабатывать врачом-педиатром, благо их тогда не хватало. Год пролетел, как один миг и я был оставлен в этой же больнице, как ни странно, районным педиатром и только на полставки хирургом, хотя интернатуру закончил по хирургии. И так это было мое первое официальное дежурство. В приемном покое врач, сдающий смену, сообщил, что ночь прошла относительно спокойно, травм и операций не было, в реанимации всего один больной. Это двухлетний мальчик с бронхиальной астмой. Привезли его сегодня ночью.

У него развивается отек легких и остановить его не удается ничем. Сегодня суббота, консультантов не вызвать и скорее всего он к утру погибнет. Главврачу докладывали, он сказал, что ты у нас теперь главный педиатр, вот и принимай решение, но особого героизма проявлять не следует, т.к. случай этот безнадежный.

— Как это, безнадежный, — взвилось в уме все мое молодое медицинское естество. А пробовали они? На вопрос, не успев его задать, получил сразу ответ:

— Пробовали все, никто не сомкнул глаз ни на минуту. Астматический статус длится уже третьи сутки, отек легких прогрессирует, развивается сердечная недостаточность.

— Но ведь есть же «область», почему не отправить ребенка туда?

— Пора летних отпусков, звонили туда, отвечают, мол, справляйтесь своими силами. Короче, не мудрствуй лукаво, сказано, что мы сделали все, что смогли. Все, я пошел.

В реанимационном отделении было почти пусто. Кровати в ожидании своих пациентов застыли, укрывшись белыми покрывалами. Тихо и равномерно гудел монитор. И тут я почувствовал на себе чей-то взгляд. Так бывает, когда ты считаешь, что вокруг тебя никого нет, и тут совершенно неожиданно тебя охватывает пронзающее ощущение чужого взгляда. Я резко оглянулся. С кровати, которую я сразу не заметил, на меня смотрели два огромных расширившихся от немого страдания глаза. Зрачки были такие широкие, что сразу невозможно было понять какого цвета радужка. Да это было и не важно, так как я услышал шумное, булькающее с присвистом дыхание. Так могут дышать только астматики. Это был он, несчастный, погибающий от удушья ребенок. Рядом на коленях, застывшая в безмолвном страдании, находилась его мать. Она понимала и в то же время не верила, что теряет свое любимое чадо. Ее губы что-то шептали, а по щекам беспрерывно катились крупными горошинами слезы. Я рванулся прочь, едва сдерживая рыдания.

Мне почему-то показалось, что на кровати лежала моя маленькая дочь. Господи, надо же что-то делать, этот ребенок не должен умереть. Не может помочь область, значит, есть кто-то по выше, республиканский центр на конец. Мысли вихрем закружились в голове. Только как туда добраться? И тут, словно внутри меня обозначился ответ: санитарная авиация. Да, именно она. Номер нужного мне телефона находился в приемном покое.

— Сан авиация слушает, — раздался в трубке приятный женский голос.

— Девушка, милая, это Быховская районная больница, я дежурный врач, у нас тут погибает ребенок с некупирующимся приступом бронхиальной астмы. Область нам в помощи отказывает. Что нам делать?

— Подождите минуту. Так все понятно. Мы вас сможем переправить в Минск, только вам необходимо доставить ребенка в аэропорт и по дороге взять направление в областной больнице города Могилев.

Дальше последовали вопросы чисто анкетного характера. Я передал трубку дежурной сестре, а сам стал лихорадочно думать, как довезти ребенка до Могилева, выловить заведующего отделением Детской областной больницы и взять у него пресловутое направление. В душе я понимал, что вся моя затея может лопнуть, как мыльный пузырь от любой случайности и тогда ребенок погибнет в дороге, и вся ответственность ляжет на меня. Можно запросто лишиться диплома, который только появился в моем кармане и еще пахнул свежей типографской краской, но могло все получиться так, как задумано, и я увижу настоящий цвет этих детских глаз. Малышу на дорогу сделали еще кучу всяческих инъекций. Его бедной и несчастной матери, которая теперь смотрела на меня с мольбой и надеждой, я объяснил все и разрешил ехать вместе с ребенком. Нам терять было нечего, а так была хоть какая-то надежда. Я дозвонился до главврача, объяснил ситуацию и попросил замену на дежурство.

Водитель санитарной машины был старый и опытный, он много лет проработал в этой больнице и на своем веку повидал всякого, поэтому лишних вопросов не задавал. Рассказывали, что во время войны он тоже крутил баранку и подвозил снаряды на передовую, а возвращаясь в тыл, эвакуировал раненых. Я сидел в салоне рядом с Кириллом, так звали мальчика. Только шумное и прерывистое дыхание говорило о том, что он еще жив. Детское личико носило на себе смертельную усталость тяжелобольного человека.

В детской областной больнице нам объяснили, что сегодня суббота и заведующий отделением, который может выписать направление вряд ли будет, поэтому выгружайте ребенка, раз уж приехали, и возвращайтесь назад. Случай действительно безнадежный. И в этот момент появился ведущий педиатр. Он внимательно выслушал обе стороны, глянул на больного и ни слова говоря, выписал документ. И только перед самым отъездом сказал:

— Удачи, я верю, что ты его спасешь. Введите ему еще эуфиллин с кордиамином, кислородная подушка есть с собой?

— Есть, все есть, спасибо вам и позвоните, пожалуйста, на Сан-авиацию, ждут ли они нас еще?

Нас еще ждали. По дороге в аэропорт Кириллу стало хуже. Мы выехали прямо на летное поле. Самолет с красными отличительными крестами на борту был готов взлететь в туже минуту.

Летчик попытался отругать нас за длительное ожидание, но увидев посиневшее лицо умирающего ребенка, прервал себя на полу-фразе, махнул рукой и тихо сказал:

— Взлетаем, и помоги ему Бог.

Самолет медленно набирал высоту. Нас слегка вдавило в кресло и стало тяжелее дышать. За иллюминатором кусками разорванной ваты стали появляться, а потом таять облака.

Господи, как там ребенок? Как он переносит эту перегрузку? Эта мысль выбросила меня из кресла, я подскочил к носилкам и оцепенел. На меня смотрели голубые, как ясное небо глаза и в них не было муки, исчезла синева и на щеках, проступил розовый рассветный румянец. Ребенок дышал ровно и спокойно.

Мама гладила его по спутанным волосикам на голове и что-то ласково шептала на ушко. Я где-то читал, что подобные состояния лечат с помощью баротерапии, но на практике не видел никогда.

— Доктор, — в салон выглянул второй пилот, — вас вызывает Минск, они хотят с вами переговорить по поводу больного ребенка.

— Доктор на связи, ребенку стало лучше, на мой взгляд, приступ купировался.

— Не тешьте себя иллюзиями, — прозвучал в трубке незнакомый голос, — то что ребенку стало лучше говорит о том, что есть шанс на его спасение, но впереди у вас посадка, готовьтесь, что он опять отяжелеет, но в любом случае мы вас встречаем, желаю удачи.

Трубка замолчала, а в кабине пилотов повисла напряженная тишина.

— Ничего, прорвемся, — разрядил обстановку штурман, — не таких доставляли и все живы, правда, командир?

— Да, наша санитарная птичка счастливая, на борту еще никто не погибал, не дрейфь, доктор. Вот увидишь, доставим мы твоего пацана в лучшем виде.

Я не дрейфил. Я надеялся и верил в удачу. И в это время из салона раздался крик матери:

— Скорее, Кирюше опять плохо, он задыхается.

Я метнулся из кабины пилотов, малыш был опять бес сознания.

— Ребята, через сколько времени посадка? — закричал я, прорываясь сквозь шум винтов.

— Уже садимся, держитесь.

Мы держались, я одел Кириллу кислородную маску и тут увидел, как оседает, не выдержав напряжения его исстрадавшаяся мать. Медицинская сумка была под рукой. Нашатырь быстро привел ее в чувство.

— Сынок, маленький мой, — произнесла она, едва придя в сознание.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 399