электронная
360
печатная A5
699
16+
Месть агента «Сиротка»

Бесплатный фрагмент - Месть агента «Сиротка»


Объем:
156 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-2230-1
электронная
от 360
печатная A5
от 699

Месть агента «Сиротка»

Об авторе

Трудно писать о человеке, которого любишь и хорошо знаешь.

В его жизни все началось с рождения — 10 февраля 1952 года. А потом понеслось. Местожительства, меняющиеся жизненные обстоятельства, мелькание лиц, долг, случайности, как приятные, так и фатальные.

И если ты любознательный, активный, шаловливый, пытливый, веселый фантазер с юмором, эмоциональный, впечатлительный — все события становятся ярче.

Жизненный поезд мчится быстро, иной раз, минуя полустанки. Вот ты способный мальчик, почти самородок, потом студент энергетик, потом гуляка-бабник, потом занят научными разработками, потом владелец собственной компании по недвижимости, потом остановка и высадка на полустанке, в принудительном порядке, из-за неизлечимой болезни, но в очередной раз не сломлен и начинает все с нуля.

Именно болезнь позволила на жизнь взглянуть немного под другим углом, притормозив, над многим задуматься, вспомнить то, что мелькало в окне жизненного поезда, а многое, вообще, пересмотреть и переосмыслить.

Как вы поняли — результат перед вами.

Лиана Табидзе

Действующие лица:


Роман — студент ГПИ один из главных героев

Нина Владимировна Месхи —

Дали Мелитоновна Пертая — мать Нино

Мелитон Георгиевич Арчвадзе — майор, летчик, отец Дали

Мери (агент «Сова») — мать Дали

Марго Пертая — мать Мери.

Петр Маргелов — Отец Евгении Петровны

Евгения Петровна Маргелова — главный герой

Арчил Векуа — капитан, начальник отделения госпиталя

Георгий Иванович Мерабов — полковник, двоюродный брат Хуциева

Вахтанг Глонти — лейтенант

Нугзар Варламович Хуциев — майор особист

Нателла Варламовна Хуциева — жена Мераба

Ираклий Нугзарович Хуцишвили — полковник, сын Мераба

Лали Ираклиевна Хуцишвили, дочь, невеста Давида

Мераб Лежава — полковник. Высокий чин МВД.

Давид Лежава — сын Мераба

Лейтенант Семен Захарченко, Гела и Коба (сотрудники КГБ)

Гурам Иванович Яшвили — главврач психиатрической больницы

1. Сигарета

Что движет нами, когда мы идем не проторенными путями? Кто знает, куда они ведут? Иногда, это может резко изменить судьбу не только идущего, но и тех, кого он даже и не знает. Чужие судьбы зачастую зависят от нашего как бы случайного выбора, но ничего не бывает в жизни случайно, все случайности закономерны, главное, что стоит за закономерностью — добро или зло!

Несколько дней я беседовал через окно, с «психически больной». Если бы я знал, к чему приведет эта беседа — может и не разговаривал! Но кто знает, было бы нам от этого лучше или хуже?

Мой одноклассник сбежал, когда нам в школе делали какие-то прививки и перебегая дорогу попал под машину. Думаю, прививка не стоила того, чтобы провести остаток жизни в инвалидном кресле и испортить жизнь водителю и его семье.

Дело было в середине семидесятых. Я, студент политехнического института, заводила, душа компании, любимец однокурсниц, проходил преддипломную практику на ТЭЦ. Напротив, неё была психиатрическая больница.

Несколько зданий царской постройки, обнесенные забором с железными воротами. Небольшая часть одного из здания, выходила на набережную. Видимо, после расширения набережной, из-за нехватки места, ни забора, ни тротуара там не было, да и кому там ходить — набережная, машины. В том месте, вместо забора, на набережную выходили пара зарешеченных окон, на бельэтаже старинного кирпичного здания с толстенными стенами. Эти два небольших окна, почти незаметные в кустах крыжовника, вряд ли, когда ни будь вообще привлекали чье-либо внимание.

Обычно, студенты, после занятий на ТЭЦ, к станции метро шли по пути противоположному ведшему к набережной, более близкому к метро и более удобному.

В тот же день, я почему-то, пошел по набережной. Длинной, безлюдной и проходящей мимо психиатрической больницы дорогой.

— Красавчик, не угостишь сигареткой?

Я вздрогнул, молодой девичий голос был как бы ниоткуда, рядом вообще никого не было.

— Я тут, в окне.

Сквозь кусты, в зарешеченном оконном проеме я увидел сидящую полуобнаженную женщину с растрепанными волосами. Сквозь кусты было не очень хорошо видно, что за женщина и просто как курильщик, решил дать женщине сигарету, не более. Уже был печальный опыт общения с психически больной соседкой, которая периодически, когда у неё было улучшение, на несколько дней, появлялась в доме. Тогда я был пацаном-дошкольником и хорошо помнил, как она сиплым голосом материлась, плевалась или ни с того, ни сего начинала плакать. Была она совершенно беззубая, седая, хотя ей не было и сорока лет.

Подойдя ближе и протянув сигарету, я застыл от изумления. Женщине, сидевшей на подоконнике в зарешеченном окне, казалось было лет 18—20.

И если то, что красовалось у неё на голове, напоминавшее почти войлок непонятного цвета, и красовавшиеся на полуголом, неопрятном теле, довольно-таки четкие, синяки, соответствовали заведению, в котором находилась эта молодая женщина, то её лицо, хоть и несло печать глубокой депрессии, было просто неземной красоты. Ни до, ни после я такого красивого лица не видел, хотя женским вниманием обделен не был.

Зачарованный её красотой, я просто не смог отойти. Как могла такая прелесть оказаться в психушке и как могла она быть в таком, опустившемся состоянии? Неужели у неё нет родных или родственников, неужели соседи по, палате, не могут ей помочь, причесать и одеть?

— Спасибо, как тебя зовут?

— Рома.

— А меня Нино.

В окне появилась пожилая, щуплая, но в отличие от Нино, опрятно одетая, с аккуратно зачесанными назад темными волосами, женщина. Взгляд её был холоден и даже как-то изучающе колюч для ненормальной.

— Рома, ты дай немного сигарет моей соседке, а то не даст поговорить, вызовет санитаров-садистов.

Я достал пачку и протянул возникшей в окне колючке в вельветовом халате шоколадного цвета. На лице женщины появилось что-то напоминающее улыбку, и исчезла колючесть из взгляда.

— Ну что понравилась деваха? Она всем тут нравится, вот только строптивая больно, дурочка. Не моется и мужикам отказывает, вот её и бьют местные бугаи. Ты только взгляни на её грудь и попку. Тут все пытаются её объездить — чертовски хороша, а она все брыкается как строптивая кобылка. Хорошо я начеку, насиловать боятся.

— Уйди сволочь, получила сигареты, вот и уходи.

— Ну, зачем же сразу сволочь? Сейчас крикну, и почитателя твоей мордашки погонят в шею, а тебе, за нарушение распорядка, вколют дозу, будешь волчком вертеться.

— Не надо Женя, он же обычный прохожий и дал же тебе сигареты.

— То-то, испугалась! Ну, давай молодежь, флиртуй, пока я добрая.

Нино размазывала по лицу слезы. Я стоял, настолько ошарашенный, что не мог вымолвить ни слова. Для меня, все увиденное и услышанное было каким-то чудовищным сном, чем-то запредельно не нашим, не советским, какой-то нереальностью. У меня в голове не укладывалось, как может такое быть, что хорошие люди рано уходят в мир иной, а этот седой одуванчик, в вельветовым халате, воплощение зла, живёт.

Нино нагнувшись к подоконнику, чтобы быть ближе, тихо заговорила, глотая слезы:

— Рома, вы первый нормальный человек, за много дней, с кем я говорю. Сейчас уходите, а то я разревусь до истерики, только очень прошу, приходите завтра, я буду очень ждать.

— Я приду примерно в это же время. Я тут на ТЭЦ практику прохожу, так что мне не трудно.

— Вы, студент?

— Да, учусь в политехническом.

Нино, тихо произнесла:

— Я тоже училась, в академии, но это было в той жизни. Ну, все идите, только завтра приходите один, принесите этой старухе что-нибудь, она, нормальная, тут как бы живет, приглядывая за мной, а если что не так — доносит. Да и если можно попрошу какую-нибудь простенькую косметику, только дайте её незаметно, а то эта карга в халате, Евгения Петровна, отберёт.

2. Преображение

Домой шел совершенно потрясенный увиденным. В моем воображении красота и ненормальность никак не стыковались. Ненормальный человек в восприятии обычного обывателя, это что-то человекоподобное жующее траву с монотонной остервенелой жестикуляцией, с глазами навыкате, с беззубым слюнявым ртом, глазами полными или ненависти, или страха просто какой-то нереальной пустоты. Типичный видеоряд из телевизионных документальных хроник немецких опытов над людьми, времен второй мировой.

Конечно, и виденная в детстве соседка Аня из этого видеоряда не особо выпадала. А тут, красивая до одурения и вдруг — сумасшедшая. С какой стати, почему, кто довел девушку до такого состояния и за что именно её, такую красивую?

И что она теперь на всю жизнь будет прикована к этому «желтому дому» и через десяток лет превратится в подобие соседки Ани, беззубую, седую, шамкающую старуху, ни внешне, ни внутренне не соответствующую чему-то вменяемому.

Я, хоть и был рубаха парень, бабник и балагур, но внутренне был довольно сентиментальным и от такой жизненной несправедливости, как превращение Нино в соседку Аню, перехватило дыхание и увлажнились глаза.

Я сидел на скамейке у автобусной остановки и провожая глазами проходивших мимо девушек не находил никого красивее Нино. Они все тут, на этой стороне жизни, чистенькие, радостные и спешащие по своим делам, а Нино там, по другую сторону и почему в таком состоянии, неухожено-брошенном? Вспомнив её нечесаные волосы, оголенное, немытое в синяках тело, понимал, что нормальная женщина до такого не опустится, но никак не мог понять, ведь была у этой несчастной девушки женщина рядом, неужели не может её помочь. Да и говорила она вроде как совершенно нормальная, не дергалась, не плевалась, да и глаза не те, что были у Ани — широко раскрытые, даже вытаращенные, с совершенно безумным взглядом, в котором не читалось ничего. Глаза же Нино были красивые, большие голубые, в них была какая-то бесконечная усталость, что ли, да и мимика, и интонация голоса, никак не соответствовали войлоку на голове. В голову лезли всякие глупости. Я понимал, что порю горячку. Больше всего, что мне в этой жизни не хватало, так это связаться с псишкой, пусть и очень красивой. Нет, думал я, у мужиков мозги явно не в голове находятся, если женщина красивая внешне, так значит, у неё должно быть красиво все и душа, и помыслы. Но когда абстрагируешься от красоты, когда не порешь горячку, когда начинаешь соображать логически, взвесив все за и против, расставив все по местам, совершенно иная картина вырисовывается, становится даже где-то за себя стыдно.

— Ну да ладно, хорошо, что еще никому не рассказал про «узницу совести», — подумал я — подняли бы на смех, да и издеваться могли бы долго.

На душе стало как-то спокойней:

— Не она первая, не она последняя душевно больная, а судьба не различает, кто красив, а кто уродлив. Да и как можно было поверить этой старой дуре про то, что Нино кто-то хочет насиловать?

Меня передернуло, когда представил, как целую немытую красавицу, гладя её по немытой и нечесаной голове.

Я еще раз подумал, что будь Нино не так красива, никаких подобных мыслей в голову не лезло бы.

Теперь даже пожалел, что обещал Нино тушь и сигареты, идти на встречу к дурдому уже и не хотелось, но раз обещал — надо, да и жалко, все же больная девушка и грешно таких обманывать.

Успокоившись, поднялся в подошедший автобус, удобно устроившись на заднем сиденье, я забился в забытьи и мысли о Нино совершенно покинули меня.


На следующий день, после практики спустился на набережную. У окна стояла старуха:

— Сигареты принес, Ромео?

Хотелось бабку выматерить, но я протянул ей пачку ВТ:

— Где Нино?

— Нино, подойди сюда, касатик твой пришел, — ухмыльнулась старуха, вынимая сигарету из пачки.

К окну подошла Нино.

Все, что я так ясно понял, складывая на автобусной остановке логические пазлы в ясную картину о психически больной женщине и о своем глупейшем положении пацана, который повелся на внешность, мгновенно улетучилось.

В окне за решеткой стояла бесподобно красавица, с ниспадающими тяжелыми темными волосами.

В прошлый раз мне показалось, что у Нино голубые глаза, а сегодня же ясно увидел прекрасные глубокого синего цвета глаза. Чистая, не глаженая кофточка была застегнута на все пуговицы. Нино улыбалась и на её щеках появились, чуть ли не детские ямочки.

Я обомлел. Это явная несправедливость, нет, это просто перебор — такая красивая и вдруг ненормальная. Я как-то оробел от неожиданности.

— Здравствуй Рома, хорошо, что пришел. Очень боялась, что не придешь, испугавшись моего вида. Странно, но я готовилась к твоему приходу, как на первое свидание, забыв про…

Ром, а тебе сколько лет?

— Мне 22, а тебе?

— А мне 19. Ты симпатичный.

— А ты красивая до неприличия! Почему ты вчера была в таком виде?

— Рома, давай сегодня поговорим о приятном. Я, например, сейчас счастлива, как влюбленная девочка. Давай сегодня не будем о тяжелом! Завтра все встанет по местам и быть может я тебе и расскажу, а сейчас давай, молча, покурим.

Я вспомнил про тушь, Нино обрадовалась и тут же спрятала её в рукав.

— Увидят, отберут.

Мы курили, думая каждый о своем. Я никак не мог понять, как это возможно, что вчера эта девушка была отвратительной, немытой ненормальной женщиной, а сегодня — с ней хоть под венец. Я уже не знал, как себя вести с Нино и о чем говорить, голос как-то сразу подсел. В голове был полный хаос! Теперь Нино была, чуть ли не граф Монте-Кристо в юбке, да и если быть до конца честным — возбуждала.

Домой я шел, совершенно не понимая, что происходит, а последняя фраза подошедшей старухи вертелась в голове и не давала покоя:

— Чтобы вам не встретиться полгода назад? — и помолчав, добавила стихом из Нового Завета — «Кого люблю, того и наказываю».

3. Избиение

На следующий день, с утра был как на иголках, все подмывало поделиться с кем-то из друзей о Нино, но осознание того, что студенты устроятся перед окном Нино палаты, как в партере театра, стараясь вызвать на бис бедную девушку, приводило его в ужас и удерживало от такого опрометчивого шага.

Сегодня шел к Нино с решимостью выяснить, что же произошло с ней, как она оказалась в сумасшедшем доме, будучи в здравом уме, а в этом он уже не сомневался, сопоставив увиденное и услышанное, за два коротких по времени общения.

Все произошедшее за два дня, как я пошел набережной, мимо психиатрической больницы, стало казаться каким-то неправдоподобным

сном. «Направо пойдешь — в метро попадешь, налево пойдешь — в кошмар обретешь», а вдруг я в тот раз пошел бы — «направо» в метро? Что Нино бы не существовала? Или так же и не мылась, и не причесывалась? Или то, что прошел случайно мимо — Нино стала нормальной? И вообще, что с ней на самом деле — болезнь, случайность, преступление? И какая тут моя роль? Зачем случай свел нас? На её счастье или мое несчастье? Кому и зачем это нужно? Вопросы, вопросы, вопросы.

Какой-то хичкоковский сценарий, который разыгрывается почему-то конкретно для меня — случайного прохожего. Маловероятное стечение случайностей, которое только подтверждали отсутствие закономерности — просто удивляли. Что самое поразительное и невероятное, это то, что все происходило с девушкой поразительной красоты, а будь Нино уродлива, что было бы тогда? Поражали два момента, первое — приставленный цербер в лице старушки «одуванчика» и второе, что вообще уже ни в какие ворота — как бы бесхозность девушки. Ну не с Марса же она прилетела, где остались все её родные, близкие и друзья. У такой красавицы не могла отсутствовать друзья, а уж отсутствие любящего мужского сердца, вообще невероятность при такой внешности. Где все они? Это, что кроме меня, случайного прохожего, ей тушь для глаз не кому принести — Тут что-то не то!

Если честно, я вообще не понимал, чем эта девушка может быть каким-то образом опасна для окружающих, зачем тогда её держать в изоляции, почему нельзя её лечить дома? И опять, почему, не видно присутствия кого-то из родных, ни прямого, ни косвенного? А если принять во внимание, в каком виде была Нино, когда увидел её впервые, то точно её никого из близких давно не навещал. Почему ей позволяли ходить в лечебнице в таком непотребном виде и хоть это и дурдом, но какие-то порядки и правила гигиены должны же быть?! А синяки, интересно, кто их оставил, в палате, кроме Нино одна лишь старуха, ну ни она же избивает по ночам уснувшую девушку, хотя говорят, что ненормальные боли не чувствуют, ну, глаза же есть и утром синяки же обнаружатся. Дурдом, он и есть дурдом, одни вопросы, ни одного ответа.

Ну и то мгновенное, какое-то волшебное преображение Нино, после совершенно случайного мимолетного общения, будто она увидела, перед собой не меня Рому, а снизошедшего Иисуса Христа — как минимум.

Когда я подошел к окну, ожидал очередной сюрприз, Нино сидела, как и в первый раз на подоконнике, у неё был синяк под глазом и распухший нос. Вид был чудовищный. У меня закололо где-то в груди, наверное, там, где находится у людей душа. Старухи, в окне не было.

— Нино, что с тобой?

— Споткнулась на лестнице.

После всех его рассуждений, в это верилось с трудом.

— Нино, я никак не могу понять ситуацию, мне очень хочется тебе помочь, но теряюсь в этом ужасе! Расскажи мне, что с тобой? Я понимаю, что ты не в санатории, но и не в концлагере же! Скажи, как связаться с твоими родными, они же у тебя есть! Если надо я к ним съежу. Может что-то нужно сделать мне самому? Я же вижу, что ты не больная или уж не на столько, чтобы тебя держать тут. Почему тебя не заберут родители домой, ну хотя бы на выходные?

— Нет у меня никого!

— Как никого, ну хоть какие-то родственники есть?

Нино промолчала. Только глаза наполнились слезами, а лицо исказила гримаса боли.

— Умаляю не надо, мне очень больно, это невыносимо.

— Извини, не подумал.

Я протянул ей бумажку.

— Тут мой телефон, позвони, если что-то понадобится. Может, хочешь, я приду с мамой или бабушкой, скажем, что мы дальние родственники, придешь на выходные, искупаешься, поешь нормально, на крахмальной простыне выспишься.

Нино посмотрела, как бы сквозь меня, потухшим, пустым взглядом

— Я устала, да и нос болит, хочу полежать.

— Нос, это ерунда, до свадьбы заживет, не нервничай, опять сморозил я не к месту.

— Ты мне надоел, уходи!

Было обидно, я к ней всей душой, а она меня гонит как назойливую муху.

Подошла старуха:

— Рома, иди домой, ей надо отдохнуть и вообще, тебе не стоит больше сюда приходить, это плохо для всех, для Нино особенно. Если ты еще придешь, я сообщу врачу, что ты подглядываешь.

Пока я говорил со старухой, Нино отвернулась и ушла вглубь палаты. Больше Нино не появилась. Я поговорил со старухой, но так ничего выведать и не смог. Незаслуженно обиженный, я ушел.

Сходил в кафе, поел, остыл от обиды и понял, что Нино, как и любая девушка, просто не хотела, чтобы я видел её с подбитым глазом и разбитым носом. Глупая, я и не обращал внимания на нос, какой пустяк! Видимо, не стоило, про свадьбу… сглупил! Надо пойти отвлечь её, почитать стихи, что ли?

Я вернулся и тихо позвал Нино. Никто к окну не подошел, а позвал несколько раз, но с тем же результатом. Я взялся за решетку и подтянулся и когда уже почти заглянул в окно, сильный удар в ухо сбросил меня на землю. Рядом стояли два мордоворота.

— Что подглядываешь? На эту красотку дрочишь?

— Нет, пробормотал я, просто так, случайно.

— А, трамвай тут в кустах ждешь?

Второй удар пришелся в солнечное сплетение, я потерял сознание. Один из мужиков меня поднял и когда я пришел в себя, второй врезал мне по носу, потекла кровь.

— Еще раз тут тебя тут увижу, — казал ударивший — убью и рыбам на корм в Куру выброшу. Достав платок, я приложил его к носу. Пошел вон от сюда.

Перейдя через дорогу, я оперся на парапет набережной и запрокинул голову, пытаясь остановить кровь. Рубашка была забрызгана кровью, ухо звенело. Я был в бешенстве. Надо же эта старая клюшка может-таки пожаловаться на меня, что подглядываю. И надо же, как дураку, повиснуть на решетке окна. Конечно, били как онаниста.

От злости и обиды я скрипел зубами. Ушел, уходи, зачем вернулся? Вот и получил — поделом. Опозоренный и побитый, я решил к этой ненормальной больше не приходить. Пусть лечится! К ней как к человеку, а она меня так опозорила и унизила.

4. Майор Арчвадзе 37 год

Когда Роман окровавленный, побитый, опозоренный и озлобленный уходил домой, он не мог видеть стоящую у окна Евгению Петровну. Роман правильно понял, кто вызвал охрану и клял эту женщину, на чем свет стоит. Он даже и представить не мог, что весь этот безобидный с его стороны междусобойчик с Нино у дурдома, закончится его избиением. Человек — венец эволюции, бессилен перед элементарной подлостью!

Евгения Петровна видела, как Романа били. Ей было жалко мальчика, случайно вляпавшегося, во что он и предположить не мог. Однако была рада, что его застали, когда он подтягивался, держась за решетку, а не за разговором с Нино.

— Побитый, не убитый, лучше побыть соглядатаем, чем трупом! — подумала она, когда Роман скрылся из виду. Евгения Петровна, взглянув через плечо на Нино, незаметно перекрестила заоконную пустоту.

— Женечка Петровна, срочно в приемное отделение! — крикнула, приоткрыв дверь ординаторской молоденькая санитарка.

— Офицера привезли, сбит на мотоцикле, жена насмерть, да и он, думаю, не жилец.

Женя, старшая сестра хирургического отделения, была опытной, исполнительной, умеющей и знающей больше некоторых врачей. Была немного замкнутой, неулыбчивой вне работы, но с больными она преображалась, за что её и любили. На работе её ценили, она как бы была всегда «под рукой», так как даже жила во флигеле госпиталя. Вот и сегодня, в выходной, ей придется и принимать поступившего больного и если будет операция, то и ассистировать.


Женя посмотрелась в висевшее при выходе зеркало, прибрала волосы под

шапочку, поправила халат и пошла, осматривать поступившего после аварии офицера.


В 1921году, когда в Тбилиси вошли части 11-й Красной Армии, ничего не предвещало драмы в семье известного и всеми уважаемого фотографа Петра Маргелова. Но как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, никто не застрахован от случайностей и если кто-то случайно выигрывает в обычную лотерею большую сумму, то кто-то в небесную рулетку не то выигрывает смерть, не то, проигрывает жизнь.

Одному из подвыпивших комиссаров в засаленной, пропахшей от кочевой жизни потом, табаком, а то и кровью кожанке, зашедшему сфотографироваться в «Фотографию Маргелова», приглянулась миловидная блондинка — жена фотографа Петра Маргелова. Разогретый винным возлиянием комиссар стал грязно к ней приставать, размахивая маузером, который он вынул для серьезности фотографии, а когда получил от мужа замечание, то, не моргнув глазом, пустил маузер в ход и на глазах 11 летней дочери застрелил её родителей, как недобитых буржуев.

В тот день для Жени, в одно мгновенье ставшей сиротой, закончилось счастливое детство. Её приютила родственница матери, работавшая в госпитале. С тех пор Женя жила с ней при госпитале и помогала ухаживать за больными, а когда родственница умерла, как бы заменила её на работе.

На каталке лежал крупный мужчина, в голубых петлицах которого было две шпалы. Черты лица майора трудно было определить, так как лицо напоминало сплошное кровавое месиво, высокий лоб, широкие скулы и черная курчавая шевелюра с залысинами, выдавали в нем упрямый характер. Окровавленные губы еле слышно шептали:

— Мери, что с Мери, где она?

Женя достала из кармана его гимнастерки документы.

— Мелитон Георгиевич Арчвадзе, 1903 г рождения, майор, летчик, множественные ранения вследствие аварии.

Продиктовала она оформлявшей карту больного сестричке.

На каталке лежал застегнутый планшет. Женя открыла его, так как должна была перечислить находящиеся в нем документы и передать на хранение. В первом отделении лежала карта Грузии, а вот то, что она увидела в другом отделении, заставило её вздрогнуть и осмотреться видит ли кто-то. В планшете лежало письмо с крупной надписью сверху: «Строго секретно. Лично Товарищу Сталину». Женя знала, чем может грозить майору обращение к Сталину, минуя выше стоящих командиров. Женя понимала, что если кто-то куда-то о письме донесет, а такие доброхоты в госпитале были, то майору лучше не выздоравливать. Госпиталь частенько навещали люди из НКВД и забирали даже больных офицеров и те, почти никогда, не возвращались долечиваться.

Женя незаметно сунула конверт под кофточку.

Операция длилась более четырех часов и хирург, военврач первого ранга, просто совершил чудо, вернув с того света майора Мелитона Арчвадзе. Теперь будет он жить или нет, зависело лишь от его организма и как на него взглянет Господь.

Два дня Арчвадзе был ни жив ни мертв. Весь перебинтованный Мелитон в сознание не приходил.


Шел 1937 год и появление сотрудников НКВД ничего хорошего не сулило. Конечно, врагов народа всяких мастей было немало и выкорчевывать их надо было со всей революционной беспощадностью, так как их вражеская подрывная деятельность мешала строить прекрасное и светлое будущее под руководством, дорогого каждому сердцу советского человека и до боли любимого всеми, товарища Сталина. Но Жене казалось, что уж больно много этих врагов оказывалось среди друзей, знакомых и даже сотрудников, которых она знала давно, чуть ли не с детства. Конечно, Женя не сомневалась в правильности политики товарища Сталина и что бороться с врагами надо, но не одобряла местных служак, которые уж больно ретиво исполняли свои обязанности и косили людей, как траву косой.

В конце вторых суток в больницу пришли два офицера НКВД.

Военные в кабинете главврача отделения поговорили и с Женей, спросив её, все ли вещи майора лежат перед ней на столе и не было ли еще чего-нибудь? У Жени сжалось сердце, у человека погибла жена, осталась маленькая дочка, которую Женя видела, когда та приходила с бабушкой. Ну не мог этот майор быть врагом! Неужели этой малышке, так же как и ей придется остаться сиротой? Не может быть, это не справедливо! Женя была рада, что никто не видел письма Сталину, которое она спрятала в кочегарке и посмотрев на лежащие, на столе личные вещи майора, часы, документы, портупею, раскрытый планшет и, увидев, что в нем отсутствует карта, она заявила:

— В планшете была вроде какая-то карта.

— Спасибо, мы её изъяли.

— Ну а все остальное, вроде на месте.

Сотрудники решили поговорить с майором и, несмотря на то, что врач отделения предупредил визитеров, что майор второй день не приходит в сознание, сотрудники НКВД все равно вошли в палату.

5. Неожиданная встреча

Придя домой с распухшим носом, сразу прошел в свою комнату и был благодарен домашним, что не стали заходить и задушевно, успокаивая расспрашивать. Минут через двадцать тихонько вошла бабушка с миской какого-то настоя и потрепав за волосы, стала молча меня лечить. С утра была суббота, нос как-то вошел почти в норму, да и болел терпимо. Настроение было никакое, полная апатия и прострация. Почти целый день валялся на диване, читал Азимова и тупо смотрел передачу — «Вести с полей».

Злость прошла, осталось гадливое ощущение оплеванности. Домашние, видя мое состояние были уверены, что я подрался с кем-то, возможно из-за девочки. Дело молодое, главное живой, все остальное поправимо!

В воскресенье, после позорной пятницы и лечебно-меланхоличной субботы, захотелось развеяться. Я спустился во двор, расписал с ребятами пульку. Когда заморосил дождик решили сходить в баньку за углом. Попариться, пройтись по пиву, а потом завалиться к девицам в общагу физкультурного института — было делом обычным. Общага была по соседству, а мы там были завсегдатаи. Первое время были стычки с ребятами из той же общаги, но их было мало, а мы местные, так что дело быстро уладилось и проблем с ними исчезли. Когда мы приходили с выпивкой, они с удовольствием присоединялись с девицами, составляя компанию.

Покончив с баней, ершом (пиво с водкой) и разговорами типа «Ты меня уважаешь», пройдясь по свежему воздуху и освободив от повышенного давления душу, которая после принятия на грудь находилась где-то в районе мочевого пузыря, ноги сами направились в вожделенную общагу.

Крепко сбитые, гибкие, без тормозов спортсменочки хорошо знали свое дело. Секс-забеги, заплывы и заезды были у них делом не только любимым, но и совершенно обычным. Отрывались безбожно, секс зачастую был коллективным, обильным и изощренным. Отсутствие возвышенных чувств, с лихвой покрывалось акробатизмом и мышечным умением.

От частых и упорных тренировок секс-форма девчат почти всегда была на пике, так что и на этот раз, из бесплатного спортивного борделя, добрался домой к утру обессиленный, но очень довольный.


Проспав до полудня, отправился на практику, куда можно было и не торопиться, так как там царил олимпийский девиз — «Главное не мат часть, а посещение», да и ежедневные бильярдные баталии делали свое притягательное дело. Правда, бильярд был своеобразный, вместо стандартных шаров были чуть меньшего размера стальные шары от подшипников турбин.

Погоняв с однокурсниками железки и потрепавшись про свое ночное коллективное акробатическое болеро со спортсменками в красках и деталях, к трем часам пыл иссяк и стали расходиться. На набережную совсем не тянуло, психиатрией уже был сыт по горло.

Выйдя за ворота ТЭЦ, болтая с однокурсниками, пошел, не отрываясь от коллектива, обычной дорогой к метро. Пройдя забор больницы и завернув за угол, неожиданно увидел «старую каргу» — Евгению Петровну, которую в цивильной одежде не сразу и признал. Тут же заныло ухо, инстинктивно осмотревшись, нет ли рядом инквизиции от психиатрии, прошел мимо сделав вид, что не заметил её или не признал. Мне совершенно не хотелось вновь испытывать судьбу, кто знает, где и что из-за этой мадам может произойти и какие приключения можно найти на свою, скажем, многострадальную голову.

— Рома, подождите.

Я неохотно остановился. И когда она подошла, спросил:

— Вам художеств на моем лице мало?

— Извините, но это единственное, что хорошего я могла в тот день для вас сделать.

— А может, для полного счастья, еще и в реке стоило бы меня утопить?

— Не юродствуйте, я и сама очень переживаю, что так получилось. Хотя, нет, очень рада, что получилось именно так. Вами уже заинтересовались и вариант, что вы обычный женский соглядатай, лучший из возможных. Я пыталась вчера вечером к вам дозвониться, но вас не было. Не хотела встречаться с вами на выходе с ТЭЦ на виду проходной больницы. Подумала, сегодня уже по набережной вряд ли пойдете и решила встретить вас тут. Дай Бог, пронесет.

— А откуда у вас мой номер телефона?

— Потом объясню, идите за мной.

Немного поколебавшись, я пошел за ней. Шли минут 10 где-то в районе кинотеатра «Аполло» Евгения Петровна нырнула в итальянский дворик. Осмотревшись, последовал за ней.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 699