Бесплатный фрагмент - Мертвые души 2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга — попытка написать несуществующее. Перед вами не восстановление утраченного текста Гоголя, а философское расследование о том, почему этот текст не мог существовать.

24 февраля 1852 года Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ». Он был живой. Он был в ясном уме. Это был осознанный выбор.

Через две недели писателя не стало.

Что произошло в ту ночь? Почему гений, создавший первый том, не смог завершить своё произведение? Почему спасение Чичикова показалось ему более невозможным, чем его гибель?

На эти вопросы нельзя ответить, восстанавливая текст. На них можно ответить только через понимание — через погружение в психологию Гоголя, в его борьбу, в его отчаяние.

Вот это понимание и предлагает эта книга.

ВВЕДЕНИЕ. ПАРАДОКС ЛИТЕРАТУРЫ

Глава 1. Как писать про книгу, которой нет

История литературы знает немало утрат. Софокл написал 120 пьес — до нас дошло 7. Апулей создал множество сочинений — большинство сгорело. Целые библиотеки исчезли с лица земли.

Но гибель «Мёртвых душ» том второй — это не случайность.

Это был поступок.

Гоголь не терял рукопись. Не прятал её в надежде когда-то найти. Он сознательно, без сожаления, без попыток спасти хотя бы часть — сжёг её в печи.

Это радикально меняет вопрос. Теперь мы спрашиваем не «Что было в этой книге?», а «Почему художник, мучимый российской действительностью, отказался от последней возможности описать её?»

Потому что второй том был его последней попыткой. Последней попыткой ответить на вопрос, который станет центральным для всей русской литературы второй половины XIX века: «Может ли литература спасти человека?»

Ответ Гоголя был «Нет». И это «Нет» он произнёс языком пламени.

Глава 2. Что мы знаем о несуществующем

О сохранившемся:

После смерти Гоголя его друзья и ученики нашли черновики. Четыре главы второго тома были опубликованы в 1855 году в полном собрании сочинений:

— Глава первая: Тентетников (молодой помещик, парализованный совестью)

— Глава вторая: Генерал Бетрищев и его дочь Улинька

— Глава третья: Костанжогло (образцовый хозяйственник)

— Начало главы четвёртой: Муразов (святой человек)

Эти четыре главы — примерно одна четверть задуманного романа.

Остальное погибло в огне.

О сожжённом:

Из писем, дневников и свидетельств современников мы знаем, что Гоголь написал (или начал писать):

— Главы о рецидиве Чичикова (его новой афере, более хитрой и отчаянной)

— Сцены в грязной тюрьме

— Встречу Чичикова с Муразовым в камере (центральную сцену попытки спасения)

— Несколько вариантов финала (все они его не удовлетворили)

— Наброски третьего тома (намеки на «Рай» — преображённую Россию)

О свидетельствах:

— Слуга Семён видел собственными глазами, как горят листки

— Граф Толстой встречал Гоголя на следующий день и записал его слова

— Письма Аксакова говорят о замысле

— Дневники Гоголя 1851—1852 содержат признания в невозможности

Глава 3. Методология реконструкции

Перед нами стоит необычная задача: писать о тексте, который не существует, опираясь на:

— Сохранившиеся фрагменты — реальные слова Гоголя

— Черновики и пометки — следы его борьбы

— Письма современников — их свидетельства

— Логика замысла — структура «Божественной комедии»

— Психологическая правда — то, что Гоголь не мог написать

Эта книга работает в пограничном пространстве между историей и интерпретацией.

Когда мы пишем художественный текст про Тентетникова — мы опираемся на сохранившиеся черновики и расширяем их логически.

Когда мы пишем про психологию Гоголя — мы работаем с исторически проверенными фактами.

Когда мы анализируем, почему второй том не мог быть написан — мы переходим в область философии.

Это не выдумка. Это не восстановление. Это — расследование.

Глава 4. Контекст: Гоголь в Риме (1848—1851)

Чтобы понять, почему Гоголь сжёг второй том в феврале 1852 года, нужно понять, кем он был в 1848 году, когда начал писать.

Политический контекст:

1848 год — год революций в Европе. Гоголь в Риме смотрит, как рушится старый мир. Он видит, как рабочие берут за оружие. Как аристократия теряет власть. Как возникают новые идеи о справедливости и равенстве.

И Гоголь — консерватор по убеждению — пугается. Он видит в революции «работу дьявола». Он видит атаку на порядок, на традицию, на саму основу цивилизации.

Эта паника проникает в его письма. Из Рима он пишет русским друзьям о необходимости усилить консерватизм, о том, что Россия должна держать курс на традицию и православие, а не на либеральные идеи Запада.

Именно в этом состоянии он начинает писать второй том.

Биографический контекст:

Гоголь болен. Это факт медицинский. В архивах его врачи (которые его лечили в Риме) описывают симптомы, которые современные врачи идентифицируют как:

— Булимия (чередование голода и обжорства)

— Неврастению (нервное истощение)

— Депрессию (глубокую, стойкую)

— Возможно, ипохондрию

Его писания этого периода полны жалоб на здоровье. «Я умираю», «Я болею», «Мой желудок отказывает» — это не фигуры речи. Это реальные мучения.

И при этом он пытается писать роман. Роман, который должен спасти Россию. Роман, который должен ответить на всё.

Представьте физическое состояние: изнурённое тело, но — огромные психологические ожидания. Нужно написать светлое будущее России. Нужно показать спасение. А тело требует только одного — отдыха.

Психологический контекст:

Первый том «Мёртвых душ» был напечатан в 1842 году. Он получил резкую критику. Белинский (самый влиятельный критик того времени) был разочарован: почему Гоголь только высмеивает, а не показывает выход? Почему он показывает только ад?

Позже Гоголь написал «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847) — сборник нравоучительных писем. Это была попытка ответить на критику. Попытка показать, что Гоголь верит в спасение, верит в добро, верит в Россию.

Но критика была ещё хуже. Белинский ответил резким письмом (которое стало легендарным): Гоголь предаёт литературу, превращая её в проповедь!

Гоголь был сломлен. Он уехал в Рим. Он стал писать второй том — как попытку примирить две противоположности: честное искусство первого тома и духовную проповедь «Выбранных мест».

Это примирение оказалось невозможным.

ЧАСТЬ I. ДАНТЕ И РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Глава 1. Триптих как замысел

Когда Гоголь задумал «Мёртвые души», он думал о структуре. Не просто о сюжете, а о духовной архитектуре.

В письме к Сергею Аксакову он открыто говорит о своём плане:

«Я хочу изобразить во всей полноте наше прекрасное человечество и всё то, что к нему относится. Но это требует трёх томов, как в „Божественной комедии“ Данте: первый — Ад, второй — Чистилище, третий — Рай.»

Это не просто сравнение. Это — программа.

Как работает у Данте:

Данте спускается в Ад, где видит грешников, каждого в своём круге, каждого наказанного в соответствии с грехом. Это описание падения, развращения, смерти человеческой.

Потом Данте восходит в Чистилище. Здесь люди тоже грешники, но они страдают не из-за наказания, а из-за желания очиститься. Это место надежды и попытки изменения.

Наконец, Данте входит в Рай. Здесь уже не люди, а духи, просветлённые, обожествлённые. Это место, где смысл найден, где противоречия разрешены.

Как это должно было работать у Гоголя:

Первый том — Ад:

Чичиков спускается в провинциальную Россию, как Данте в Ад. Он видит:

— Манилова (идеалиста, живущего в иллюзиях)

— Коробочку (практичную глупость)

— Ноздрёва (врущего просто так, из удовольствия)

— Собакевича (грубую честность порока)

— Плюшкина (смерть в жизни, накопление без смысла)

И везде одно: развращение, ложь, мёртвые души. Люди, которые живут, но уже мертвы внутри.

Чичиков — это не герой. Это турист в аду. Это зритель, который проходит по кругам ада и видит людей в их грешном состоянии.

Первый том — это описание падения. И потому он полон жизни, энергии, комедии. Потому что грех — это живой материал. Грех движется, грех энергичен, грех борется.

Второй том — Чистилище:

Чичиков встречает людей, которые не совсем грешны. Людей, которые ищут спасения:

— Тентетников ищет его через мысль, через литературу

— Костанжогло ищет его через труд, через практику

— Муразов ищет его через молитву, через веру

— Улинька уже спасена — она просто живёт правильно

Второй том должен был показать восхождение. Но восхождение — это мучительно. Это медленно. Это не драматично.

Вот почему Гоголь ломался на каждой странице.

Третий том — Рай:

Третий том никогда не был написан. Но из намеков известно, что это должна была быть картина преображённой России:

— Чичиков становится честным человеком (или умирает, оставив место другому герою)

— Тентетников напишет свой трактат о России — правдивый, без лжи

— Костанжогло создаст ещё больше образцовых имений, и они будут распространяться по всей стране

— Россия медленно, по капельке, преображается

Но это был бы утопический рай. И Гоголь понимал, что такого рая не существует.

Глава 2. Почему первый том удался, а второй — нет

В первом томе Гоголь пишет про грех. Про живой грех.

Манилов говорит пошлости, и мы смеёмся. Коробочка торгуется за мёртвые души, как за огурцы, и мы видим её рациональный ужас. Ноздрёв врёт про охоту и про карты, и эта ложь звучит почти поэтично.

Почему? Потому что грех имеет структуру. У греха есть логика. У греха есть цель (пусть и порочная).

Гоголь знает грех изнутри. Он знает, как работает эгоизм, как работает ложь, как работает жажда денег. Он это чувствует в себе.

И потому он может писать про грех мастерски.

Но во втором томе ему нужно писать про спасение. А спасение — это не грех. Спасение — это абстракция. Спасение — это идея.

Как писать про идею? Как сделать идею живым персонажем?

Вот где начинаются проблемы.

Когда Гоголь пишет про Костанжогло и его веру в спасение через труд — текст становится скучным. Потому что правда о труде скучна. Труд — это повторение одних и тех же действий. Это не конфликт. Это не драма.

Когда Гоголь пишет про Муразова — текст становится неживым. Потому что святость не может быть описана. Святость — это молчание. А молчание в романе — это пустота.

Вот почему Гоголь не мог закончить второй том.

Он понимал: если я напишу про спасение реалистично, то спасение получится скучным и неправдивым. Если я напишу про спасение идеально, то спасение получится ложью.

Третьего не было.

ЧАСТЬ II. РЕКОНСТРУКЦИЯ ВТОРОГО ТОМА
КНИГА ПЕРВАЯ. ТЕНТЕТНИКОВ

Глава 1. Имение как портрет

Осень. 1847 год. Где-то в провинции, в томящемся безмолвии русских дорог, возвышается имение, которое, казалось бы, должно быть живым, но кажется ожидающим чего-то, что никогда не придёт.

Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдалённых закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдалённых закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.

Имение Тентетникова расположено в таком месте, где берег поднимается весьма круто, возвышаясь высотою в двадцать сажень. Дубовый, ельный и грушевый лес, благодаря неровности горного оврага, который разделял север и юг растительного царства, собрались сюда вместе. Дуб, ель, лесная груша, клён, вишняк и терновник, чилига и рябина, опутанная хмелем, то помогая друг другу в росте, то заглушая друг друга, карабкались по всей горе от низу до верху, образуя одну из тех величественных крепостей растительности, которые нравятся художнику, но вряд ли понравятся хозяину, смотрящему на лес не иначе, как на источник прибыли.

Но вот что странно в этом имении: оно было богато, невероятно богато — леса, пруды, плодородные нивы, крепкие избы крестьян, хорошие конюшни и амбары. Всё это говорило о том, что здесь когда-то хозяйствовал человек с волей, с энергией. Отец Тентетникова, боевой офицер времён Наполеона, оставил после себя имение в идеальном порядке.

Но теперь этот порядок медленно разлагался. Не потому, что хозяин был ленив — нет, Андрей Иванович вставал часов в одиннадцать и работал до вечера. Но эта работа была странной. Он работал над тем, что никогда не будет закончено. Он работал над мыслями, а не над полями.

В центре имения стоял барский дом, построенный в стиле екатерининского классицизма. Он был пропорционален, красив, но в нём чувствовалось что-то мёртвое — как если б жил в нём не человек, а его тень. Окна дома смотрели на пруд, где плавали утки, которых никто не кормил, и потому они выглядели голодными и озлобленными.

Парк вокруг дома был запущен. Когда-то здесь, вероятно, была геометрическая красота — ровные аллеи, подстриженные кусты. Теперь всё это одичало, стало дико и грустно. Чахлые цветы пытались расти в зарослях сорняков. Беседка, где, видимо, когда-то пили чай с музыкой, теперь стояла пустая, с развалившейся крышей.

Это была картина не запущенности, а паралича. Паралича живого организма, который знает, что ему нужно двигаться, но не может найти в себе сил.

Глава 2. Андрей Иванович Тентетников

Тентетников встал в одиннадцать часов утра. Это было его обычное время пробуждения, хотя окно уже давно было залито солнцем, и его слуга, верный Петрушка, трижды стучал в дверь, напоминая, что прошла уже половина дня.

Встал он медленно, как человек, который заранее знает, что день будет долгим и бесцельным.

Петрушка — слуга лет пятидесяти — ждал его с пакетом с письмами. Писем было много. Со всех концов Европы друзья писали Тентетникову, умоляя его напечатать свои работы. Издатели предлагали авансы. Журналисты просили статьи.

Но Тентетников не отвечал никому. Письма накапливались. Со временем они утратили актуальность и стали просто бумагой.

Он встал в халате, который не менялся уже два года. Халат этот был куплен в Москве, в каком-то дешёвом магазинчике. Когда-то синий, теперь он стал серо-буланым, с множеством пятен от чая, табака и других неизвестных источников.

Первым его делом было чаепитие. Петрушка приносил самовар, и Тентетников пил чай медленно, смотря в окно на пруд, на лес, на всё то, что было его, но не принадлежало ему по-настоящему. Потому что собственностью может быть только то, что связано с душой. А с этой землёй его душа была связана только болью.

Потом он шёл в кабинет. Кабинет был его храмом, его исповедальней, его камерой пыток.

На письменном столе лежали листки, покрытые исписанными с трёх сторон строками, с пометами на полях и помарками в строках. На первом листке было написано крупно: «О России». На втором — «Трактат о законодательстве». На третьем — «Размышления о судьбе славянских народов».

Но все три тома были лишь черновиками, первыми набросками. Ни один из них не был кончен. И даже началась только первая часть первого.

Вот что писал он в попытке начать:

«О России, о судьбе славянских племён! О великая империя, раскинувшаяся от морей до морей! О Россия, не дай Бог когда-нибудь узнать тебе иностранное владычество! О, пусть никогда не затмится твой светлый путь! О…»

Вот и всё. После этого вдохновенного начала чернила засохли, и рука покоилась. Никогда Тентетников не мог перейти дальше этих слов. Может быть, потому что чувствовал: всё остальное будет ложью.

Потому что он знал правду о России. Знал её не из книг, а из жизни. Он видел, как работает администрация в его уезде. Видел коррупцию, воровство, подлость. Видел, как закон служит только богатому и сильному. Видел крестьян, которые полумертвы от работы и голода.

Как писать оду величию России, когда кругом — только мелкость? Как писать про справедливость закона, когда закон — это инструмент несправедливости? Как писать про светлое будущее, когда видишь, что страна медленно, но верно, барахтается в грязи и довольна этим?

Вот в чём была его беда. Тентетников видел слишком хорошо. Он видел не только поверхность, но и суть. И суть была отвратительна.

Поэтому он и писал одно начало. Одно вдохновенное начало, которое никогда не становилось текстом. Потому что текст требовал либо лжи, либо такой правды, которая была неносима.

Тентетников откинулся на спинку кресла, подперев голову рукой. Он смотрел на листки, как смотрят на труп. Без надежды, без интереса, без признания того, что это когда-то было живым.

За окном — вся красота его имения. Поля, луга, три версты лесом до опушки. Богатство, раскинувшееся перед ним, как прекрасная женщина, которую он должен был полюбить. Но он не мог её полюбить. Потому что любовь требует веры. А в веры у него не было никакой.

Глава 3. История одного паралича

Тентетников не всегда был таким. Пять лет назад он был другим человеком.

Тогда он приехал из Петербурга полный идей. Он служил в гражданском ведомстве, написал несколько статей, которые получили признание. Казалось, перед ним открыта блестящая карьера. Казалось, он сможет изменить Россию изнутри — через работу в аппарате, через влияние на чиновников, через постепенное введение здравого смысла в машину государственного управления.

Но потом он встретил Улиньку.

Улинька была дочь генерала Бетрищева. Генерал был человеком старой закалки — военный, консервативный, верящий в порядок, в власть, в традицию. Он не допускал и мысли о том, чтобы его дочь вышла замуж за гражданского чиновника, пусть даже способного и образованного.

Генерал хотел видеть зятя в военной форме, с боевыми орденами, с перспективами стать генерал-губернатором. А не этого размазню в статском сюртуке, который мечтает переделать Россию идеями.

Тентетников попробовал перейти на военную службу. Но там его ждало разочарование ещё большее. Потому что на военной службе нужно не думать, а повиноваться. Нужно не критиковать систему, а служить ей.

Через год Тентетников уволился. Вернулся в своё имение. И с тех пор писал свой трактат. Писал его как молитву. Как молитву о том, чтобы Россия когда-нибудь услышала его голос, услышала правду, услышала то, что он хотел ей сказать.

Но Россия не слышала. Россия продолжала жить по своим законам, которые не имели ничего общего с разумом или справедливостью.

И Тентетников писал. Писал один и тот же листок пятьдесят раз. Переделывал одну и ту же фразу. Стирал целые страницы.

Потому что он понимал: если он напишет правду — его осудят как революционера. Если он напишет красивую ложь — он предаст саму идею литературы, которая должна быть зеркалом жизни, а не развлечением для праздных людей.

Вот в этом параличе, в этом умирании жизни заживо, и заключалась суть Тентетникова. Он был живой труп. Живой философ в мёртвом теле. Живая совесть в мёртвом имении.

Глава 4. Явление Чичикова

В этот самый момент прозвучал звонок экипажа. Тентетников вздрогнул, как от укуса.

Петрушка доложил: «Господин приехал. Павел Иванович Чичиков. Приносит письмо с рекомендацией от Бетрищева.»

Тентетников нахмурился. Бетрищев — это генерал, отец Улиньки. Значит, это подвох? Значит, генерал послал какого-то соглядатая? Или это попытка ещё раз унизить его, отправив к нему какого-то проходимца?

Но вежливость заставила его встать и пойти встречать гостя.

Чичиков вошёл с поклоном, как человек, который много раз входил в чужие дома и знает, как нужно себя вести. На нём был серый фрак, накрахмаленный галстук, добродушное выражение лица. Он выглядел как служащий, который только что получил повышение и очень этим доволен.

— Позволю ли я себе, — сказал Чичиков, осматривая комнату с интересом потребителя, — познакомиться с достоточным и образованным человеком? Мне много говорили о ваших достоинствах. Генерал Бетрищев высоко вас ценит.

Это была ложь. Генерал Бетрищев презирал Тентетникова как конкурента за руку своей дочери. Но Чичиков говорил это с такой улыбкой, что было ясно: он знает, что это ложь, и наслаждается этой ложью.

— Благодарю вас, — холодно ответил Тентетников. — Но я не уверен, что мои достоинства стоят того, чтобы их обсуждать. Петрушка! Чаю гостю!

Чичиков сел в кресло как человек, который уже давно решил, что это кресло — его. Его глаз тут же заметил листки на столе.

— Я вижу, что вы занимаетесь литературой? — спросил он.

— Говорят, занимаюсь. А на деле — только мечтаю, — ответил Тентетников.

— Какой благородный замысел! — воскликнул Чичиков. — Я знаю много образованных людей, но мало кто из них способен предпринять такой труд. Позвольте мне быть откровенным: я знаю людей, которые готовы помочь способному человеку. У меня есть знакомства в издательском мире. У меня есть связи с влиятельными журналистами. Я мог бы помочь вам опубликовать вашу работу.

Тентетников посмотрел на гостя с подозрением. Так не говорят люди без целей. Так говорят люди, которые что-то ищут.

— А какой в этом вам интерес? — спросил он.

Чичиков улыбнулся. Улыбка была такая, которая говорит: «Я вижу, что вы умный человек, и поэтому буду с вами честен. Но честь эта — лишь маска.»

— Интерес? Интерес в том, что я люблю помогать таланту. Я люблю видеть, как способный человек добивается успеха. Это даёт мне удовольствие, которое деньги не могут купить.

Вторая ложь. Чичиков вообще не люб ит помогать. Чичиков любит только одно — себя. И свою шкатулку.

Но Тентетников был слишком вежлив, чтобы обвинить гостя во лжи прямо. Он только предложил чаю и предоставил Чичикову возможность говорить дальше.

КНИГА ВТОРАЯ. КОСТАНЖОГЛО

Глава 1. В пути к имению образцового хозяйства

Чичиков уезжает от Тентетникова, и его везёт дорога. Русская дорога, которая так хороша для Гоголя — прямая, убитая колёсами, ведущая в неизвестность.

По пути он думает. Тентетников был интересен, но непрактичен. Человек, который никогда не добьётся ничего, потому что слишком много думает и слишком мало делает.

Но вот — разговор с почтальоном. Почтальон говорит, что неподалёку живёт помещик Костанжогло. Очень богатый. Очень успешный. Сам всё делает. Без помощи никого. И из ничего создал состояние.

«Вот это — человек!», — думает Чичиков.

КНИГА ВТОРАЯ. КОСТАНЖОГЛО
ГЛАВА 1. ДОРОГА К ОБРАЗЦОВОМУ ИМЕНИЮ

Чичиков уезжает от Тентетникова. Дорога ведёт его в совсем другой мир.

Если у Тентетникова было всё — имение, деньги, образование — но этого было недостаточно, потому что не было действия, то у Костанжогло начинается с действия. С воли. С того, что превращает человека из философа в практика.

Дорога к имению Костанжогло геометрична. Вот что странно сразу видно — на первый взгляд даже через версту ощущается, что здесь человек хозяйничает не для красоты, а для прибыли. Каждое дерево вдоль дороги имеет практический смысл. Дуб — для дубила. Осина — для коры. Ивы у пруда — для лозы.

Крестьян, которых встречает Чичиков по дороге, видно, что они живут не в лени и не в забытьи. Они работают с какой-то механической аккуратностью — как солдаты, которые выполняют приказ. На их лицах нет радости, но и нет отчаяния. Есть только покорность и усталость.

Пруд, который встречает Чичикова перед домом, не просто красив — он функционален. Вода в нём чистая, потому что её чистят. Рыба в нём есть, потому что её разводят. Даже птицы на пруду выглядят так, как будто они здесь разводятся по плану.

Усадьба Костанжогло — это не дом, это крепость практицизма. Никаких архитектурных затей, никаких украшений. Всё просто, прямо, полезно. Дом построен из прочного камня. Крыша — надёжная, без завитушек. Окна большие — чтобы видеть всё, что происходит вокруг.

У входа — ряд подсобных помещений. Конюшня, амбар, коровник, конопляник. Каждое на своём месте, каждое содержится в идеальном порядке. Никаких разбросанных вещей, никаких грязных углов.