Бесплатный фрагмент - Меч Балтики

Пролог: Семилетний Разлом Мира

Война не просто горела — она пожирала мир с методичностью чумной язвы, расползаясь от Силезии до Индии, от замерзших шведских фьордов до раскаленных песков Бенгалии. Семилетняя война была не дуэлью монархов за клочок спорной земли, не очередной династической свадьбой, скрепленной кровью наемников. Это был всеобъемлющий, гнойный нарыв, который прорвался сквозь истончившуюся ткань цивилизованного мира и обнажил гниющую плоть человеческой природы.

Крестьянин в саксонской деревне больше не различал, кто жжет его поле — пруссак или австриец. Рыбак на Балтике не знал, чей корвет на рассвете отберет у него улов и сыновей для гребли на галерах — шведский или русский. Торговец в Данциге пил горькую водку, глядя на пустые склады, где вместо зерна лежала лишь пыль и крысиный помет, ибо обе воюющие стороны реквизировали все запасы, оставив городу голод и тиф. Матери в Померании больше не плакали — слез не осталось. Они молча хоронили детей, умерших не от пули, а от дизентерии, которую принесли солдаты, стоявшие в их дворах как саранча.

Это был Хаос, возведенный в ранг государственной политики, узаконенный манифестами и благословленный церковными иерархами, которые с амвонов призывали к священной бойне. И этот Хаос был идеальной почвой, удобренной кровью и страхом, для двух невидимых Орденов, чьи цели были диаметрально противоположны, но чьи методы одинаково безжалостны.

На обширных европейских равнинах, от Эльбы до Вислы, Пруссия, окруженная коалицией врагов как затравленный волк стаей гончих, цеплялась за существование. Фридрих Великий, король-философ и мясник одновременно, метался между армиями русских, австрийцев и французов, выигрывая сражения, но проигрывая войну. Каждая его победа — Росбах, Лейтен — была лишь отсрочкой неминуемого краха. Каждый откат его измученных полков, каждое сожженное поле, каждый разрушенный мост были лишь марионеточным театром для тех, кто дергал за невидимые нити.

Истинная власть находилась в тени — в конторах амстердамских банкиров, в подвалах венских особняков, в тайных залах, где свет свечей едва освещал лица людей без имен и без совести. Архитекторы — те, кто верил в необходимость жесткого Порядка, железной дисциплины и абсолютного контроля над хаотичной природой человека — не воевали напрямую. Они финансировали войну, контролируя потоки шведского железа, испанского серебра и польского зерна. Они держали в руках банковские аккредитивы, без которых ни одна армия не могла двинуться с места. Они владели монополией на порох и свинец, на канаты для виселиц и парусину для военных кораблей.

Каждое сражение, каждая осада, каждый разграбленный город приносили им невиданный экономический доход, извлеченный из человеческой агонии. Война была для них не поражением цивилизации, а величайшей инвестицией в будущий, идеально структурированный мир, где каждый человек знал свое место, а непокорные были стерты в прах.

Для простого человека — будь то саксонский пахарь, прусский кузнец или польский крепостной — эти невидимые кукловоды были не более чем абстракцией. Но их железные законы ощущались каждый день: квартирные сборы, которые разоряли семьи; рекрутские наборы, которые выдирали сыновей из домов; виселицы на перекрестках, где болтались тела дезертиров и мародеров, оставленные как предостережение.

Основная борьба, однако, шла не на полях Силезии или в лесах Богемии. Истинное противостояние разворачивалось на океанах — на бескрайних просторах Атлантики, в душных водах Карибского моря, на холодных просторах Балтики. Морские сражения между Британией и Францией за контроль над колониями и торговыми путями были эпическими и бесплодными, порождая клубы орудийного дыма, сквозь которые пробивались лучи солнца, освещая обломки мачт и плавающие тела матросов.

Британский флот — левиафан морей — душил французскую торговлю блокадой, обрекая Лион и Марсель на нищету. Французские корсары в ответ жгли английские торговые суда, превращая Ла-Манш в кладбище. Тысячи моряков погибали не в славных абордажах, а от цинги, дизентерии и гангрены в тесных трюмах, где вонь человеческих испражнений смешивалась с запахом гниющей солонины.

В этом морском водовороте Балтика оставалась критически важным, но чрезвычайно опасным узлом. Это было не просто море — это был стратегический капкан, где сходились интересы трех империй: Российской, Шведской и рушащейся Речи Посполитой. Русские эскадры, ведомые императорскими амбициями Елизаветы Петровны, угрожали шведским факториям и прибрежным городам. Шведские морские силы, ослабленные полувековым упадком, маневрировали в узких шхерах Финляндии, пытаясь не допустить полного доминирования русских колоссов.

Каждая гавань, каждая крепость на берегу Балтики была залита кровью. Обе стороны прилагали колоссальные усилия для захвата прибрежных фортов — Свеаборга, Кронштадта, Пиллау — поскольку контроль над гаванями гарантировал господство над морем, а господство над морем означало контроль над торговлей хлебом, лесом и пенькой, без которых воюющие армии задохнулись бы в собственной крови.

Но скрытая война была куда более ожесточенной, чем любой официальный морской бой. Навигация в ледовых водах давала решающее преимущество тем, кто умел использовать суровые северные условия. Русские моряки, закаленные в Архангельске и на Белом море, знали, как ломать лед форштевнем и маневрировать в узких проливах. Шведы, потомки викингов, использовали мелкосидящие галеры, способные скользить по мелководью. Каждая зима превращала Балтику в поле битвы не столько пушек, сколько хитрости, выносливости и беспощадного знания моря.

Рыбаки Готланда и Аландских островов больше не выходили в море — их лодки жгли обе стороны, опасаясь шпионажа. Контрабандисты, которые когда-то были опорой местной экономики, теперь болтались на виселицах в Стокгольме и Ревеле. Простой народ — финские крестьяне, эстонские рыбаки, латышские лесорубы — был зажат между двумя жерновами и медленно перемалывался в прах.

Те, кто верил в Свободу — будущие Хранители, рассеянные по портам и университетам, скрывающиеся под личинами философов, врачей и мелких торговцев — пытались остановить это безумие. Они устраивали диверсии на пороховых складах, саботировали линии снабжения, распространяли листовки, призывающие солдат дезертировать и вернуться к семьям. Они верили, что только освобождение угнетенных народов, разрушение монархий и отмена феодальных пут может остановить бесконечную бойню.

Но их усилия были каплей в океане крови. Каждая спасенная деревня сменялась десятью сожженными. Каждый освобожденный крепостной заменялся сотней новых рекрутов. Их вера в свободу воли человека казалась наивной утопией в мире, где человек был лишь пушечным мясом.

Архитекторы же видели в этом доказательство своей правоты. Для них Хаос войны был не трагедией, а естественным состоянием мира, лишенного жесткой структуры. Они шептали в уши монархов: «Только абсолютная власть и железная дисциплина могут спасти цивилизацию. Свобода — это иллюзия, которая ведет к анархии и гибели».

И в этом они были отчасти правы. Крестьянин, потерявший семью, не мечтал о свободе — он мечтал о порядке, о том, чтобы завтра не пришли солдаты и не забрали последнюю корову. Торговец не хотел революции — он хотел предсказуемости, возможности планировать, не боясь, что его лавку разграбят мародеры. Даже матери, хоронившие детей, шептали молитвы не о свободе, а о мире, пусть даже под пятой тирана.

Мир был расколот не только политически, но и духовно. Простой народ больше не верил в справедливость монархов, в милосердие Бога или в разум философов. Они верили лишь в то, что завтра будет хуже, чем сегодня. Дезертиры бродили по лесам, превращаясь в разбойников. Города закрывали ворота, не впуская даже своих. Чума и голод шли рука об руку с армиями, пожирая тех, кого пощадили пушки.

Эта неуправляемая свобода — анархия разрушения — казалась многим членам Ордена Хранителей единственно возможным состоянием бытия. Ведь только в Хаосе невидимые цепи монархий и церкви ломаются, освобождая место для нового мира, где человек сам творит свою судьбу. Но для тех, кто видел лишь бессмысленную смерть, сожженные деревни, детей с вздутыми от голода животами и реки, окрашенные кровью, это было не освобождение, а тотальное, беспросветное разорение.

Напряжение между империями достигло точки кипения. Русские войска стояли у ворот Берлина. Австрийцы жаждали реванша. Французы истекали золотом. Британцы побеждали на морях, но теряли колонии. Пруссия трещала по швам. Швеция цеплялась за остатки былого величия. Речь Посполитая медленно разваливалась, пожираемая коррупцией и анархией шляхты.

В этом горниле мирового распада, где не было ни чести, ни порядка, ни надежды, где каждый день приносил новые страдания, а каждая ночь — новые кошмары, родилось новое, опасное убеждение:

Свобода — это ложь. Красивая, соблазнительная, но абсолютно бесплодная ложь, которая ведет не к процветанию, а к резне. Истинная ценность — это безупречный, непоколебимый Расчет, холодный и математически точный, который может обуздать безумие человеческой природы. Только жесткая структура, только железная дисциплина, только абсолютный контроль могут спасти мир от самоуничтожения.

И тот, кто сможет навязать миру этот Порядок — пусть даже ценой миллионов жизней, пусть даже через кровь и огонь — спасет человечество от себя самого. Даже если при этом он станет монстром в глазах современников.

Такова была философия Ордена Архитекторов, рожденная в дыму сражений и взращенная на отчаянии народов.

И в холодных водах Балтики, где лед смешивался с кровью, где свист ветра заглушал крики умирающих, где корабли тонули в ледяных объятиях, забирая с собой сотни душ, — там, на самом краю цивилизованного мира, готовился к рождению человек, который станет живым воплощением этого убеждения.

Человек, который откажется от всего — от чести, от присяги, от Родины — ради любви. А затем вернет все это обратно, но уже не из страха, а из осознанного выбора.

Его звали Алексей Волков.

И его история началась с краха.

Глава 1. Крах у Готланда

Рассвет над Балтикой поднимался медленно, словно нехотя — сквозь плотную пелену тумана, что стелилась над водой плотным саваном. Воздух был пропитан солью и сыростью, каждый вдох обжигал лёгкие холодом. Капитан-лейтенант Алексей Волков стоял на юте фрегата «Святой Пётр», держа в руках потрёпанную морем подзорную трубу — подарок отца, офицера гвардии, который отдал её сыну перед самым отплытием в Петербург. Латунь была исцарапана, стёкла местами помутнели от морской влаги, но труба служила верой и правдой уже третий год.

Алексей приложил её к глазу, всматриваясь в серую мглу, что окутывала море. Видимость была отвратительной — не более трёх кабельтовых. Где-то там, в этом молочном месиве тумана и воды, скрывался враг. Он чувствовал это. Знал нутром, той самой офицерской интуицией, которую невозможно вычитать из уставов и наставлений. Шведы были близко. Слишком близко.

— Господин капитан-лейтенант, — окликнул его штурман Рылеев, приземистый мужик с лицом, обветренным до цвета старого дуба, и руками, искалеченными годами работы с такелажем. Он подошёл к Алексею, держа в руке навигационную карту, края которой были влажными от тумана. — Дозорный с марса докладывает: слышны колокола. По звуку — не наши.

Алексей нахмурился. Колокола. Шведы использовали их для связи между кораблями в условиях плохой видимости — старый, проверенный метод. Значит, они тоже не видят ничего, но они рядом. Очень рядом.

— Сколько звонов? — спросил он, не отрывая взгляда от тумана.

— Три удара. Потом пауза. Потом ещё два, — Рылеев почесал бороду, в которой запутались капли росы. — Может, сигнал о перестроении. Или о сближении.

Алексей опустил трубу и повернулся к штурману. Рылеев был хорошим моряком — из тех, кто вырос на берегах Ладоги, с детства знал ветра и течения, умел читать небо и воду, как священник читает Евангелие. Но он не был тактиком. Он не мыслил сражениями, манёврами, линиями огня. Для него море было домом, а не полем боя.

— Передай команду боцману, — сказал Алексей негромко, но твёрдо. — Приготовить корабль к бою. Орудийные расчёты — по местам. Зарядить ядрами и картечью. Марсовым — держать наблюдение, не моргать. Если увидят хоть намёк на паруса — сразу докладывать.

Рылеев кивнул и поспешил прочь, его сапоги стучали по мокрой палубе. Алексей остался один, слушая, как внизу, на батарейной палубе, начинается привычная суета подготовки к бою. Лязг железа, скрип талей, глухие удары — это орудийные расчёты выкатывали двенадцатифунтовые пушки к портам. Голоса канониров — хриплые, грубые, с матерщиной, которая была второй натурой корабельных людей. Запах пороха и пакли, смешанный с вонью трюмной воды, которую матросы откачивали вот уже третьи сутки — с тех пор, как корабль попал в шторм у берегов Эландского пролива.

«Святой Пётр» был хорошим кораблём. Крепким, надёжным — один из новых фрегатов, построенных на Адмиралтейской верфи в Петербурге по чертежам голландских мастеров. Двадцать восемь пушек, экипаж в двести человек, осадка в четырнадцать футов. Алексей знал каждую доску этого корабля, каждый узел такелажа, каждый скрип в корпусе. Он любил его так, как офицер может любить своё оружие — не слепо, но с пониманием его силы и слабостей.

Но сейчас, стоя на юте и глядя в этот проклятый туман, Алексей чувствовал тяжесть ответственности, давившую на плечи, словно мешок с ядрами. Он командовал не только «Святым Петром». Вся эскадра — два корабля, фрегат и бригантина «Надежда» — находилась под его началом. Капитан «Надежды», молодой лейтенант Шуйский, был храбрым, но неопытным. Он верил в удачу, в Божье провидение, в то, что русский моряк всегда победит, если будет драться до последнего. Алексей знал, что это чепуха. Море не верит в удачу. Оно верит в расчёт, в холодный, трезвый расчёт.

Он вспомнил вчерашний вечер, когда они встретились в кают-компании. Шуйский был возбуждён, глаза его блестели, словно у мальчишки перед первой дракой.

— Алексей Фёдорович, — говорил он, размахивая стаканом с ромом, — мы их разнесём! Шведы — трусы. Они боятся абордажа, боятся холодной стали. Мы же — русские! Мы не отступим!

Алексей тогда промолчал. Он не стал спорить, не стал объяснять, что шведы — далеко не трусы, что у них лучшая артиллерия в Северной Европе, что их капитаны обучены в лучших морских академиях Стокгольма и Карлскруны. Он просто молча отпил свой ром и вышел на палубу, слушая, как за кормой плещется вода, а где-то вдали, в темноте, кричат чайки.

Теперь он жалел, что промолчал. Может быть, если бы он остановил Шуйского, если бы вбил ему в голову хоть каплю здравого смысла, всё сложилось бы иначе.

Но было поздно. Слишком поздно.

Туман начал рассеиваться. Медленно, словно кто-то невидимый тянул за край невидимого занавеса, открывая сцену. Сначала проступили очертания берега Готланда — скалистые утёсы, поросшие жёстким кустарником, тёмные и мрачные, как руины древних крепостей. Потом море. Серое, холодное, вздымающееся тяжёлой зыбью. И наконец — паруса.

Алексей поднял трубу и замер.

Пять кораблей. Шведская эскадра. Два линейных корабля — массивных, грозных, с высокими бортами и тремя рядами пушечных портов. Два фрегата — лёгких, быстрых, с острыми носами, как у охотничьих собак. И один бриг — манёвренный, словно морская крыса, готовый юркнуть в любую щель.

Они шли строем. Чётким, безукоризненным строем, который выдавал высокую выучку. Флагман — самый крупный из линейных кораблей — шёл во главе, его паруса были натянуты идеально, такелаж сиял в утреннем свете, словно паутина, усыпанная росой. На корме развевался шведский флаг — синий и жёлтый, насмешливо яркий на фоне серого моря.

— Господи Иисусе, — прошептал Рылеев, появившийся рядом с Алексеем. — Пятеро. Против двоих.

Алексей не ответил. Он считал пушки. Линейные корабли — по пятьдесят орудий каждый. Фрегаты — по тридцать. Бриг — восемнадцать. Всего — сто семьдесят восемь стволов. Против его двадцати восьми и двадцати на «Надежде». Соотношение почти четыре к одному.

— Поднять сигнал для «Надежды», — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — «Перестроиться в линию кильватера. Держаться наветра».

Рылеев помедлил.

— Господин капитан-лейтенант… может, лучше отойти? Попытаться уйти к берегу, укрыться в бухте?

Алексей посмотрел на штурмана. В глазах Рылеева читалось то, что он не решался произнести вслух: страх. Не трусость — нет, Рылеев был храбрым человеком. Но страх разумный, инстинктивный, тот самый страх, который заставляет животное убегать от хищника.

— Если мы отойдём, — сказал Алексей медленно, будто объясняя ребёнку, — шведы отрежут нам путь к материку. Мы окажемся в ловушке. У нас нет выбора, Рылеев. Мы должны прорваться.

— Но как?..

— Я придумаю, — Алексей повернулся к нему, и в его голосе прозвучала та нота, которая не терпела возражений. — Выполняй приказ.

Рылеев кивнул и поспешил к сигнальщикам. Алексей снова поднял трубу, всматриваясь в шведскую эскадру. Они ещё не открыли огонь. Ждали. Выстраивались в боевой порядок, как шахматисты, расставляющие фигуры перед партией.

«Надо думать, — сказал он себе. — Думать холодно. Без эмоций. Как учил адмирал Апраксин. Найти слабое место. Использовать его».

Слабое место. Где оно? Шведы имели превосходство в огневой мощи, в скорости, в численности. Но они были тяжелы. Линейные корабли — это плавучие крепости, но маломанёвренные. Если зайти им в корму, можно избежать бортового огня и…

И что? У «Святого Петра» было двадцать восемь пушек. Даже если он всадит весь залп в корму флагмана, это не потопит его. Только разозлит.

Алексей закрыл глаза, пытаясь вспомнить всё, чему его учили в Морском кадетском корпусе. Учитель тактики, старый капитан-командор Сенявин, любил повторять: «В бою важна не сила, а положение. Тот, кто владеет ветром, владеет морем».

Ветер. Алексей облизнул губы, чувствуя, как ветер треплет ему волосы. Северо-западный. Умеренный, но устойчивый. Шведы шли с наветренной стороны, что давало им преимущество — они могли выбирать дистанцию, могли диктовать условия боя.

Но если…

Если пройти между двух линий. Прорваться в самое сердце строя. Тогда шведы не смогут стрелять, боясь задеть своих. И в этот момент…

— Господин капитан-лейтенант! — крикнул дозорный с марса. — «Надежда» выходит на позицию!

Алексей открыл глаза. Бригантина, послушно выполняя приказ, скользила по воде, занимая место позади «Святого Петра». Её паруса были туго натянуты, на баке виднелись фигуры матросов, готовых к бою. Шуйский стоял на юте, размахивая саблей — жест театральный, почти комический, но Алексей знал: для молодого лейтенанта это не поза, а искренняя вера в победу.

«Дурак, — подумал Алексей с неожиданной нежностью. — Храбрый, честный дурак».

Шведы начали движение. Флагман развернулся, подставляя борт. Остальные корабли следовали его примеру, выстраиваясь в классическую линию баталии. Это была картина, которую Алексей видел десятки раз в учебных манёврах — идеальная, безупречная, смертоносная. Через минуту они откроют огонь. И тогда…

— Поднять все паруса, — сказал Алексей. Голос его был тих, но на палубе его услышали все. — Полный ход. Курс — прямо на флагман.

Рылеев обернулся к нему, и в глазах штурмана промелькнуло нечто, похожее на ужас.

— Что?! Но это…

— Выполнять! — рявкнул Алексей.

На палубе заорали. Матросы кинулись к вантам, взбираясь по такелажу, как обезьяны. Паруса разворачивались один за другим — фок, грот, бизань. Ветер наполнил их, и «Святой Пётр» рванулся вперёд, словно конь, почувствовавший шпоры. Корпус затрещал, мачты заскрипели, но корабль летел, режа воду острым форштевнем.

— «Надежда» следует за нами! — крикнул сигнальщик.

Алексей кивнул, не отрывая взгляда от шведского флагмана. Расстояние сокращалось. Три кабельтовых. Два с половиной. Два. Он видел теперь лица шведских моряков на палубе, видел, как они суетятся у орудий, как офицеры выкрикивают команды. Видел, как на баке поднимается флаг — сигнал к открытию огня.

— Приготовиться! — заорал он. — Всем лечь!

И тут грянул ад.

Первый залп шведского флагмана был ужасающим. Пятьдесят пушек выстрелили одновременно — и это было похоже на удар молнии, на раскат грома, способный оглушить Бога. Дым вырвался из портов, окутал флагман, потом понёсся по ветру, и в этом дыму мелькали оранжевые вспышки — это летели ядра.

Алексей видел их. Видел, как они летят — чёрные, быстрые, смертоносные. Одно ядро пронеслось над его головой с воем, похожим на плач баньши. Другое ударило в воду перед форштевнем, подняв столб брызг. Третье попало.

Удар был таким, что Алексея едва не сбило с ног. Ядро пробило борт на миделе, прошло сквозь орудийную палубу и застряло где-то в трюме. Алексей услышал крики — короткие, пронзительные. Это кричали раненые.

— Держать курс! — заорал он, хватаясь за поручни. — Не останавливаться!

Второй залп. Потом третий. Шведы стреляли методично, хладнокровно, как мясники, разделывающие тушу. Цепные ядра — два ядра, соединённые цепью — летели, вращаясь, и срезали всё на своём пути. Одна цепь срезала верхушку грот-мачты, и та рухнула на палубу с грохотом. Алексей видел, как под обломками мачты исчезли трое матросов. Он не слышал их криков — грохот канонады заглушал всё.

— Бортовой залп! — крикнул он канонирам. — Огонь по флагману!

Пушки «Святого Петра» рявкнули в ответ. Двадцать восемь стволов выплюнули дым и железо. Алексей видел, как несколько ядер попали в борт флагмана, оставив чёрные отметины, но это было всё равно, что стрелять из пистолета в слона. Флагман даже не дрогнул.

— Второй залп! Быстрее! — Алексей чувствовал, как в груди клокочет отчаяние, но давил его, заставляя себя думать. Думать! «Мы должны прорваться. Мы должны пройти мимо него, зайти в корму, тогда…»

Но тут он увидел «Надежду».

Бригантина, следовавшая за «Святым Петром», вдруг начала разворачиваться. Алексей не понял сразу, что происходит. Потом увидел: Шуйский, стоя на юте, размахивал саблей, указывая на один из шведских фрегатов, который шёл параллельным курсом.

— Что он делает?! — прохрипел Рылеев, появившийся рядом.

Алексей понял. Шуйский решил атаковать фрегат. Самостоятельно. Не дожидаясь приказа. Он хотел славы, хотел подвига, хотел доказать, что русский офицер не боится ничего.

— Идиот, — выдохнул Алексей. — Идиот чёртов!

«Надежда» развернулась, подставив борт шведскому фрегату. Шведы не заставили себя ждать. Залп накрыл бригантину целиком. Тридцать пушек выстрелили в упор — с дистанции в полкабельтового. Алексей видел, как борт «Надежды» взорвался щепками, как полетели обломки, как рухнула фок-мачта. Потом второй залп. Картечь. Тысячи маленьких свинцовых шариков, превращающих палубу в бойню.

Бригантина загорелась. Пламя вспыхнуло на корме, потом перекинулось на паруса. За считанные секунды «Надежда» превратилась в факел. Алексей видел, как по палубе мечутся горящие фигуры, как они бросаются за борт, как вода вокруг корабля краснеет от крови.

— Господи… — прошептал Рылеев.

Алексей стиснул зубы. В груди у него что-то оборвалось. Не от боли, а от ярости. Ярости на Шуйского, на его глупость, на его жажду славы. Ярости на себя — за то, что не остановил его вчера, когда была возможность.

Но сейчас было не время для ярости. Сейчас было время выживать.

— Разворот! — заорал он. — Полный разворот! Уходим на юг!

«Святой Пётр» начал разворачиваться, подставляя корму шведам. Это был манёвр отчаянный, почти самоубийственный — корма была самой уязвимой частью корабля, и шведы это знали. Флагман развернул орудия, целясь в беззащитную корму фрегата.

Залп был сокрушительным. Алексей не видел, сколько ядер попало, но чувствовал каждое. Корабль содрогался, как живое существо, получающее удар за ударом. Где-то внизу что-то взорвалось — это был пороховой погреб. Взрыв поднял корму над водой, потом швырнул вниз. Алексей полетел через поручни, ударился о мачту, почувствовал, как в боку что-то треснуло.

Боль была нестерпимой. Он попытался встать, но ноги не держали. Вокруг стоял дым — густой, едкий, забивающий лёгкие. Сквозь дым он видел обломки мачт, тела, пламя, лизавшее палубу.

— Покинуть корабль! — крикнул кто-то. — Все за борт!

Алексей пополз к борту. Каждое движение отзывалось болью в рёбрах, но он заставлял себя двигаться. Доползти. Просто доползти до края.

Он свалился за борт, даже не поняв, когда это случилось. Вода ударила ледяным кулаком, выбив воздух из лёгких. Он погрузился, захлебнулся, потом вынырнул, отчаянно загребая руками. Вокруг плавали обломки — доски, мачты, тела. Некоторые тела двигались, другие нет.

Алексей схватился за первую попавшуюся доску и повис на ней, задыхаясь. Он повернул голову и увидел, как «Святой Пётр» медленно погружается в воду. Корабль умирал. Величественно, как умирает воин, не желающий показывать боль. Корма ушла под воду первой, потом мидель, потом нос. Последним исчезли верхушки мачт, и море сомкнулось над кораблём, как над могилой.

Алексей не плакал. У него не было сил на слёзы. Он просто лежал на доске, слушая, как волны бьются о скалы Готланда, и думал: «Я проиграл. Я проиграл всё. И это моя вина».

Сколько он так пролежал — не знал. Час. Может быть, два. Течение несло его к берегу, медленно, но верно. Когда он почувствовал под ногами твёрдое дно, то оттолкнулся от доски и пополз по камням. Руки скользили по мокрым валунам, колени разбивались об острые края, но он полз, потому что останавливаться означало умереть.

Он выбрался на берег и рухнул на спину, глядя в серое небо. Боль в боку была нестерпимой — скорее всего, сломанные рёбра. Дыхание давалось с трудом. Во рту был вкус крови и соли.

«Анна, — подумал он. — Прости меня. Я не смог. Не смог вернуться».

Он закрыл глаза, готовясь к тому, что это конец. Но смерть не пришла. Вместо неё пришло что-то другое.

Звук. Слабый, хриплый звук — чьё-то дыхание.

Алексей открыл глаза и повернул голову. В нескольких метрах от него, зажатый между двух валунов, лежал человек. Одежда его была странной — чёрный мундир безупречного покроя, но без знаков различия, без эполет, без полковых нашивок. Только на воротнике блестела серебряная брошь — символ, которого Алексей никогда не видел. Геометрический узор, похожий на переплетение циркулей и линеек.

Алексей заставил себя встать. Боль прошила тело, но он стиснул зубы и пополз к незнакомцу. Когда добрался, то увидел лицо — бледное, почти восковое, с тонкими чертами и серыми глазами, которые смотрели куда-то сквозь мир.

— Ты… жив? — хрипло спросил Алексей.

Незнакомец повернул к нему голову. Движение было медленным, словно каждая мышца причиняла боль.

— Жив, — выдохнул он. Голос был слабым, но в нём звучала странная властность. — Пока… жив.

Алексей заметил кровь. Она сочилась из раны на груди незнакомца, пропитывая мундир. Рана была серьёзной.

— Кто ты? — спросил Алексей. — Что с тобой случилось?

Незнакомец закашлялся. Изо рта брызнула кровь, тёмная и густая.

— Я… курьер, — прохрипел он. — Вёз… нечто важное. Но корабль… напоролся на мель. Шторм. Я единственный… кто выжил.

Он судорожно потянулся к внутреннему карману мундира. Алексей помог ему, расстегнув пуговицы. Внутри был кожаный футляр — небольшой, размером с книгу. Незнакомец вытащил его дрожащими руками и протянул Алексею.

— Возьми, — прошептал он. — Это… важнее жизни. Важнее всего.

Алексей взял футляр. Он был тяжёлым, неожиданно тяжёлым для своего размера. Внутри что-то позвякивало. Алексей развернул промасленную ткань и замер.

Сфера.

Она была размером с крупное яблоко, сделанная из металла, которого Алексей не узнавал. Не серебро, не бронза, не медь — что-то среднее, с лёгким голубоватым свечением, исходящим изнутри. По поверхности бежали тонкие линии, складывающиеся в узор, похожий на карту звёздного неба. Но самое странное было внутри. Алексей приблизил Сферу к лицу и увидел, что внутри, в глубине металла, медленно вращаются крошечные светящиеся точки — как крохотные звёзды, пойманные в ловушку.

— Что… что это? — выдохнул Алексей.

— Сфера Предвидения, — незнакомец закашлялся снова, и на губах у него появилась кровавая пена. — Технология… Великих. Древних. Она может… показывать будущее. Пути. Варианты. Всё.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Показывать будущее? Это было невозможно. Это было против природы, против Бога, против всех законов мира.

— Ты… бредишь, — сказал он, но голос дрогнул.

— Нет, — незнакомец схватил его за запястье с неожиданной силой. Глаза его, серые и холодные, впились в Алексея. — Я не брежу. Это правда. Орден Архитекторов… они

— Орден Архитекторов… они ищут это, — незнакомец судорожно вдохнул, и каждое слово давалось ему с трудом. — Они убили… всю мою команду. Потопили корабль. Хотели забрать Сферу. Но я… успел сбежать. Добрался… почти добрался…

Его пальцы впились в запястье Алексея ещё сильнее. Ногти, ухоженные и чистые — не руки простого моряка, заметил Алексей, — оставляли белые следы на коже.

— Слушай меня, — прохрипел незнакомец. — Слушай внимательно. У меня… мало времени. Сфера должна попасть… в Амстердам. Там ждут. Торговая контора… «Семь морей». Спроси Якоба. Только Якоба. Он знает… что делать.

— Я не понимаю, — Алексей попытался освободить руку, но хватка была железной. — Почему ты говоришь мне это? Я не…

— Ты офицер, — незнакомец вдруг улыбнулся — жутко, почти по-мертвецки. — Русский офицер. Вижу по осанке. По взгляду. Ты проиграл бой, да? Потерял корабль?

Алексей сглотнул. Ком подкатил к горлу.

— Откуда ты…

— Видел дым. Слышал канонаду, — незнакомец кивнул в сторону моря. — Шведы хозяйничают здесь. Значит, ты проиграл. Значит, тебе грозит трибунал. Казнь, скорее всего. За потерю корабля Его Величества.

Алексей не ответил. Молчание было ответом само по себе.

— Тогда возьми моё имя, — незнакомец отпустил его руку и потянулся к другому карману. Вытащил сложенный пакет бумаг — дорожный лист, запечатанный сургучом, несколько рекомендательных писем с печатями, которые Алексей не узнал. — Юхан Стенберг. Представитель Ост-Индской торговой лиги. Швед по рождению, но служу… многим господам. Эти документы дадут тебе… проход в любой порт. От Копенгагена до Лиссабона.

Он протянул бумаги Алексею. Тот взял их механически, не понимая ещё, что происходит, не осознавая полностью, что ему предлагают.

— И вот это, — незнакомец вытащил маленькую записную книжку в чёрной кожаной обложке. Страницы были исписаны мелким, почти каллиграфическим почерком. Алексей мельком взглянул на текст — цифры, даты, заметки о погоде, о приливах, о звёздах. Какие-то схемы. Формулы. Всё это казалось бессмысленным набором символов. — Это ключ. Настоящий ключ к Сфере. Без него она бесполезна. Просто красивая игрушка.

— Я не могу, — Алексей покачал головой, пытаясь вернуть бумаги. — Это не моё дело. Я не торговец, не курьер, я…

— Ты мертвец, — оборвал его незнакомец. Голос вдруг стал жёстким, почти злым. — Если вернёшься в Россию. Мертвец, которого повесят на реях собственного флота. За трусость. За некомпетентность. За то, что потерял корабль Его Величества Петра Алексеевича. Так?

Алексей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Потому что это была правда. Страшная, безжалостная правда, от которой невозможно убежать.

— У меня жена, — выдавил он. — В Петербурге. Я должен…

— Тогда возьми Сферу, — незнакомец снова схватил его за руку, и в глазах его полыхнуло что-то отчаянное. — Эта штука стоит… больше, чем все богатства Московии. Ты сможешь купить себе новую жизнь. Купить свободу. Вывезти жену. Уплыть на край света, где никто не найдёт вас.

Алексей смотрел на него, чувствуя, как сердце бьётся всё сильнее. Мысли путались, сталкивались друг с другом, как корабли в тумане. Вернуться — значит умереть. Бежать — значит стать дезертиром. Но если он дезертир… какая разница, умер он на виселице или утонул в море? Для истории он всё равно будет предателем. Но для Анны… для Анны он может ещё что-то сделать.

Он вспомнил её письмо. Последнее, которое получил за день до выхода в море. Мелкий, дрожащий почерк, строчки, написанные при свете одной свечи в их съёмной каморке на Васильевском острове:

«Алёша, я боюсь. Каждую ночь просыпаюсь и думаю: а вдруг ты не вернёшься? Здесь так холодно. Дрова дорогие, еда дорогая, всё дорого. Вчера соседка сказала, что видела, как жену капитана Муравьёва выгнали на улицу после того, как его повесили за мародёрство. Она теперь… Господи, я не могу даже написать, чем она занимается. Алёша, прошу тебя, если есть хоть один способ увезти меня отсюда — сделай это. Я поеду куда угодно. Хоть в Сибирь. Хоть на край света. Лишь бы с тобой».

Алексей закрыл глаза. Перед ним стояла Анна — её лицо, тонкое и бледное, с большими карими глазами, которые смотрели на него с такой любовью и надеждой, что сердце сжималось. Он женился на ней три года назад, когда ещё был мичманом, когда мир казался простым и понятным, когда он верил в честь, долг и службу Отечеству. Она была дочерью бедного дьякона, без приданого, без связей, но он любил её так, что готов был на всё.

И сейчас она ждала его. Где-то там, в холодном Петербурге. Ждала, надеялась, молилась. А он здесь, на берегу проклятого Готланда, держит в руках чужие документы и чужое имя.

— Если я возьму это, — медленно проговорил он, открывая глаза, — я стану вором. Предателем. Дезертиром.

— Ты станешь живым, — незнакомец кашлянул, и на губах снова проступила кровь. — Это важнее. Используй шанс.

— Но Архитекторы… ты говорил, они ищут Сферу. Они найдут меня.

— Может быть, — незнакомец пожал плечами, и это движение далось ему с видимым усилием. — Но у тебя будет фора. Они думают, что Сфера утонула вместе с кораблём. Им нужно время, чтобы понять, что она у тебя. А за это время ты успеешь… передать её. Или спрятать. Или отдать тем, кто сможет использовать её правильно.

— Кому?

— Хранителям, — незнакомец вдруг улыбнулся — настоящей, почти тёплой улыбкой. — Если встретишь. Они… противоположность Архитекторов. Верят в свободу, а не в контроль. Но их мало. Слишком мало.

Он замолчал, и дыхание его стало прерывистым, хриплым. Алексей понял, что времени почти не осталось.

— Как тебя зовут? — спросил он тихо. — Настоящее имя. Не Юхан Стенберг, а…

— Ларс, — незнакомец закрыл глаза. — Ларс Эрикссон. Я был… учителем. В Уппсале. Преподавал философию. Потом узнал об Ордене. Попытался… остановить их. Глупость.

— Почему глупость?

— Потому что одиночка не может остановить машину, — Ларс открыл глаза и посмотрел на Алексея. В этом взгляде была такая усталость, такое разочарование, что Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Но ты можешь попытаться. Если захочешь. Если… найдёшь в себе силы.

Он судорожно вздохнул, потом выдохнул — долго, протяжно. И больше не вдохнул.

Алексей сидел рядом с мёртвым телом, держа в руках записную книжку, документы и Сферу. Вокруг шумело море, кричали чайки, ветер трепал его мокрые волосы. Где-то вдали, за линией горизонта, уходили шведские корабли — довольные, победившие, неуязвимые.

А здесь, на берегу Готланда, умирал капитан-лейтенант Алексей Волков. И рождался Юхан Стенберг.

Алексей медленно поднялся. Боль в рёбрах была нестерпимой, но он заставил себя двигаться. Расстегнул мундир Ларса, стянул его с мёртвого тела. Мундир был тяжёлым, пропитанным кровью и морской водой, но хорошо сшитым, из качественной шерсти. Алексей надел его на себя. Сидел почти идеально — как будто шился на него.

Потом он снял свой собственный мундир. Синяя шерсть с золотым шитьём на воротнике, эполеты капитан-лейтенанта, медный знак Балтийского флота на груди. Всё, что осталось от его прошлой жизни. Он долго смотрел на этот мундир, чувствуя, как внутри поднимается что-то — не жалость, не сожаление, а что-то другое. Ярость. На себя. На весь мир.

Он нашёл расщелину между скалами, положил туда мундир, полил маслом из фляги Ларса и чиркнул кремнём. Огонь разгорелся быстро, жадно. Пламя лизало ткань, пожирая золотое шитьё, эполеты, знак отличия. Дым поднимался к небу — чёрный, густой, как погребальный костёр.

Алексей стоял и смотрел, как горит его прошлое. Потом повернулся к телу Ларса, опустился на колени и закрыл ему глаза.

— Прости меня, — прошептал он. — И спасибо.

Он поднялся, сунул Сферу в карман мундира, спрятал документы и записную книжку во внутренний карман и двинулся вглубь острова. Ноги были ватными, голова кружилась, в боку стреляла боль, но он шёл. Потому что останавливаться означало сдаться. А он ещё не был готов сдаться.

Через час он добрался до рыбацкой деревни. Небольшая, жалкая — десяток домов, крытых соломой, несколько лодок, вытащенных на берег, вонь тухлой рыбы и водорослей. Местные жители смотрели на него с подозрением — чужак, в странном мундире, израненный, но Алексей заговорил с ними по-шведски. Не идеально, с акцентом, но достаточно хорошо, чтобы его поняли. Язык он выучил в Морском корпусе — обязательная программа для всех, кто служил на Балтике.

— Меня зовут Юхан Стенберг, — сказал он старосте деревни, рыжебородому мужику с мутными глазами пьяницы. — Мой корабль потерпел крушение. Мне нужна лодка. До Висбю. Я заплачу.

Он вытащил из кармана несколько серебряных монет — часть запаса Ларса. Староста посмотрел на монеты, потом на Алексея, потом снова на монеты. Жадность победила подозрительность.

— Хорошо, — буркнул он. — Но только завтра утром. Сегодня шторм будет.

Алексей кивнул. Ему дали угол в одном из домов, миску похлёбки и кружку кислого пива. Он ел молча, не чувствуя вкуса, думая только об одном: как добраться до Амстердама. Как продать Сферу. Как получить деньги. Как вернуться в Петербург, забрать Анну и уплыть — куда угодно. В Англию, во Францию, в Америку. Куда угодно, где им не придётся бояться.

Ночью он не спал. Лежал на жёстком тюфяке, слушая, как за стеной храпят рыбаки, и думал. О Шуйском, который сгорел заживо, потому что хотел славы. О Рылееве, который, возможно, утонул, потому что слушался приказов. О Ларсе, который умер на холодных камнях, потому что знал слишком много.

И о себе. О том, кем он был и кем станет.

«Я предатель, — думал он. — Дезертир. Вор. Но я живой. И пока я жив, есть надежда».

Он вытащил из кармана записную книжку Ларса и открыл её при свете луны, проникавшего в щели между досками. Страницы были исписаны плотно, почти без полей. Он начал читать, не понимая сначала ничего. Цифры. Формулы. Заметки о климате, о движении звёзд, о магнитных полях. Потом взгляд наткнулся на одну фразу, написанную по-латыни:

«Veritas lux mea» — «Истина — мой свет».

И ниже, по-шведски:

«Сфера не предсказывает будущее. Она показывает пути. Миллионы путей, которые могут быть. Но выбор — всегда за человеком. Это её проклятие. И её дар».

Алексей закрыл книгу. В груди у него что-то сжалось — не страх, а что-то другое. Предчувствие. Того, что его жизнь теперь пойдёт по пути, с которого нет возврата.

Он вытащил Сферу, держа её на ладони. Внутри медленно вращались светящиеся точки — как звёзды, как души, как огоньки надежды в бесконечной темноте. Алексей смотрел на них, зачарованный, и вдруг ему показалось, что он видит нечто. Образ. Лицо. Анна. Она стояла на палубе корабля, ветер трепал её волосы, и она улыбалась — так, как улыбалась в день их свадьбы.

Потом образ исчез. Сфера снова стала просто куском металла.

Алексей спрятал её обратно в карман, лёг на тюфяк и закрыл глаза. Утром он уплывёт. Начнёт новую жизнь. Под новым именем. С новой целью.

И может быть — только может быть — он сможет исправить всё, что разрушил.

Но глубоко внутри, в том месте, где живёт честность, которую невозможно обмануть, он знал: назад дороги нет. Капитан-лейтенант Алексей Волков умер у берегов Готланда. И воскреснуть он уже не сможет.

Глава 2. Первые Призраки

Дорога на юг оказалась долгой, как проклятие, и столь же неумолимой.

Алексей покинул лагерь на рассвете — в тот час, когда туман ещё цеплялся за верхушки сосен, словно саван за плечи мертвеца. Он шёл пешком, ведя за поводья тощую лошадёнку, которую выменял у финского крестьянина на серебряную пряжку с мундира. Животное было костлявым, с выступающими рёбрами и тусклой шерстью, но двигалось упорно, не жалуясь, и этого было достаточно. В седельных сумках лежало немногое: сухари, вяленая рыба, фляга с водой и та самая Сфера, завёрнутая в промасленную тряпицу и зашитая в кожаный мешок. Она покоилась там, словно живое сердце, и Алексей ощущал её присутствие даже сквозь слои ткани — тяжёлое, притягивающее, как взгляд незримого судьи.

Края дороги поросли вереском и можжевельником. Земля здесь была камениста, неприветлива, изрезана оврагами и покрыта валунами, которые торчали из почвы, словно кости древних великанов. Небо стояло низкое, свинцовое, обещая дождь, но не даруя облегчения. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом болотной воды и гниющих листьев. Алексей шёл молча, считая шаги, прислушиваясь к каждому шороху в лесу, к каждому вскрику птицы. Здесь, на границе между миром русских и шведов, между морем и сушей, не было ничего надёжного. Это была земля, где правили патрули, дезертиры, контрабандисты и те, кто жил вне законов обеих корон.

Он миновал сожжённую деревню — десяток почерневших изб, торчащих из земли обугленными столбами. Трупов не было. Только вороны кружили над пустырем, да ветер свистел в провалах крыш. Дальше — переправа через речушку, где деревянный мост был наполовину разрушен, и приходилось вести лошадь вброд, по скользким камням, чувствуя, как ледяная вода проникает сквозь сапоги и сжимает лодыжки. Дальше — развилка, где на перекрёстке висел на суку повешенный, раскачиваясь на ветру. Лица разглядеть было нельзя — птицы постарались, — но по лохмотьям мундира Алексей определил: шведский драгун. Наказание за мародёрство или дезертирство. Он не стал останавливаться.

С каждым днём путь становился всё опаснее. Шведские патрули рыскали по дорогам, проверяя всех путников. Алексей избегал больших трактов, петляя по лесным тропам, ночуя в заброшенных сараях или под открытым небом, завернувшись в промокший плащ. Он не разводил костров. Ел холодную пищу. Спал чутко, с рукой на рукояти сабли. И каждую ночь, когда темнота сгущалась до непроглядности, он доставал Сферу.

Она светилась в темноте — мягким, призрачным сиянием, словно лунный свет, пойманный в хрустальную ловушку. Алексей разворачивал её на коленях, сидя у подножия дерева или в углу полуразрушенного амбара, и смотрел на танцующие внутри неё узоры. Сначала он не понимал, что они означают. Линии света сплетались, расходились, собирались в странные фигуры — круги, спирали, пульсирующие точки. Но постепенно, ночь за ночью, он начал различать закономерность.

Когда Сфера показывала плотное сплетение линий, собиравшееся в одной точке, на следующий день шёл дождь — сильный, продолжительный, превращавший дороги в месиво. Когда линии расходились веером, как лучи от солнца, погода оставалась ясной. Когда они дрожали, как струны под смычком, — дул ветер, порывистый и злой. Он не осознавал этого сразу. Сперва принимал совпадения за случайность. Но на четвёртый день, когда Сфера показала стремительную спираль, закручивающуюся в самый центр, он, повинуясь смутному внутреннему толчку, свернул с тропы и укрылся в пещере — и едва успел. Через час над лесом пронёсся шторм, срывая ветви, валя деревья, превращая мир в кромешный ад воды и ветра.

Тогда Алексей понял.

— Ты не просто безделушка, — прошептал он, глядя на мерцающую Сферу. — Ты… видишь. Видишь то, что ещё не случилось.

Но называть это «духами» или «магией», как сделали бы суеверные мужики, было глупо. Алексей был офицером, человеком образованным, учившимся в Морской академии Петра, где штудировали математику, навигацию, астрономию. Он знал, что мир подчиняется законам. Законам движения небесных тел, законам течения ветра и воды, законам, которые можно вычислить, если знать правильные цифры. Сфера не творила чудес. Она просто рассчитывала. Как штурманский прибор, только неизмеримо более сложный. Она считывала давление воздуха, влажность, движение облаков, потоки невидимых сил, которые управляют погодой, — и показывала результат.

«Холодный расчёт, — подумал он, усмехнувшись в темноту. — Ты считаешь, как я. Только быстрее».

Эта мысль была одновременно пугающей и воодушевляющей.

На седьмой день пути Алексей наткнулся на шведский патруль.

Это произошло на опушке леса, там, где дорога спускалась к небольшой долине, пересечённой ручьём. Он увидел их первым — четверо драгун в синих мундирах, на рыжих лошадях, остановившихся у брода. Они не заметили его. Алексей замер, скрывшись за стволом раскидистой ели, и прикинул расстояние. Сто шагов. Может быть, больше. У драгун были карабины, сабли, пистолеты за поясами. У него — только сабля, пара ножей и нежелание умирать на этой забытой богом дороге.

Развернуться и уйти незамеченным было бы разумно. Но брод — единственная переправа в округе. Обходить — значит терять день, а то и два, петляя по болотам. А время уходило. Каждый день промедления увеличивал шанс, что кто-то другой выследит его, что Сфера станет известна не тем, кому нужно.

«Нет, — решил Алексей. — Придётся идти напрямик».

Он спешился, обвязал поводья вокруг ветки, вытащил саблю из ножен. Клинок был офицерским, прямым, с простой латунной гардой — не шедевр оружейного искусства, но надёжный инструмент. Алексей провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. Затем глубоко вдохнул — медленно, до самого дна лёгких, как учили в фехтовальном зале Морской академии, — и выдохнул, освобождая разум от всего лишнего. От страха. От сомнений. От мыслей о жене, о доме, о том, что может пойти не так.

Остался только расчёт.

Он вышел из леса неторопливо, почти лениво, будто просто путник, застигнутый в пути. Драгуны заметили его не сразу — только когда он уже был в тридцати шагах. Самый старший, со шрамом на щеке и тяжёлым взглядом, повернул голову, прищурился.

— Эй! — крикнул он по-шведски. — Стой!

Алексей остановился. Поднял руки — медленно, демонстративно, показывая, что не держит оружия. Сабля оставалась в ножнах на боку.

— Кто ты? — спросил драгун, подъезжая ближе. Остальные последовали за ним, разворачивая лошадей полукругом, отрезая пути к отступлению. — Документы есть?

— Есть, — ответил Алексей по-русски, с намеренно сильным акцентом. Он изобразил на лице растерянность, смешанную с покорностью. — Я.. купец. Иду в Ригу. Везу товар.

— Купец? — Драгун хмыкнул. — Один? Без обоза? Без охраны?

— Потерял в пути, — Алексей пожал плечами. — Разбойники. Еле ноги унёс.

— Ну-ну, — протянул драгун, явно не веря ни единому слову. Он слез с лошади, тяжело ступая по каменистой земле. Двое его товарищей остались в седлах, держа карабины наперевес. Четвёртый, самый молодой, с пушистыми усиками, спешился и двинулся к Алексею справа. — Покажи документы. И сумки. Посмотрим, что за «товар».

Алексей медленно потянулся к поясу, словно доставая бумаги. Его пальцы скользнули мимо внутреннего кармана — к рукояти ножа, спрятанного под рубахой. Он не спешил. Ждал. Считал расстояние. Старший драгун был в трёх шагах. Молодой — в двух, с правой стороны. Двое на конях — в десяти, но карабины направлены в землю, пальцы не на курках.

«Три секунды, — подумал он. — У тебя есть три секунды, чтобы решить всё».

Он вытащил нож — одним резким движением, без предупреждения — и метнул его в шею старшего драгуна. Клинок вошёл под челюсть, пробив горло, и человек захрипел, роняя саблю, хватаясь за рукоять ножа. Алексей уже двигался. Выхватил свою саблю, развернулся на каблуках, нанёс диагональный удар по молодому драгуну, который не успел даже выхватить оружие. Лезвие рассекло синий мундир от плеча до рёбер, и тот рухнул с воем.

Двое на конях среагировали. Первый вскинул карабин — Алексей метнулся вперёд, под линию огня, услышал грохот выстрела у самого уха, почувствовал, как пуля просвистела мимо, сбив шляпу. Он схватил лошадь за узду, дёрнул на себя — животное заржало, встало на дыбы, и драгун вылетел из седла, падая на спину. Алексей прыгнул вперёд, наступил ему на грудь, пригвоздив к земле, и вонзил саблю в живот, пробив кожаный камзол. Кровь брызнула горячей струёй, забрызгав рукав.

Последний драгун развернул коня, пытаясь бежать. Алексей подхватил карабин упавшего, вскинул к плечу, прицелился — секунда, выдох — и выстрелил. Пуля ударила драгуна в спину, между лопаток, и тот согнулся пополам, но удержался в седле, погоняя лошадь прочь. Алексей не стал его преследовать. Раненый далеко не уйдёт.

Тишина вернулась так же внезапно, как и ушла. Только ветер шелестел в ветвях, да тяжёлое дыхание раненого молодого драгуна, лежащего в луже собственной крови. Алексей подошёл к нему, глянул сверху вниз. Парню было лет восемнадцать, не больше. Глаза широко открыты, полны боли и непонимания.

— Прости, — сказал Алексей тихо. И добил ударом сабли в сердце.

Он вытер клинок о траву, вложил в ножны, затем быстро обыскал тела. Забрал патроны, порох, серебряные монеты из карманов. Карабин тоже пригодился. Лошадей распустил — пусть бегут, куда хотят. Затем вернулся к своей тощей кобыле, собрал пожитки и двинулся дальше, пересекая брод.

Руки дрожали. Сердце билось. Это не было его первым боем.

«Они бы убили тебя, — напомнил он себе. — Если бы не ты — то они».

Это была правда. Но от этого не становилось легче.

Рига встретила его запахом гнили, солёного ветра и дешёвого пива.

Город раскинулся на берегах Двины, там, где река, широкая и мутная, впадала в Балтийское море. Старые стены из красного кирпича, построенные ещё Ливонским орденом, опоясывали исторический центр — лабиринт узких улочек, мощённых булыжником, с покосившимися фахверковыми домами, чьи верхние этажи нависали над улицами, почти смыкаясь друг с другом. Крыши были покрыты чёрной черепицей, почерневшей от времени и дыма. Готические шпили церквей тянулись к небу, словно каменные пальцы, но небо над городом стояло низкое, серое, давящее.

Портовый квартал был ещё хуже. Здесь царил хаос. Доки теснились вдоль берега — деревянные причалы, скрипящие под тяжестью бочек, тюков, ящиков, которые грузчики таскали на плечах, ругаясь на полудюжине языков. Корабли — шведские, голландские, английские, русские — стояли борт к борту, их мачты качались, словно лес на ветру. Воздух был пропитан запахами: смола, рыба, пряности, табак, ром, пот, моча, рвота. Над всем этим стлался туман — плотный, липкий, словно дыхание болота, смешанный с дымом из кузниц и коптилен.

Алексей вошёл в город через Песочные ворота, миновав ленивую проверку стражников, которым за пару серебряных монет не было дела ни до его лица, ни до его имени. Он нашёл конюшню на задворках портового рынка, оставил там свою лошадь, заплатив на неделю вперёд, и двинулся вглубь лабиринта.

Адрес, который ему дали курьеры, вёл к таверне под вывеской «Золотой Якорь» — типичному портовому вертепу, где торговали не только выпивкой, но и информацией, фальшивыми документами, краденым товаром и всем, что можно продать или купить, не привлекая внимания властей. Алексей толкнул дверь — тяжёлую, дубовую, покрытую резьбой — и вошёл внутрь.

Внутри было темно, душно, прокурено. Масляные лампы коптили под низким потолком, отбрасывая дрожащие тени на стены, обшитые потемневшими досками. Пол был усыпан опилками, пропитанными пролитым пивом и чем похуже. За столами сидели моряки, грузчики, солдаты — все те, кому нечего было терять и нечего скрывать. Разговоры шли вполголоса, перемежаясь хриплым смехом, грубыми шутками, стуком кружек о столешницы. В углу играл корнмюз — унылую, тягучую мелодию, похожую на плач.

Алексей подошёл к стойке. Хозяин — толстый лысый мужик с лицом, изрытым оспой, и сальным фартуком — окинул его взглядом, в котором не было ни любопытства, ни приветливости.

— Чего надо? — спросил он по-немецки.

— Рома, — сказал Алексей. — И разговора.

— Ром — пять грошей. Разговор — дороже.

Алексей бросил на стойку монету — серебряную, шведскую. Хозяин взял её, прикусил зубом, проверяя подлинность, и кивнул.

— Жду человека, — продолжил Алексей, понизив голос. — Крупного. С бородой. Говорил, что в «Золотом Якоре» всегда можно найти, кто нужен.

— Много людей заходит сюда, — хозяин пожал плечами, разливая ром в грязный стакан. — Я их не считаю.

— Этого запомнил бы, — Алексей придвинулся ближе, чтобы не слышали соседи. — Торговец редкостями. Покупает то, чего не должно быть.

Хозяин замер. Глаза его сузились.

— Откуда ты?

— Из дали. С товаром, который его заинтересует.

Пауза. Хозяин медленно вытер руки о фартук, затем наклонился вперёд, так близко, что Алексей почувствовал запах его дыхания — кислого, пропитанного дешёвым табаком.

— Зал за кухней. Дверь справа. Постучишь трижды. Скажешь, что от Фогеля. И молись, чтоб тебе повезло, парень.

Алексей взял стакан, отпил — ром был паршивым, горьким, обжигающим горло, — кивнул и двинулся в глубь таверны.

Зал за кухней оказался ещё меньше и темнее, чем главный. Здесь был только один стол, несколько стульев и дверь в дальнем углу. Алексей подошёл к ней, постучал три раза — медленно, размеренно. Подождал. Изнутри послышался шорох, скрип половиц, затем голос — мужской, хриплый, настороженный:

— Кто там?

— От Фогеля, — ответил Алексей.

Дверь открылась — не полностью, лишь на ширину ладони. В щели показалось лицо: узкое, худое, с впалыми щеками и острым носом, напоминавшим клюв ворона. Глаза — тёмные, проницательные, быстро скользнули по Алексею, оценивая.

— Один?

— Один.

— Оружие оставь снаружи.

— Нет, — Алексей покачал головой. — Оружие остаётся со мной. Хочешь говорить — говори так. Не хочешь — я найду другого покупателя.

Пауза. Затем усмешка — тонкая, едва заметная.

— Смелый. Или глупый. Входи.

Дверь распахнулась. Алексей шагнул внутрь — и сразу почувствовал напряжение. Комната была маленькой, без окон, освещённой единственной свечой на столе. В углу стояли два человека — оба крупные, с саблями на боку, руки сложены на груди. Охрана. У стола сидел мужчина лет сорока, в чёрном камзоле, с аккуратно подстриженной бородкой и тяжёлыми кольцами на пальцах. Лицо умное, циничное, привыкшее торговать и обманывать.

— Меня зовут Пауль, — сказал он, указывая Алексею на стул напротив. — Садись. Слышал, у тебя есть что-то… интересное.

Алексей сел, положив руки на стол — открыто, демонстрируя, что не собирается хвататься за оружие. Пока.

— Возможно, — ответил он. — Зависит от того, сколько ты готов заплатить.

— Сперва покажи товар. Потом поговорим о цене.

Алексей медленно достал из-за пазухи кожаный мешок, развязал шнурок, вытащил Сферу. Она лежала на столе, тусклая при свете свечи, но всё равно завораживающая — гладкая, идеально круглая, испещрённая странными линиями. Пауль наклонился, разглядывая её, затем протянул руку, чтобы взять.

— Не трогай, — сказал Алексей тихо, но так, что оба охранника в углу напряглись. — Только смотри.

Пауль вскинул бровь, но руку отдернул.

— Что это?

— Навигатор. Предсказывает погоду, течения, бури. Древний. Очень древний.

— Откуда у тебя?

— Это не твоё дело.

— Моё, если я собираюсь за это платить, — Пауль откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Мне нужно знать, не придут ли завтра за этой штукой шведские драгуны. Или кто похуже.

— Никто не знает, что она у меня, — Алексей соврал без малейшего колебания. — Я взял её с затонувшего корабля. Ни следов, ни свидетелей.

Пауль изучал его лицо долго — слишком долго. Затем усмехнулся.

— Ты врёшь. Но это не важно. Если эта штука действительно работает, как ты говоришь, я заплачу тысячу талеров. Наличными.

— Десять тысяч, — парировал Алексей.

Пауль расхохотался — коротко, зло.

— Ты спятил? За этот… камушек? Даже если он стоит дороже, чем кажется, ты не найдёшь покупателя, который даст больше тысячи.

— Я найду, — Алексей поднялся, забирая Сферу. — Спасибо за время.

— Постой, — Пауль поднял руку. Голос стал жёстче. — Ты думаешь, что просто так выйдешь отсюда с этой штукой? Я уже знаю, что у тебя есть. Если ты откажешься от сделки, кто-то другой узнает. И тебе уже не повезёт.

Алексей замер. Рука сама легла на рукоять сабли. Охранники в углу сделали шаг вперёд. Атмосфера сгустилась, как перед грозой.

— Ты угрожаешь мне? — спросил Алексей холодно.

— Я предупреждаю, — Пауль улыбнулся, но улыбка не касалась глаз. — В Риге много опасностей. Особенно для тех, кто приходит с дорогими игрушками и не хочет договариваться.

Алексей молчал секунду, две. Считал варианты. Драться? Трое против одного, в замкнутом пространстве. Шансы невелики. Уступить? Тогда Пауль поймёт, что его можно давить дальше.

«Нужен третий вариант».

— Хорошо, — сказал Алексей, садясь обратно. — Докажу, что она работает. Тогда поговорим о цене снова.

Пауль прищурился.

— Как?

— Карты. Сыграем в фараон. Если я выиграю — значит, Сфера действительно что-то стоит. Если проиграю — забирай её за свою тысячу.

Пауль задумался. Затем кивнул.

— Интересно. Согласен.

Игра началась в главном зале таверны, за большим столом, освещённым несколькими лампами. Новость о том, что приезжий незнакомец бросает вызов Паулю — известному шулеру и владельцу подпольного игорного дома, — разошлась мгновенно. Вокруг стола собралась толпа. Моряки, грузчики, проститутки, солдаты — все жаждали зрелища. Ставки принимались тут же, передавались из рук в руки, сопровождаемые хриплыми возгласами и смехом.

Алексей сидел напротив Пауля, сложив руки на столе. Сфера лежала у него на коленях, скрытая под плащом. Он не доставал её — не нужно было. Он уже видел, что она показала ему накануне, в лесу, когда он экспериментировал с её возможностями. Линии внутри Сферы двигались не только в ответ на погоду. Они реагировали на всё, что можно измерить, просчитать. На движения, на вероятности, на случайности, которые не были случайностями, если знать правильные переменные.

Пауль сдавал карты — быстро, ловко, с профессиональной уверенностью. Первая рука. Алексей поставил скромно — десять талеров. Проиграл. Толпа зашумела. Вторая рука. Поставил двадцать. Выиграл. Третья — тридцать. Выиграл снова. Пауль нахмурился. Четвёртая, пятая, шестая. Алексей выигрывал не каждый раз — это было бы слишком подозрительно. Но он выигрывал чаще. Он ставил тогда, когда Сфера показывала ему, что карты складываются в его пользу. Он не понимал, как она это делает — возможно, считывала вибрации воздуха, микродвижения рук Пауля, что-то ещё, недоступное человеческому глазу. Но это работало.

К десятой руке толпа притихла. Алексей сгрёб в центр стола всё, что выиграл, — около пятисот талеров, — и добавил ещё десять своих.

— Всё или ничего, — сказал он спокойно.

Пауль смотрел на него долго. Лицо его было каменным, но в глазах плясали огоньки — злость, недоверие, и что-то ещё. Страх?

— Ты шулер, — прошипел он.

— Нет, — Алексей покачал головой. — Я просто считаю.

— Что считаешь?!

— Вероятности.

Пауль резко поднялся, опрокидывая стул. Охранники двинулись вперёд, но толпа загудела — недовольно, угрожающе. Здесь собрались те, кто ставил на Алексея, и они не хотели, чтобы игра прервалась.

— Сядь, Пауль, — крикнул кто-то из толпы. — Или признай, что боишься!

— Да-да! Доиграй!

Пауль медленно сел обратно. Сдал последнюю руку. Алексей открыл карты — комбинация была идеальной. Пауль побледнел, затем швырнул свои карты на стол и выругался по-немецки.

— Забирай деньги, — процедил он. — И убирайся из моей таверны.

Алексей молча сгрёб выигрыш, поднялся, кивнул Паулю — почти вежливо — и направился к выходу. Толпа расступалась перед ним, с уважением, с любопытством, с завистью. Он чувствовал взгляды на своей спине — тяжёлые, оценивающие. Кто-то из них обязательно попытается его ограбить сегодня ночью. Но это было ожидаемо.

Он вышел на улицу. Ночь опустилась на Ригу — холодная, влажная, с запахом дождя. Фонари едва освещали узкие улочки, отбрасывая дрожащие тени на мокрую брусчатку. Алексей двинулся прочь от таверны, держась ближе к стенам, прислушиваясь к звукам за спиной.

— Неплохая игра, — произнёс вдруг голос совсем рядом.

Алексей резко обернулся, выхватывая саблю — но остановился. Из тени вышла фигура — стройная, одетая в тёмный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Но голос был мужским, молодым, с лёгким шведским акцентом.

— Кто ты? — спросил Алексей настороженно.

Незнакомец отбросил капюшон. Лицо было юным — лет двадцать, не больше, — но глаза старые, усталые. Светлые волосы, выбившиеся из-под шляпы. Тонкие черты, почти аристократические. И улыбка — ироничная, горькая.

— Меня зовут Якоб, — сказал он. — И мне кажется, что у нас с тобой есть общий враг.

Глава 3. Змеиное Гнездо Риги

Рига пахла гниющими водорослям, пропитавших прибрежные камни, и тяжёлым духом каменной старины, что источали стены ганзейских складов. Город, переживший множество властителей — от ливонских рыцарей до шведских королей, — теперь балансировал на острие войны между двумя титанами. Русские пушки гремели где-то на востоке, шведские корабли патрулировали залив, а сама Рига — этот древний камень на перекрёстке морских путей — притворялась нейтральной, словно шлюха, готовая услужить тому, кто больше заплатит.

Алексей шёл по булыжной мостовой Старого города, ощущая под подошвами сапог холод прибалтийской осени. Над головой нависали остроконечные крыши домов с узкими фасадами, окна которых смотрели на улицу тёмными провалами, будто глазницы черепов. Воздух был насыщен влагой, густой, как морская пена, и пахло дымом торфяных печей, пивными дрожжами из подвальных броварен и чем-то ещё — металлическим, острым, похожим на кровь перед грозой.

Якоб шёл рядом, закутанный в тёмный плащ, капюшон скрывал его бледное лицо. Молодой швед не проронил ни слова с тех пор, как они сошли на берег. Только один раз, когда мимо проехала повозка с вооружённой охраной в синих мундирах шведской королевской армии, Якоб схватил Волкова за локоть, прижал к стене дома и прошипел:

— Не смотрите на них. Эти люди — глаза Ордена. Каждый патруль в этом городе подкуплен или запуган.

Алексей стряхнул его руку, но кивнул. Он и сам чувствовал это — ощущение невидимой паутины, что оплела Ригу, словно корабль, затянутый в саргассы. Каждый угол, каждый переулок, каждая таверна могли скрывать соглядатая. И это не было паранойей бывшего офицера — это было чутьё моряка, привыкшего различать рифы в тумане по одному только изменению запаха ветра.

Они свернули на узкую улочку, ведущую к центру города. Впереди возвышалась Ратуша — массивное здание с высокой башней, увенчанной флюгером в виде архангела с мечом. Камень фасада был тёмным от времени и копоти, окна — узкими бойницами, а дубовые двери — обитыми железом, словно врата крепости. Здесь, под сводами этого здания, заседал городской магистрат, здесь вершились суды, здесь купцы заключали сделки, способные погубить целые флотилии или обогатить династии.

Но не туда их вёл Якоб.

— Орден не собирается в залах, где горят свечи и ведутся записи, — тихо произнёс швед, когда они остановились у бокового входа, почти незаметного в тени аркады. — Архитекторы предпочитают основания. То, что под землёй. То, что древнее этих торгашеских стен.

Алексей коснулся рукояти меча, спрятанной под полами длинного кафтана. Сфера лежала в потайном кармане под жилетом, прижатая к рёбрам, и он чувствовал её тяжесть — не физическую, а иную, словно этот предмет излучал невидимую гравитацию, притягивая к себе судьбы и смерти.

— Вы уверены, что они поверят? — спросил Волков, глядя на потайную дверь, обитую потемневшей медью.

Якоб обернулся, и в его глазах — серых, как балтийская вода перед штормом — мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Нет, — просто ответил он. — Но вы сами выбрали этот путь. Вы решили торговать с дьяволом. Теперь вам придётся сесть за стол и посмотреть ему в глаза.

Он достал из-под плаща тяжёлый медный ключ, покрытый патиной, и вставил его в замочную скважину. Механизм щёлкнул — глухо, как выстрел под водой. Дверь подалась внутрь, открывая узкий проход, уходящий вниз по каменной лестнице. Оттуда потянуло сыростью склепа и чем-то ещё — запахом старых книг, воска и металла.

Лестница уходила глубоко под землю. Ступени были отполированы веками, края стёрты до гладкости, словно по ним прошли тысячи ног. Стены были выложены из грубого камня, покрытого зеленоватым налётом плесени, а в нишах стояли масляные лампы, отбрасывающие дрожащие тени. Воздух становился всё холоднее, всё тяжелее, будто они спускались не просто в подвал, а в самое нутро какого-то древнего организма.

Алексей считал ступени. Тридцать две. Сорок. Пятьдесят восемь. Глубина была значительной — уровень подземных коммуникаций старой Риги, быть может, ещё времён Тевтонского ордена. Здесь, под землёй, могли скрываться склады, тайные ходы, может быть, даже фрагменты древних укреплений. Идеальное место для тех, кто желает остаться незамеченным.

Наконец лестница закончилась. Они оказались в коридоре, потолок которого поддерживали массивные своды. Пол был вымощен каменными плитами, на которых виднелись выщербленные гербы и надписи на латыни. Впереди маячил проём, завешенный тяжёлым бархатным пологом тёмно-алого цвета.

— За этим пологом — зал собраний, — прошептал Якоб, останавливаясь. — Когда войдёте, не смотрите никому в глаза дольше трёх секунд. Не касайтесь ничего руками, кроме того, что вам укажут. И главное — когда вас спросят о шифре, произнесите его чётко. Ошибка будет стоить вам жизни.

— Я помню шифр, — сухо ответил Алексей.

— Вы помните половину шифра, — поправил его Якоб. — Ту часть, что мог знать курьер низкого ранга. Магистр Гранхольм знает больше. Если он заподозрит, что вы не тот, за кого себя выдаёте…

Он не договорил. Но было и не нужно.

Алексей кивнул, расправил плечи, пригладил волосы и шагнул вперёд. Якоб остался снаружи, прислонившись спиной к холодной стене, и его лицо стало непроницаемым, как маска.

За пологом открылся зал, который заставил Волкова на мгновение замереть. Это было пространство, выбитое в толще скалы, но обработанное с такой тщательностью, что напоминало дворцовый покой. Потолок — высокий, сводчатый, украшенный барельефами странной геометрической формы, которые словно бы мерцали в свете множества свечей. Стены были обиты тёмным деревом, инкрустированным серебром и медью, а на них висели карты — старинные, пожелтевшие от времени, изображающие земли, о которых Волков слышал лишь в преданиях: Гренландию, Лабрадор, острова в южных морях.

Посередине зала стоял длинный стол из чёрного дуба, отполированный до зеркального блеска. Вокруг него сидели люди — десять, может быть, двенадцать фигур в тёмных одеяниях, лица которых были частично скрыты капюшонами или масками из чёрного бархата. Свечи, стоящие в серебряных подсвечниках, отбрасывали причудливые тени, делая их лица похожими на маски, вырезанные из слоновой кости.

Но главное внимание притягивал человек, сидящий в дальнем конце стола, на возвышении, словно судья или владыка. Он был высок, худощав, одет в чёрный камзол с серебряным шитьём, изображающим сложные геометрические узоры — те же, что украшали своды. Волосы его, седые, гладко зачёсанные назад, обрамляли лицо с резкими чертами: орлиный нос, тонкие губы, глаза, холодные и проницательные, как у хищника, высматривающего добычу. На пальце правой руки сверкало кольцо с синим камнем, в глубине которого, казалось, мерцали искры света.

Это был Магистр Ордена Архитекторов — Ульф Гранхольм.

— Входите, — произнёс он, и голос его был низким, мелодичным, но в нём звучала сталь. — Мы ждали вас.

Алексей сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него из-под капюшонов и масок. Он узнал некоторые типажи: здесь сидели шведские аристократы — по богатству одежд и гербовым перстням; изгнанные русские бояре — по бородам и тяжёлым золотым крестам на груди; немецкие купцы — по меховым оторочкам кафтанов и печатям на поясах. Это была верхушка тайной империи, раскинувшей щупальца от Стокгольма до Новгорода, от Архангельска до Данцига.

— Приближайтесь, — велел Гранхольм, поманив его длинным пальцем. — И покажите то, что привезли.

Алексей подошёл ближе, остановившись на расстоянии трёх шагов от стола. Он медленно расстегнул жилет, извлёк из потайного кармана завёрнутую в промасленный холст Сферу и положил её на стол.

Звук, с которым металл коснулся дерева, был негромким, но все в зале словно замерли. Даже пламя свечей перестало дрожать.

Гранхольм встал. Движения его были плавными, почти змеиными. Он обошёл стол, подошёл к Сфере и развернул холст. В свете свечей предмет открылся во всей своей странной красоте: шар размером с детский кулак, покрытый гравировками, которые складывались в сложные узоры, одновременно напоминающие звёздные карты и анатомические схемы. Металл был тёмным, почти чёрным, но в нём мерцали прожилки, похожие на застывшую молнию.

— Сфера Меридиана, — прошептал Гранхольм, и в его голосе прозвучало благоговение, которое плохо вязалось с его холодным обликом. — Один из семнадцати ключей. Столько лет… столько жертв…

Он коснулся Сферы кончиками пальцев — и Алексей мог бы поклясться, что гравировки вспыхнули тусклым светом, словно откликаясь на прикосновение.

— Вы знаете шифр? — внезапно спросил Магистр, не отрывая взгляда от Сферы.

— Знаю, — ответил Алексей, хотя внутри всё сжалось.

— Тогда активируйте её. — Гранхольм отступил на шаг. — Покажите, что вы действительно тот, кого послали наши братья из Стокгольма.

Алексей взял Сферу. Она была холодной и тяжелее, чем казалась.

— Северный ветер несёт равновесие, — произнёс он медленно, отчётливо. — Камень и море — свидетели договора. Первый из семнадцати открывает путь.

Он нажал определённые грани в строгой последовательности. Механизм внутри тихо щёлкнул, и Сфера ожила.

Гравировки вспыхнули мягким светом — словно фосфоресценция гниющих досок в ночном море. Потом — звук: высокий, вибрирующий, похожий на звон хрусталя, но более глубокий, отдающийся в костях. И — образы. Они не появлялись в воздухе; они прорывались прямо в сознание. Каменные колонны, уходящие в темноту; гигантский зал с часовыми механизмами величиной с дом; символ — треугольник, вписанный в круг, внутри точка; затем — карта, берега, острова, координаты, обретающие и тут же теряющие смысл, будто книгу перелистывал сумасшедший.

Алексей тихо застонал, сжимая виски. Сфера выскользнула из рук, упала на стол и затихла. Звук исчез. Свет погас. Остались лишь свечи и вязкая тишина.

Гранхольм стоял неподвижно, глядя на капитана Волкова. В глазах появился новый блеск — тонкий, холодный, как лезвие.

— Интересно, — произнёс он. — Очень интересно.

— Что… что не так? — Алексей вытер пот со лба.

— То, что вы показали, — сказал Гранхольм, поднимая Сферу, — Уровень курьера низшего ранга не может знать весь код.

Он повернулся к залу:

— Господа, перед нами не человек Ордена. Перед нами — самозванец.

Зал взорвался шёпотом. Несколько фигур вскочили, рукава их плащей вздулись над спрятанным оружием. Алексей инстинктивно отступил на шаг, схватившись за рукоять меча.

— Я не самозванец, — выдохнул он. — Я доставил вам Сферу — ровно то, что вы просили.

— О, этого никто не отрицает, — усмехнулся Гранхольм, приближаясь. — Но вопрос в том, как она оказалась у вас. И почему вы осмелились выдать себя за нашего курьера.

Он стал обходить Алексея по кругу, как хищник.

— Судя по выправке, вы дезертир русского флота. Украли Сферу у настоящего курьера — возможно, убили его. Решили продать её нам. А деньги — на новый корабль? Новую жизнь? В тёплых краях, вдали от войны?

Алексей почувствовал, как слова разрывают его изнутри.

— Не смейте, — прошипел он.

— Смею, — спокойно ответил Магистр.

— Сфера не для таких низких целей, как спасение одного русского моряка, — вмешался седой боярин. — Это ключ к знанию, которое изменит мир. А вы осквернили её.

Алексей стиснул зубы. Он хотел броситься на них. Но был один. В подземелье. Против десятка вооружённых людей.

Гранхольм снова повернул Сферу в руках:

— И всё же вы принесли нам ценную вещь. Потому я оставлю вас в живых. Пока.

Он кивнул двум стражникам. Те шагнули к Алексею.

— Отведите его в каземат. Затем мы зададим ему вопросы. Возможно, он знает больше, чем показал.

Стражники схватили его за плечи. Алексей не сопротивлялся… пока.

Его повели к выходу.

— Вы не найдёте то, что ищете, — бросил он через плечо.

— Почему же? — поднял бровь Гранхольм.

— Потому что Сфера не откроет путь без остальных ключей. То, что я видел, — лишь осколки. А вы даже не знаете, где искать остальные.

На лице Магистра мелькнуло смутное, едва заметное сомнение.

— Мы узнаем это от вас, — холодно произнёс он.

И в этот миг случилось то, чего он не ожидал.

Сфера, лежащая в его руке, снова едва заметно вспыхнула — остаточным, слабым послесвечением активации. Гранхольм машинально посмотрел вниз, на собственную ладонь, лишь на долю дыхания, но этого хватило.

Алексей рванулся.

Он ударил обоих стражников, используя не силу, а скорость и неожиданность; вырвал плечо, сорвался вперёд. Коротким движением ладони он выбил Сферу из руки Магистра — шар пролетел в воздухе и стукнулся о край стола. Алексей бросился вперёд, поскользнулся на собственном замахе, но поймал её, перекатившись по полу.

Крики. Шорох стальных клинков. Кто-то завопил по-немецки. Кто-то — по-шведски. Но Алексей уже мчался к выходу.

Он толкнул полог, бросился в коридор и рванул по узкому каменному тоннелю, где от влажных стен пахло плесенью и морской солью. За спиной топот множества ног и гул голосов.

Он уже не видел лиц. Он видел только темноту впереди — и Сферу, которая жгла его ладонь ледяным металлом.

Он вылетел наружу — в ночной воздух, вдвинулся в тень и растворился между домами.

Последнее, что он вспомнил, оборачиваясь на миг, — лицо Гранхольма, освещённое колыхающимися огнями подземного зала: холодное, неподвижное, как маска, но с впервые появившейся трещиной — яростным неверием, что добыча вырвалась у него из рук.

Он не сказал Гранхольму главного: Сфера была не единственным сокровищем, что он привёз. Была ещё воля к борьбе — последнее, что отличало живого человека от мертвеца.

И пока эта воля не угасла, игра не была проиграна.

Глава 4. Погоня

Рига встретила рассвет тревожным звоном колоколов. Город, ещё час назад дремавший под серым одеялом предутреннего тумана, вдруг ожил, словно растревоженный улей. По мощёным улицам, меж покосившихся фахверковых домов, чьи деревянные балки чернели от времени и влаги, разносился топот сапог — мерный, жёсткий, безжалостный.

Алексей бежал.

Он мчался по узкому переулку, где камни мостовой, отполированные тысячами ног и телег, блестели от ночной сырости. Дыхание вырывалось из груди обжигающими толчками. Плащ, тяжёлый от влаги, хлестал по икрам. В правой руке — меч, ещё не обнажённый, но уже готовый. В левой — кожаный мешочек, туго стянутый шнуром. Внутри, сквозь кожу, он чувствовал холодную тяжесть Сферы — проклятого артефакта, что обещал богатство, но принёс лишь погоню и кровь.

За спиной раздавались крики на шведском и немецком наречиях, перемежающиеся лязгом оружия. Охрана Архитекторов. Не обычные городские стражники, жирные и ленивые, привыкшие гонять пьяниц да воришек. Нет. Это были солдаты — обученные, дисциплинированные, беспощадные. Их мундиры, тёмно-синие с серебряным шитьём, мелькали в тумане, словно призраки войны, что преследуют дезертира до самой преисподней.

Алексей свернул вправо, в ещё более тесный проулок, где стены домов сходились так близко, что можно было коснуться обеих ладонями. Вонь застоявшихся помоев ударила в ноздри. Где-то наверху скрипнул ставень — чья-то осторожная душа выглядывала на шум, но тут же захлопнулась обратно. Жители Риги давно научились не совать нос в чужие дела.

— Стой! Остановись, русская псина! — прокричал голос позади, гортанный, с немецким акцентом.

Алексей не оборачивался. Он знал — обернёшься, потеряешь секунду, а секунда в погоне стоит жизни. Вместо этого он рванул вперёд, к концу переулка, где виднелась площадь. Там — люди, толпа, рынок. Там можно раствориться, скрыться, выиграть время.

Но когда он выскочил на площадь, его встретила не спасительная толпа, а пустота. Рынок ещё спал. Лишь несколько торговцев, ещё не успевших развернуть свои лотки, замерли, глядя на бегущего человека с обнажённым клинком. Один, старик с седой бородой, перекрестился и поспешно отступил в тень аркады.

Алексей оглянулся. Из переулка выскочили трое. Первый — высокий, жилистый, с длинным ножом в руке и пистолетом за поясом. Второй — приземистый, широкоплечий, с коротким мечом. Третий — самый опасный — офицер в треуголке, с тонкой шпагой и холодным, расчётливым взглядом. Эти трое не кричали. Они расходились веером, отрезая пути к отступлению, как волки, загоняющие оленя.

— Ты не уйдёшь, русский, — произнёс офицер, медленно, почти ласково. — Отдай артефакт — и мы позволим тебе умереть быстро.

Алексей сжал рукоять меча. Холодный расчёт — его главное оружие, данное не учителями фехтования, а годами службы на флоте, где каждая секунда боя решалась не яростью, а математикой клинков и расстояний.

— Быстрая смерть, — усмехнулся он, — это всё, что вы можете предложить бойцу с мечом?

Он сделал шаг назад, оценивая позиции. Площадь была открытой, но слева, метрах в двадцати, высилась старая церковь Святого Петра — её башня, остроконечная, устремлённая в небо, словно клинок, вонзённый в утробу города. Деревянные леса опутывали башню — ремонт, вечный спутник старых соборов. Там, наверху, среди балок и верёвок, можно было бы…

Офицер взмахнул рукой. Трое двинулись вперёд.

Алексей не стал ждать. Он рванул к церкви.

Высокий с ножом оказался быстрее остальных. Он перехватил русского у самого входа в узкий проход между церковью и соседним домом. Нож сверкнул в утреннем свете, целясь в живот — удар снизу, коварный, рассчитанный на то, чтобы вспороть кишки.

Алексей отклонился вправо, пропустив лезвие мимо, и его меч скользнул вперёд. Она прошла сквозь ткань мундира, чуть левее грудины, нащупывая мягкое мясо между рёбрами. Противник ахнул, глаза расширились от удивления. Алексей выдернул клинок, сделал шаг назад, и высокий упал на колени, прижимая ладонь к ране, из которой темнела кровь.

— Один, — пробормотал Алексей, и в его голосе не было ни торжества, ни жалости. Только расчёт.

Приземистый и офицер уже были здесь. Алексей нырнул в проход, узкий, как щель в корабельной переборке, и побежал вдоль стены церкви. Позади раздался лязг — они следовали за ним.

Проход вывел его к задней части собора, где находилась старая дверь, ведущая на колокольню. Дверь была заперта, но петли — старые, ржавые. Алексей ударил плечом. Один раз. Второй. На третий раз дверь поддалась с треском гнилого дерева.

Он ворвался внутрь. Темнота. Запах сырости, плесени и старого камня. Узкая винтовая лестница уходила вверх, в тьму. Алексей не раздумывал. Он начал подниматься, ступени скрипели под ногами, эхо разносилось по каменным стенам, словно стоны мертвецов.

Внизу грохнула дверь — они вошли следом.

Алексей поднимался быстро, но не безрассудно. Он считал ступени, запоминал повороты. В голове уже выстраивалась карта — сколько оборотов, сколько ступеней до верха, какие есть выходы. Холодный расчёт. Всегда холодный расчёт.

На втором ярусе лестница вывела его к узкому окну. Через него виднелись крыши Риги — море черепицы, кривых коньков и дымовых труб. Алексей взглянул вниз. Следом поднимались двое — приземистый и офицер. Они уже были ближе, их дыхание гулко разносилось по лестничной шахте.

Он продолжил подъём. Ещё один ярус. Ещё один. Наконец, лестница вывела его на узкую галерею, опоясывающую основание шпиля. Отсюда открывался вид на весь город — на красные черепичные крыши, на серую ленту реки Даугавы, на корабельные мачты в порту, что торчали, словно частокол.

Но красотой пейзажа любоваться было некогда.

Деревянные леса опутывали шпиль, как паутина. Доски, балки, верёвки — всё это образовывало хрупкую, но проходимую конструкцию. Алексей, не раздумывая, шагнул на ближайшую балку. Она прогнулась под его весом, заскрипела, но выдержала.

Он двинулся по лесам, держась одной рукой за опору, в другой сжимая мешочек со Сферой. Ветер, усилившийся на высоте, рвал плащ, трепал волосы, словно пытаясь сбросить его вниз, в каменные объятия площади.

— Стой, безумец! — крикнул офицер, выходя на галерею. — Ты разобьёшься! Мы пошутили про смерть!

Алексей обернулся. Офицер стоял у края, не решаясь ступить на леса. Его лицо было бледным, на лбу блестел пот. Приземистый рядом с ним тяжело дышал, опираясь на короткий меч.

— Разобьюсь? — усмехнулся Алексей. — Может быть. Но это лучше, чем попасть в ваши руки.

Он развернулся и продолжил путь по лесам. Доски скрипели, балки качались. Где-то внизу, на площади, собралась толпа — люди, разбуженные погоней, глазели вверх, показывая пальцами на безумца, что карабкался по церковной башне, словно обезьяна.

Алексей добрался до края лесов, где они примыкали к соседнему зданию — старому купеческому дому, чья крыша была покрыта потемневшей от времени черепицей. Расстояние — метра три. Может, четыре. Внизу — двадцать метров пустоты, а потом — камень.

Он не думал. Он прыгнул.

Тело вытянулось в воздухе, руки потянулись вперёд. Время замедлилось. В ушах свистел ветер. В глазах — вспышки утреннего света. И вот уже — удар. Колени согнулись, руки уцепились за край крыши. Черепица треснула, несколько осколков со звоном полетели вниз. Алексей повис, ноги болтались в воздухе.

Внизу толпа ахнула.

С усилием, напрягая все мышцы, он подтянулся и перевалился на крышу. Лёг на спину, тяжело дыша. Небо над головой было серым, равнодушным.

Но отдыхать было некогда.

Он вскочил и побежал по коньку крыши, балансируя, как канатоходец. Крыши Риги были покатыми, скользкими от утренней росы, но годы на палубах качающихся кораблей научили его держать равновесие где угодно.

Позади раздался крик — офицер всё-таки решился ступить на леса. Алексей оглянулся. Немец карабкался следом, его лицо исказилось от ярости и решимости.

Алексей перепрыгнул на следующую крышу. Потом ещё на одну. Город под ним простирался лабиринтом черепичных скатов, дымовых труб и слуховых окон. Где-то внизу, на улицах, слышался топот — остальная стража, что пыталась перехватить его на земле.

Он добрался до края здания, откуда открывался вид на узкий двор, заставленный бочками и ящиками. Спуск был крутым, но возможным — старый жёлоб для сточных вод, прикреплённый к стене.

Алексей схватился за жёлоб, проверяя прочность. Металл заскрежетал, но выдержал. Он начал спускаться, перехватываясь руками, ногами упираясь в стену.

Внизу, у входа во двор, появились двое стражников. Они увидели его, закричали, побежали к дому.

Алексей ускорился. Жёлоб прогибался, крепления вырывались из стены с треском старого дерева. Он был в трёх метрах от земли, когда крепление окончательно поддалось. Жёлоб рухнул, и Алексей упал.

Он приземлился на кучу мешков с зерном, смягчивших удар. Рывком вскочил, вытащил меч. Стражники уже были здесь.

Первый замахнулся палашом — удар сверху, грубый, рассчитанный на силу. Алексей отвёл клинком, сталь звякнула о сталь, и тут же сделал выпад — быстрый, точный, в горло. Стражник захрипел, выронил оружие, осел на землю.

Второй был осторожнее. Он кружил, держа меч двумя руками, целясь в корпус. Алексей отступал, оценивал. Этот был опытнее.

Алексей сделал ложный выпад влево. Стражник среагировал, отбил. И в этот момент Алексей развернулся, обошёл справа, и его клинок вонзился под руку, туда, где доспех не защищал. Стражник взвыл, выронил меч, согнулся пополам.

Алексей выдернул клинок, оттолкнул противника и побежал дальше, через двор, к узкому проходу между домами.

Он бежал, не оглядываясь, пока не оказался в другом переулке. Здесь было тише. Погоня пока не настигла. Алексей прислонился к стене, тяжело дыша. Рука, державшая мешочек, дрожала от усталости.

Нужно было спрятать Сферу. Немедленно.

Он оглянулся. Неподалёку высился собор Святого Иакова — старый, полуразрушенный, заброшенный после Реформации. Его стены были покрыты трещинами, окна заколочены досками. Идеальное место.

Алексей быстро пересёк улицу и нырнул в боковой вход собора. Внутри было темно, сыро, пахло плесенью и мышами. Солнечный свет пробивался сквозь щели в досках, высвечивая столбы пыли.

Он пошёл вдоль стены, ощупывая камни. Наконец, нашёл то, что искал — небольшую нишу, где когда-то стояла статуя святого. Статуя давно исчезла, осталось лишь углубление в стене.

Алексей достал Сферу из мешочка. Она была тяжёлой, холодной, её поверхность переливалась в полумраке странным, неземным блеском. На мгновение он задержал взгляд на ней.

Он положил Сферу в нишу, затем принялся искать что-то, чем можно её замуровать. Нашёл несколько обломков кирпича. Руками, торопливо, он замазал нишу мокрой глиной, стараясь сделать так, чтобы она не выделялась на фоне остальной стены.

Когда работа была закончена, он отступил, оценивая результат. Неидеально, но достаточно. Случайный взгляд не заметит.

Алексей вытер руки о плащ и направился к выходу. Но едва он ступил на порог, как услышал голоса.

— Он где-то здесь! Обыщите все здания!

Сердце ёкнуло. Слишком поздно.

Он развернулся, намереваясь бежать через боковой выход, но там уже стояли стражники. Шесть человек. С мушкетами.

— Брось оружие, русский, — произнёс знакомый голос.

Алексей обернулся. В главный вход входил офицер, тот самый, что преследовал его по крышам. Его лицо было мрачным, на лбу красовалась ссадина — след падения.

— Ты дрался хорошо, — продолжил офицер, медленно приближаясь. — Я отдаю тебе должное. Но игра окончена. Брось оружие.

Алексей сжал рукоять. Мог ли он прорваться? Шесть человек, мушкеты наготове. Шансы — ничтожны.

Но он раньше был русским офицером. Сдаваться — значило предать всё, во что он верил. Даже если эта вера была уже надломлена, даже если он сам был дезертиром.

Он поднял лезвие.

— Тогда стреляйте, — сказал он тихо.

Офицер вздохнул.

— Как пожелаешь.

Он поднял руку, отдавая команду. Стражники взяли на прицел ноги Алексея.

И в этот момент раздался крик:

— Пожар! Пожар на складе!

Все обернулись. Где-то за стенами собора, в сторону порта, поднимался столб чёрного дыма. Крики усилились. Колокола забили тревогу.

Офицер колебался. Алексей видел, как тот взвешивает — схватить русского или бежать тушить пожар.

— Чёрт! — выругался офицер. — Вяжите его! Быстро!

Стражники ринулись вперёд. Алексей попытался дать отпор, но их было слишком много. Его повалили на пол, выбили меч из рук, скрутили. Верёвка больно врезалась в запястья.

Его поставили на ноги. Офицер подошёл вплотную, заглянул в глаза.

— Где артефакт? — спросил он тихо, почти ласково.

Алексей молчал.

Офицер ударил его в живот. Алексей согнулся, задыхаясь, но не издал ни звука.

— Где артефакт? — повторил офицер.

Молчание.

Ещё один удар. Потом ещё.

— Хватит, — раздался новый голос, спокойный, твёрдый, с лёгким шведским акцентом.

В собор вошёл человек в строгом чёрном плаще офицера высокого ранга. Лицо у него было худое, резкое, с высокими скулами и тонким, почти аскетичным ртом. Волосы стянуты в аккуратный хвост. Глаза — холодные, выцветшие, как зимнее небо над Уппландом. На груди — знак командующего звена разведки Ордена.

За ним шагали двое его людей — молчаливые, в серых куртках, со скрытыми кинжалами под плащами.

Когда офицер появился, несколько Архитекторов, уже готовых броситься вперёд, замерли. Воздух остыл. Столкновение было остановлено одним его присутствием.

Он подошёл к Алексею, оглядывая без спешки, как мастер оценивает состояние редкого артефакта, прежде чем решить, что с ним делать.

— Этот русский, — произнёс офицер негромко, но так, что каждый в зале услышал, — задержан по делу о присвоении собственности Ордена и подлоге личности.

Алексей поднял голову и встретил его взгляд.

— Ваш Орден, — хрипло сказал он, — ничего не создал. Вы просто крадёте найденное.

В глазах офицера не дрогнуло ни одной жилки.

— Ты ничего о нас не знаешь., — ответил он так же ровно. — Но при этом мы прекрасно знаем, кому что принадлежит.

Он жестом подозвал своих людей.

— Арестовать, — произнёс он. — На подрезг. После — в нижний каземат. Под усиленную охрану. Никаких разговоров без моего допуска.

Слуги шагнули вперёд синхронно, крепко взяли Алексея под руки. В их движениях не было ни ярости, ни излишней жестокости — лишь дисциплина и охотничья точность.

Офицер чуть наклонил голову, будто ставя точку.

— Его допрос начнётся, когда он будет к нему готов, — сказал он. — А он будет.

Алексея потащили к выходу, и только тогда он понял, что вмешательство этого человека спасло его не от свободы, а от того, чтобы его разорвали прямо здесь, среди каменных сводов и дрожащих свечей.

Офицер усмехнулся.

— Философия. Как трогательно. — Он повернулся к младшему офицеру. — Отправьте его в Або. Пусть шведские власти займутся им как дезертиром. Каторга в Финляндии — подходящее место для людей его сорта.

— Но артефакт…

— Артефакт найдётся, — спокойно ответил он. — Этот человек прятал его где-то поблизости. Мы обыщем каждый камень в этом районе. А когда он окажется в каменоломнях, когда его воля будет сломлена кирками и цепями, он сам скажет нам, где спрятал Сферу.

Он подошёл ближе, почти прошептал Алексею на ухо:

— Ты думал, что можешь продать её нам и сбежать? Наивный мальчишка. Ты просто пешка в игре, которую не понимаешь. Но не волнуйся — ты ещё послужишь нам. В кандалах, но послужишь.

Офицер развернулся и вышел из собора, его плащ взметнулся, словно крыло ворона.

Стражники потащили Алексея следом.

Несколько дней спустя Алексей стоял в трюме шведского военного транспорта, направляющегося в Або. Руки и ноги скованы цепями. Рядом с ним — ещё двадцать заключённых, таких же несчастных, обречённых на каторгу. Пахло потом, мочой и гнилью.

Но Алексей не думал о себе. Он думал о Сфере, замурованной в стене старого собора. Он думал о жене, что ждала его в Петербурге, не зная, что он стал преступником и дезертиром.

И он думал о том, что выживет. Что бы ни случилось, он выживет. Потому что у него был холодный расчёт. И это было единственное, что у него осталось.

Корабль качнуло. Волны Балтики били в борт, глухо, монотонно, словно отбивая похоронный марш.

А где-то наверху, на палубе, среди матросов и солдат, стоял молодой человек в потрёпанном камзоле. Его звали Якоб. Он смотрел на закрытый люк, ведущий в трюм, и на его губах играла горькая усмешка.

— Прости, Алексей, — пробормотал он тихо, так, что никто не услышал. — Но мёртвый русский мне не нужен. А живой, знающий, где спрятан артефакт, — это мой единственный шанс против Ордена.

Он развернулся и пошёл к капитанской каюте. У него был план. Рискованный, безумный план.

Корабль шёл на север, сквозь серые воды, под серым небом. И впереди, за горизонтом, их ждала Финляндия — край холода, камня и железа.

Край, где человек либо ломался, либо становился сталью.

Глава 5. Железо и Соль

Каторга встретила Алексея не криком палача, не звоном кандалов — но молчанием. Тяжким, давящим, словно каменная плита на грудной клетке. Молчанием, в котором умирали имена, звания, прошлое. Здесь не было капитан-лейтенантов и дворян. Здесь были только руки — крепкие или слабые, живые или мертвые.

Финляндская каменоломня раскинулась в долине меж двух гранитных утёсов, словно рана в теле земли. Серый камень, серое небо, серые лица. Ветер с Ботнического залива приносил запах соли и гнили — смрад, который въедался в кожу, в волосы, в самые лёгкие, пока не начинало казаться, что ты сам гниёшь заживо. По утрам, когда туман стлался меж бараков, люди двигались в нём, как призраки, — согбенные, молчаливые тени, лишённые воли.

Алексей работал молотом. Тяжёлым, окованным железом, с деревянной рукоятью, истёртой ладонями тысяч каторжан до состояния чёрного, маслянистого дерева. Удар. Звон. Осколки гранита летели в лицо, оставляя порезы на щеках. Удар. Звон. Руки немели, плечи горели, но останавливаться нельзя — надзиратель ходил меж рядов с кнутом, и его взгляд был холоднее финского ветра.

Первую неделю Алексей держался на ненависти. К себе — за глупость и жадность, что привели его сюда. К Шуйскому, который своей молодой отвагой нарушил военный приказ и развалил всю защиту Алексея при том злополучном сражении со шведами.

Но ненависть, как оказалось, плохое топливо для долгого пути. Она выгорала быстро, оставляя лишь пепел и пустоту.

На второй неделе он начал считать. Удары молотом. Шаги от барака до каменоломни. Вздохи товарищей по несчастью в ночной тишине. Он считал, чтобы не сойти с ума. Чтобы разум не утонул в этом сером, беспросветном существовании. Он вспоминал навигационные таблицы, которые заучивал в Морской академии. Углы наклона солнца над горизонтом. Широту и долготу. Он представлял себе карту Балтики — и это была единственная вещь, что отличала его от мёртвых, ещё дышащих каторжан вокруг.

Третья неделя принесла встречу.

Баррак, в который загнали Алексея и ещё два десятка новоприбывших, был длинным, низким строением из грубо отёсанных брёвен, с земляным полом и щелями в стенах, сквозь которые свистел ветер. Нары — двухъярусные, без соломы, без одеял, только голые доски, пропитанные потом, кровью и мочой поколений узников. По ночам здесь воняло так, что хотелось задохнуться на смерть. Но задыхаться было некогда — нужно было спать, пока можно.

Алексей занял место на нижних нарах, в углу, подальше от двери, где гуляли сквозняки. Рядом с ним оказался человек, которого он сначала принял за старика — настолько изможденным было его лицо. Но потом, приглядевшись в тусклом свете масляной коптилки, висевшей у входа, он понял, что этому «старику» едва ли было за сорок.

Человек сидел, опершись спиной о холодную стену, и ковырял в зубах щепкой. Руки у него были огромные — узловатые, как корни старого дуба, с потрескавшейся кожей и ногтями, забитыми каменной пылью. На шее виднелся старый шрам — широкий, неровный, словно когда-то ему пытались перерезать горло, но не рассчитали.

— Новенький, значит, — проговорил человек, не глядя на Алексея. Голос у него был низкий, хрипловатый, с характерным северным акцентом. — Офицерская выправка. Дезертир, стало быть.

Алексей промолчал. Он уже усвоил урок: на каторге лишние слова стоят дороже хлеба.

— Не молчи, — продолжил человек, повернув к нему голову. Глаза у него были светлые, почти белёсые, но в них плясало что-то острое, насмешливое. — Здесь все друг друга знают. Тайн не бывает. Рано или поздно всё равно скажешь — лучше сейчас, по-доброму.

— Капитан-лейтенант русского флота, — ответил Алексей после паузы, взвешивая каждое слово. — Попал в плен к шведам. Сдали каторжникам как дезертира.

— Капитан-лейтенант, — повторил человек, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка. — Ну-ну. Значит, не только руками махать умеешь, но и башкой думать? Это хорошо. Здесь башка важнее кулака.

— А ты кто? — спросил Алексей.

— Кузьмич, — коротко ответил человек. — Просто Кузьмич. Боцман был когда-то, на торговом барке ходил из Архангельска в Любек. Потом барин мой решил, что я ему больше нужен на земле, чем на море, — хотел в крепостные обратно загнать. Ну, я и сбежал. Поймали. Здесь и оказался.

Он сплюнул щепку на пол и потянулся, хрустнув позвонками.

— Пять лет уже, как камни долблю. Ещё пять осталось. Если доживу, конечно.

Алексей посмотрел на него внимательнее. Пять лет на каторге — и всё ещё жив, всё ещё в здравом уме. Это о чём-то говорило.

— Ты выглядишь так, будто знаешь, как здесь выживать, — сказал Алексей осторожно.

— Знаю, — кивнул Кузьмич. — Правило первое: не лезь на рожон. Работай ровно, не высовывайся, не жалуйся. Надзиратели здесь звери, но звери предсказуемые. Их можно понять. Правило второе: не доверяй никому. Половина этих людей — стукачи. Выменяют лишний кусок хлеба на твою шею. Правило третье: береги силы. Не для работы — для побега.

Алексей вздрогнул, хотя и попытался скрыть это.

— Побег? — переспросил он тихо.

Кузьмич усмехнулся.

— А ты думал, я тут до конца срока сидеть буду? Нет, капитан-лейтенант. Я жду подходящего момента. И, кажется, момент этот приближается.

Дни шли. Серые, бесконечные, тягучие, как смола. Алексей научился двигаться в такт с остальными каторжниками — размеренно, без лишних усилий, экономя каждый глоток воздуха, каждую каплю пота. Он научился распознавать надзирателей по шагам — тяжёлый, грузный Йохан, который бил без предупреждения; нервный, вечно пьяный Густав, который кричал, но редко поднимал руку; холодный, расчетливый Эрик, который просто смотрел — и этот взгляд был страшнее любого кнута.

Он научился есть то, что давали — жидкую овсяную кашу с червями, чёрствый хлеб, воду с привкусом ржавчины. Он научился спать, не разжимая кулаков, потому что во сне могли украсть сапоги, а без сапог в финской зиме — верная смерть.

Но главное — он научился слушать Кузьмича.

Боцман говорил по вечерам, когда остальные уже проваливались в беспробудный, мёртвый сон. Говорил тихо, чтобы не разбудить стукачей, но достаточно ясно, чтобы Алексей запомнил каждое слово.

— Море, капитан-лейтенант, — это не вода, — говорил Кузьмич, глядя в потолок, словно видел сквозь гнилые брёвна звёздное небо. — Это живое существо. У него есть характер, настроение, память. Оно помнит каждого, кто его предал. И прощает только тех, кто ему верен.

— Ты говоришь, как священник, — усмехнулся Алексей.

— Священники говорят о Боге, а я о том, что знаю, — парировал Кузьмич. — Я двадцать лет по морям ходил. Видел штормы, что корабли в щепки разбивали. Видел штиль, что хуже любого шторма — потому что в штиле ты беспомощен, как младенец. Видел, как люди сходят с ума от жары и жажды, и начинают пить морскую воду, хотя знают, что это смерть. Море — оно не прощает слабости. Но если ты ему предан, если ты его чувствуешь, понимаешь — оно тебя не отпустит.

— И что, оно тебя не отпустило? — спросил Алексей. — А ты всё равно здесь, на камнях.

Кузьмич повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то жёсткое, острое, как осколок льда.

— Я здесь временно, — сказал он. — Море за мной придёт. Рано или поздно. Главное — дождаться.

Якоб объявился на четвёртой неделе.

Алексей увидел его случайно, во время перегонки каторжников из каменоломни обратно в барак. Конвой гнал их через узкий внутренний двор крепости, где чернели столбы для порки и виселица — немой намёк на то, чем заканчиваются попытки бегства.

У стены одного из хозяйственных корпусов стоял человек, опираясь на выструганный посох. Он был так истощён, что сначала Алексей его не узнал: бледный до прозрачности, с потрескавшимися губами и глубокими тенями под глазами, в холщовой рубахе, измазанной грязью и запёкшейся кровью. Лишь через мгновение он понял — это был Якоб.

Последний раз Алексей видел его там, под Ратушей, когда тот помогал ему спуститься к Ордену. Тогда всё произошло стремительно: неразбериха побега. Алексей вырвался наружу один и так и не увидел Якоба. Именно так всё и должно было быть — чужой человек, почти незнакомец, вовсе не обязан был идти на риск ради русского беглеца. Алексей это понимал. И потому был уверен, что Якоб остался в безопасности или исчез где-то в толчее, избежав судьбы пленников.

Но теперь он стоял здесь — не снаружи, не среди свободных, а в рядах обречённых.

Их взгляды встретились на секунду — не больше. Алексей едва заметно кивнул, больше от изумления, чем от приветствия. Якоб ответил таким же коротким движением головы — упрямым, живым несмотря на то, что от живого в нём почти ничего не осталось.

Вечером, когда остальные каторжники уже храпели в густом перегаре барака, к Алексею подсел Кузьмич.

— Этот, что на тебя смотрел… он твой? — негромко спросил боцман.

— Знакомый, — тихо ответил Алексей.

— Долго не протянет, — без малейшей жалости произнёс Кузьмич. — Слишком хил. Тут таких за месяц съедают.

— Он сильнее, чем кажется, — возразил Алексей, хотя и сам не верил в сказанное.

Кузьмич покачал головой.

— Сила — не в мышцах. Но и не в одном лишь упрямстве. Сила — в умении жить. А он, по-моему, уже не живёт. Он доживает.

Алексей промолчал. Кузьмич, по сути, сказал правду: Якоб стоял на краю. Но пока он ещё дышал, умирать ему было нельзя. Только он один знал всё, что произошло под ратушей, знал правду, которую нельзя было позволить исчезнуть среди камней этой каторги.

Встреча состоялась через два дня. Организовать её помог сам Кузьмич — он знал, когда и где надзиратели меняются, где можно украсть несколько минут невидимости. Якоб был слаб — настолько, что едва держался на ногах. Они встретились в одной из разрушенных башен старой крепости, которую использовали как склад для инструментов. Сюда редко кто заходил.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Алексей, глядя на Якоба.

— Спасибо за комплимент, — хрипло усмехнулся тот. — Ты тоже не фонтан.

Они присели на кучу старых мешков. Якоб закашлялся — долго, мучительно, словно его лёгкие были забиты пылью. Когда кашель наконец утих, он вытер рот рукавом.

— Зачем ты здесь? — спросил Алексей. — Ты мог сбежать. Остаться на воле.

Якоб покачал головой.

— Не мог. Потому что Орден идёт за тобой. За Сферой. И если ты не узнаешь правду, то умрёшь — и Сфера окажется в их руках. А это будет конец. Конец не только для тебя, для меня, для Хранителей. Конец для всех.

Он вытащил из-за пазухи маленький сверток — тряпичный, перевязанный бечёвкой. Развернул его. Внутри лежал листок пожелтевшей бумаги, исписанный мелким почерком, и небольшая медная пластинка с выгравированными на ней символами.

— Это карта, — сказал Якоб. — Точнее, её часть. Архитекторы ищут место, которое они называют Ядром Равновесия. Это древний механизм Великих, управляющий чем-то. Они хотят его активировать. Думают, что так смогут склонить чашу весов войны в пользу Швеции.

Алексей взял листок и пластинку. Символы на пластинке были странными, угловатыми, словно кто-то пытался передать письменность, не используя букв. Он уже видел нечто подобное — на Сфере.

— Почему ты мне это отдаёшь? — спросил он.

— Потому что у меня нет сил дойти туда самому, — просто ответил Якоб. — А у тебя есть. Ты умеешь воевать. Ты умеешь командовать. И, главное, — его глаза вдруг стали жёсткими, — у тебя есть то, чего нет у Архитекторов. Холодный расчёт без фанатизма. Ты не веришь ни в какие высшие цели. Ты хочешь жить. Это делает тебя честным. А честность — единственное, что может остановить фанатиков.

Алексей убрал листок и пластинку за пазуху.

Следующие недели прошли в напряжённом ожидании.

Кузьмич готовил побег — медленно, осторожно, собирая по крупицам сведения и выстраивая связи с теми, кто мог пригодиться. Он выяснил важную деталь: раз в месяц из крепости отправляют отряд каторжников на морской этап. Их грузили на суда — не как гребцов, а как живой рабочий груз. На побережье или на северных рудниках не хватало рук, и администрация распределяла ослабленных, но ещё пригодных людей по новым объектам. Они для этого подходили лучше любых судов: малые осадки, возможность швартоваться там, где нет порта, и охрана на борту.

Для побега это было окном. Море само по себе не гарантировало свободы, но давало шанс: перегрузки, ночные стоянки, смена конвоев, хаос этапа — всё это создавало трещины в системе.

— Нам нужно попасть в эту партию, — говорил Кузьмич по вечерам, когда они с Алексеем сидели в углу барака, изображая ремонт инструментов. — На морской этап отбирают только тех, кто ещё на ногах. Им нужны люди, которые дойдут до места и смогут работать. Совсем слабых — оставляют здесь, чтобы докончить на каменоломнях. Неразумно тратить корабельное место на тех, кто умрёт по пути.

— А Якоб? — спросил Алексей.

Кузьмич помрачнел.

— Якоба не возьмут. Он весь на излёте. Не по здоровью — по телосложению. Годен только к письму и чертежам, а не к камню. Таких оставляют. Они тут долго не держатся.

— Тогда мы заберём его сами, — сказал Алексей.

Боцман внимательно посмотрел на него, словно решая, стоит ли вкладывать силы в человека, который ввязывается в лишние риски.

— Ты серьёзно готов подставлять себя из-за хрупкого… кого он там…? — спросил он без злобы, но предельно прямо.

— Он не просто знакомый, — ответил Алексей. — Он знает то, что может спасти нас всех. Без него мы не найдём кое-что.

Кузьмич хмыкнул, чуть покачал головой, но возражать не стал.

— Ладно, капитан-лейтенант. Будь по-твоему. Но усвой: если он нас подведёт — я первый решу вопрос. Тихо и быстро.

Ночью, когда ветер свистел в щелях барака, и лагерь погружался в вязкую тьму, Кузьмич вдруг заговорил о свободе.

— Задумывался что такое свобода? — спросил он, глядя в потолок.

Алексей некоторое время молчал, прежде чем ответить.

— Я служил на флоте, — сказал он негромко. — И для моряка свобода — это не делать что хочешь. Это когда знаешь, ради чего идёшь под шквал и почему не отступаешь. Я думал, что свобода — в поступке, в выборе пути. В праве уйти туда, куда сердце велит. В праве служить, если это твой долг, и уйти, если пришло время.

Он вздохнул.

— Но здесь… здесь я увидел другое. Человек может быть без цепей — и всё равно пустым. Без цели. Без команды. Без причала. И тогда свобода превращается в блуждание. В слабость.

— А теперь как думаешь? — спросил Кузьмич, чуть повернув голову.

— Теперь думаю, что свобода — это не берег и не дорога, — тихо сказал Алексей. — Это ответственность за то, что ты выбрал. Неважно — служишь ли царю, семье или морю. Если не готов отвечать — никакая свобода тебя не спасёт.

Кузьмич коротко усмехнулся.

— Свобода — она не на берегу. На берегу ты всегда кому-то должен: царю, барину, приказу, роду. А вот между небом и водой, когда под тобой палуба, а вокруг море — там ты сам себе судья. Нет закона сильнее ветра.

— И ты хочешь туда вернуться? — спросил Алексей.

— Да, — твёрдо ответил Кузьмич. — Вернусь. И ты тоже. Море держит своих. Ежели бы не держало — ты бы уже сдох тут, под кустом, как многие. А ты жив. Значит, есть на то воля.

Алексей ничего не сказал, только кивнул. Внутри него это признание что-то задело, будто тяжёлый камень сдвинулся.

— Расскажи мне о Свободной гавани, — попросил он тихо.

Кузьмич прикрыл глаза.

— Свободная гавань… Она между Швецией и Финляндией, на Аландских островах. Там живут те, кто не склоняет головы ни перед кем. Дезертиры, беглые рабы, капитаны без флага. Нет царей, нет судей. Один закон — уважай силу и честь. И будешь жить.

Алексей слушал, и в нём поднималось странное чувство: будто и правда где-то там, за холодной водой, есть путь, по которому он ещё может пройти.

— А если доберёмся туда, нам помогут? — спросил он.

— Помогут, — уверенно сказал Кузьмич. — Дадут место на борту. А дальше — как море решит.

Алексей тихо вздохнул.

— Если это единственный путь выжить… если это путь к тому, чтобы вернуться к жене… тогда я пойду с тобой.

Кузьмич впервые за всё время слабо улыбнулся.

— Ну вот. Это уже похоже на правду. А правда начинается там, где человек перестаёт верить в свои иллюзии.

Отбор состоялся через месяц. Утром надзиратели согнали всех каторжан во двор и начали осмотр. Проверяли зубы, мускулы, ноги, спины. Отбирали самых крепких. Алексей и Кузьмич прошли отбор без труда

Якоба, как и предсказывал Кузьмич, отсеяли сразу.

Но Алексей не собирался его бросать. Той же ночью, когда отобранных заперли в отдельном бараке перед отправкой, он и Кузьмич организовали побег Якоба. План был прост и безумен: они подкупили одного из надзирателей — пьяницу, который был готов на всё ради бутылки водки, которую Кузьмич раздобыл неведомым образом. Надзиратель открыл дверь в барак, где держали Якоба, и тот, собрав последние силы, переполз в их барак.

Когда утром их повели к пристани, Якоб шёл, поддерживаемый Алексеем и Кузьмичом, делая вид, что он один из отобранных. Надзиратели не заметили подмены — или сделали вид, что не заметили. Им было всё равно. Главное — доставить партию по назначению.

Судно ждало их в небольшой бухте, скрытой от посторонних глаз. Низкое, обтекаемое, с двумя мачтами и аккуратными парусами, оно выглядело лёгким и быстрым, способным лавировать между островками. На корме лениво трепетал шведский флаг.

Палуба была грязной, влажной, пропахшей потом и человеческой болью. Людей загнали в трюм — узкое, тёмное помещение с рядами скамей, к которым были прикованы цепи.

Алексея, Кузьмича и Якоба приковали к одной скамье — на троих. Цепи были тяжёлыми, холодными, с острыми краями, впивавшимися в кожу. Рядом сидели другие каторжники — молчаливые, согбенные, с пустыми глазами.

— Вот она, свобода, — хрипло усмехнулся Якоб, глядя на цепи.

— Пока ещё нет, — ответил Кузьмич. — Но скоро будет.

Судно отчалило на рассвете. Людей заставили работать в трюме — таскать мешки, проверять трюм, выполнять приказания охраны. Алексей чувствовал, как руки наливаются свинцом, спина горит, лёгкие рвутся от усталости. Но он терпел. Потому что знал: впереди море. А на этом лёгком, манёвренном судне море давало шанс.

— Держись, капитан, — шептал Кузьмич, сидя рядом. — Скоро начнётся самое интересное.

Алексей верил ему. Впервые за долгие месяцы он снова почувствовал запах настоящего моря — солёного, живого, необъятного. Этот запах был обещанием.

Судно шло вдоль финского побережья, огибая мелкие островки и скалистые мысы. Море было неспокойным — низкие, тяжёлые волны с белыми гребнями катились одна за другой, раскачивая судно. Сверху, сквозь решётчатый люк, доносились крики офицеров, скрип такелажа, хлопанье парусов. Внизу, в трюме, царила тишина — тяжёлая, давящая, прерываемая только хриплым дыханием и скрипом цепей.

Алексей быстро понял ритм жизни в трюме. Удар — протяжка — возврат. Малейший сбой — и надсмотрщик наказывал ударом кнута. Он видел, как рядом сидящий мужчина, старик с седой бородой, не справился с цепями — надсмотрщик избил его до потери сознания. Старик умер прямо на скамье. Тело оставили там до вечера; только когда судно встало на якорь, его сбросили за борт, не снимая кандалов.

Алексей лежал у борта, слушая, как скрипят доски под ногами охранников. Его запястья были стёрты до мяса, и он больше не чувствовал пальцев. Рядом, дыша прерывисто, как раненый пёс, сидел Кузьмич. Лицо его было изборождено шрамами, а глаза — два холодных угля — смотрели в темноту трюма так, словно видели сквозь дерево и время.

— Говорят, — прошептал Кузьмич, не поворачивая головы, — на севере есть острова, где нет ни шведов, ни русских. Только вольные люди. Едят солёную треску и плюют в море. Ни Господа над ними, ни царя. Только киль да ветер.

Алексей не ответил. Он слушал. Слушал, как меняется ритм волн. Как переговариваются наверху шведские матросы. Как в голосе боцмана проскальзывает тревога. Шторм приближался. Не тот шторм, что ломает мачты и топит корабли, — тот, что разрывает строй и превращает конвой в растерянное стадо.

Он закрыл глаза и снова погрузился в расчёт. В трюме было тридцать два каторжника. Охранников наверху — восемь, считая боцмана. Оружие у них — мушкеты, но в такую погоду порох сыреет за полчаса. На палубе стоит восемнадцатифунтовая пушка — одна, прикрытая брезентом. Если поднять бунт в самый разгар шторма, когда конвой разобьётся, можно взять корабль. Но нужно успеть до того, как…

Грохот пушечного выстрела разорвал воздух, словно небо треснуло пополам.

Алексей рванулся к борту, насколько позволяли цепи. Наверху закричали. Не по-шведски. По-русски.

— Фрегат! — заорал кто-то. — Русские фрегаты с юго-востока!

Кузьмич вскочил, как подброшенный пружиной. Его глаза загорелись.

— Господи, да это ж наши!

— Наши, — повторил Алексей, но голос его был пуст. — Которые примут нас за шведов и пустят ко дну.

Второй залп. Ближе. Корабль содрогнулся. В трюм полилась вода — тонкая струя сквозь щель в обшивке.

— Они бьют по конвою! — крикнул кто-то из каторжан. — Сейчас нас всех потопят!

Паника. Крики. Кандалы задребезжали, как колокола в аду. Алексей встал. Медленно. Будто поднимался не из трюма, а из могилы.

— Кузьмич, — сказал он ровно. — Ты сказал — свобода между килем и волной?

Боцман уставился на него.

— Сказал.

— Тогда слушай. Сейчас мы выйдем наверх. И возьмём корабль.

— Ты с ума сошёл? Мы в цепях!

Алексей качнул головой в сторону люка.

— Когда они откроют трюм, чтобы выгнать нас к пушке или спустить шлюпки, мы ударим. Все сразу. Без пощады. Ты можешь?

Кузьмич медленно оскалился.

— Могу. Всю жизнь могу.

Алексей поднял голос — не громко, но так, что все в трюме услышали сквозь грохот.

— Братья! Наверху русские фрегаты. Наверху шведы. Мы — третьи. Если мы останемся здесь, нас убьют свои же или утопят чужие. Но если мы выйдем и возьмём корабль — мы будем вольными людьми. Хотя бы на час. Хотя бы до смерти. Кто со мной?

Тишина. Только вода хлестала за бортом.

Потом кто-то сказал:

— Лучше умереть на палубе, чем сдохнуть, как крыса.

Ещё один:

— А что делать-то будем?

Алексей усмехнулся — впервые за недели. Усмехнулся холодно, расчётливо.

— Я поведу корабль. Если выживем — увидите сами.

Люк распахнулся. Оттуда хлынул серый свет и вода. Шведский надзиратель, мокрый, с перекошенным лицом, заорал:

— Наверх! Всех наверх! К помпам!

Кузьмич первым двинулся к трапу. Алексей — за ним. Остальные — гуськом, как звери, выпущенные из клетки.

Палуба была кошмаром.

Ветер выл, как стая голодных псов. Волны перекатывались через борта, смывая всё, что не было привязано. На горизонте — три русских фрегаты, растянувшиеся полумесяцем. Они шли, сквозь шторм, словно морские драконы, извергающие огонь и дым. Их пушки били по конвою методично, расчётливо. Один из шведских фрегатов уже горел — мачта её рухнула в воду, и люди прыгали с палубы, как горящие факелы.

Шведы метались в панике. Офицер, молодой, с влажным париком, кричал приказы, но его не слушали. Охранники пытались загнать каторжан к помпам, но Кузьмич уже двигался. Он врезался в ближайшего солдата плечом, сшиб его, схватил мушкет и размозжил череп второму прикладом. Всё заняло три удара сердца.

— Бей! — рявкнул Кузьмич, и трюм взорвался.

Каторжники, ещё в цепях, обрушились на охрану. Кто-то схватил багор, кто-то нож. Алексей увидел, как шведский боцман замахнулся на него саблей, и пригнулся — лезвие просвистело над головой. Он ударил его в живот закованными руками, потом в челюсть, потом оторвал у него саблю и одним коротким ударом перерезал ему горло. Кровь брызнула на мокрые доски, смешалась с морской водой.

Бой был коротким и жестоким. Шведов было мало, и они не ожидали, что мёртвые восстанут. Через пять минут палуба принадлежала каторжникам.

— Ключи от кандалов! — крикнул Алексей, стирая кровь с лица. — Кто-нибудь найдите ключи!

Кузьмич вырвал связку с пояса убитого надзирателя и швырнул Алексею. Тот освободил себя, потом боцмана.

— Теперь слушай, — Алексей схватил Кузьмича за плечо. — Мы между двух огней. Русские фрегаты не знают, кто мы. Если поднимем шведский флаг, они нас потопят. Если поднимем белый — они пленят, и нас снова на каторгу.

— Так что делать?

— Бежать. Прямо через линию фрегатов. У них тяжёлые пушки, они не успеют развернуться. А ветер нам в корму.

Кузьмич оскалился.

— Ты и впрямь офицер.

Алексей пошёл к рулю. Тело шведского капитана лежало рядом — грудь пробита багром. Он взялся за штурвал, почувствовал, как корабль откликается. Старый, тяжёлый, но живой. Как загнанный конь, которому дали вторую жизнь.

— Кузьмич! — крикнул он. — Парус! Грот-марсель! Живо!

— На таком ветре?!

— Живо!

Боцман рявкнул приказ, и полдюжины каторжан, цепляясь за вант, полезли наверх. Парус взметнулся, затрепетал, потом наполнился, и корабль рванулся вперёд, как раненый зверь.

Русский фрегат слева развернул пушку. Алексей видел, как на палубе суетились пушкари, как офицер поднял руку.

— Держись! — крикнул он и резко бросил руль вправо.

Корабль лёг на борт. Волна захлестнула палубу. Выстрел прогремел — ядро прошло в трёх саженях от кормы, подняв столб воды.

— Они стреляют! — заорал кто-то.

— Ещё будут! — ответил Алексей, выравнивая курс. — Кузьмич! Пушку! Заряди пушку!

— Что?!

— Заряди! Мы выстрелим по ним!

Боцман уставился на него, как на безумца.

— По русским?!

Алексей повернулся. Лицо его было бледным, но взгляд — твёрдым, как лёд.

— Или они нас убьют, или мы отсюда выйдем. Решай.

Кузьмич сплюнул, выругался и побежал к пушке. Вчетвером они стащили с неё брезент, заложили заряд, вкатили ядро.

Второй фрегат пошёл на сближение. Алексей видел нос, украшенный двуглавым орлом. Видел лица людей на палубе. Русских. Своих.

Его рука дрогнула на штурвале.

Потом он выкрикнул:

— Пли!

Пушка грохнула. Отдача швырнула её назад. Ядро ушло низко, срезало носовую фигуру фрегата и пробило борт выше ватерлинии. Фрегат накренился, замедлился.

— Ещё! — крикнул Алексей. — Перезаряжай!

Ветер усиливался, шторм накатывал. Линия русских судов осталась позади, растворяясь в сером мареве. Впереди — только море.

Алексей не отпускал штурвал. Его руки тряслись. Он только что выстрелил по русском фрегате. По своим. Он, капитан-лейтенант российского флота, пустил ядро в корабль с двуглавым орлом.

Теперь он не просто дезертир.

Теперь он предатель.

Шторм ревел до самого вечера. Когда же волны наконец стихли, море открылось тяжёлым и стальным. Изодранный, вымокший бриг — вынесло далеко на запад. Шведского конвоя не было видно. Русские фрегаты исчезли, будто их смыло в бездну. Остались только они — потрёпанный корабль, измождённая команда и капитан, который ещё вчера не знал, куда им держать путь.

Алексей стоял на корме, вглядываясь в закат, похожий на свежее клеймо, запёкшееся на небе. Кузьмич подошёл рядом, молча опёрся на борт.

— Ну что, — проговорил он хрипло. — Теперь ты капитан. Бумаг нет, флага нет, а ты есть. Куда поведёшь?

Алексей долго смотрел на тёмную воду, прежде чем ответить.

— Для начала… переименуем корабль.

— А какое подойдёт? — спросил Кузьмич.

Алексей вспомнил чёрных птиц, летевших над Балтикой — упрямых, неутомимых, словно сама буря дала им крылья.

— «Буревестник», — произнёс он тихо. — Так и будет.

Кузьмич усмехнулся, кивнув.

— Ему к лицу. Значит, вольные мы теперь?

— Вольные, — подтвердил Алексей. — Вольные, как ветер. И так же — без пристани.

Он повернулся к команде. Тридцать человек стояли на палубе — в промокших рубахах, с окровавленными повязками, но живые. Живые ценой чужой смерти и собственной ярости. Алексей повысил голос.

— Слушайте! Нас больше не гонят под палкой. Мы не шведы и не русские. Мы — команда «Буревестника». И выбор теперь у каждого: либо остаться с нами, либо броситься за борт и искать судьбу вплавь.

Повисла тишина. Потом кто-то тихо спросил:

— А куда идём, капитан?

Алексей улыбнулся холодно, почти жестоко — но в глазах вспыхнул расчётливый огонь.

— Сначала — в Ригу, — сказал он. — Вернёмся туда. В городе есть то, что мы должны взять. Без этого мы — просто ещё один разбитый экипаж. С этим — мы станем силой, которой будут бояться в каждом порту.

Команда загудела, переглядываясь. Кузьмич вскинул бровь:

— В Ригу? После всего? Ты уверен?

— Более чем, — ответил Алексей. — Там лежит вещь, ради которой стоит рискнуть. То, что даст нам преимущество. То, что позволит нам править морем, а не прятаться от ветра и власти.

Кузьмич хмыкнул.

— Значит, не просто пираты… а пираты с целью.

— С целью, — подтвердил Алексей.

И когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, «Буревестник» лёг на новый курс — не к северным пустошам, а обратно, в сердце залива. На встречу городу. На встречу тому, что могло дать им силу… или окончательно утянуть на дно.

Свобода редко бывает тихой.

Фрегат медленно покачивался на холодной глади. После того, как Кузьмич, Борис и остальные заключённые перебили надсмотрщиков и сбросили их тела за борт, трюм впервые за долгое время погрузился не в стоны, а в тишину. Управление кораблём перешло к тем, кто ещё вчера был рабом.

Первые дни оказались самыми тяжёлыми. Старая каторжная похлёбка и крохи припасов надсмотрщиков едва поддерживали силы. Алексей распределял еду сам: редкая солонина, черствый хлеб, мутная по вкусу похлёбка, разделённая поровну, словно священный ритуал выживания.

Путь между каменистыми островами Финляндии требовал внимания. То туман накрывал корабль плотной шалью, то течение толкало его в сторону, угрожая выбросить на рифы. Алексей следил за горизонтом и солнцем, выбирая нужную линию. Кузьмич сидел рядом, держа под рукой нож — не от страха, а потому что теперь вся их жизнь держалась на готовности к любому развороту судьбы.

К третьей неделе свобода уже ощущалась кожей: в запахе солёной воды и костяного дыма от крохотного огня, где они грели остатки провизии; в том, как Якоб, побледневший после болезней, всё же начинал есть с жадным вниманием, деля свой хлеб с другими.

— Не думал, что еда станет праздником, — сказал он однажды, глядя на пустую миску.

— Еда и свобода — одно и то же, — спокойно ответил Алексей, разрезая последний кусок хлеба ровно на три части.

Они ночевали на палубе под звёздами. Иногда приходилось ждать рассвета, чтобы увидеть проход между скалами. Иногда — работать на изнеможении, лишь бы не сносило течением обратно к рабству.

Так рождалась новая команда. И эта команда была готова вернуться в Ригу — не как пленники, а как те, кто пришёл за своим.

Глава 6. Рижский Тайник

Серое небо над Ригой висело низко, словно саван, готовый поглотить город вместе со всеми его грехами. Море било в каменные молы с глухой, монотонной яростью — шторм ушёл, но оставил после себя неспокойную зыбь, что заставляла «Буревестник» рыскать на якоре, словно пойманного зверя, рвущегося на волю. Ветер нёс запах гнили — не той благородной гнили старого дерева и такелажа, а мерзкой вони портовых стоков, где смешивались человеческие испражнения, рыбья требуха и разложившиеся крысиные тушки.

Алексей стоял у борта, вцепившись побелевшими пальцами в мокрый леер, и смотрел на город, что возвышался за серой пеленой дождя. Рига. Проклятая Рига. Город, где всё началось — и где всё едва не оборвалось. Город, где он похоронил свою честь под камнями старого собора вместе с артефактом, ради которого теперь готов был рисковать жизнью и свободой снова.

— Это безумие, — хрипло произнёс Кузьмич, появляясь за его спиной, словно тень. Боцман не шумел, когда ходил по палубе — ноги его, босые и огрубевшие от соли, ступали бесшумно даже по мокрым доскам. — Чистое, ядрёное безумие, барин. Шведы тут кишмя кишат. Каждый второй — их соглядатай. А ты хочешь туда, где тебя наверняка знают.

Алексей не обернулся. Он продолжал смотреть на башни города, на шпили церквей, что прокалывали низкие тучи, словно костяные иглы. Где-то там, в одной из этих церквей, под холодным камнем алтаря, лежала вещь, без которой всё остальное теряло смысл.

— Не твоя печаль, Кузьмич, — ответил он негромко, но в голосе его звучала сталь. — Я иду. Ты держи корабль готовым. Если через три часа я не вернусь — уходи без меня.

— Уйти? — Кузьмич коротко хмыкнул, и в этом звуке слышалось что-то между насмешкой и горечью. — И куда, позволь спросить? В открытое море, где шведские фрегаты нас порвут, как гнилую тряпку? Или в гавань к шведам, сдаться по-хорошему? Да мы даже порох ещё толком не просушили после бунта, барин. Половина пушек без ядер, половина команды — без оружия. А ты хочешь, чтоб мы тут болтались на виду, как приманка для акул.

Алексей медленно повернулся. Кузьмич стоял, скрестив руки на широкой груди — мокрая рубаха прилипла к его телу, обрисовывая мускулы, наработанные годами каторги и морской службы. Лицо боцмана, обветренное и изрытое шрамами, было непроницаемо, но глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели с вызовом.

— Ты меня не понял, Кузьмич, — Алексей шагнул ближе, и в движении его читалась та опасная уверенность, что приходит к людям, привыкшим принимать решения под огнём. — Я не прошу твоего благословения. Я говорю, что иду. А ты — ты держишь корабль. Также пусть матросы спустятся в порт и наберут еды. У нас длинный путь к Свободным островам.

Повисла тишина. Где-то в такелаже скрипнул блок. Волна ударила в борт, окатив палубу мутной пеной. Двое мужчин смотрели друг на друга — офицер, ставший дезертиром, и каторжник, ставший боцманом. Между ними лежала пропасть недоверия, узкая и глубокая, как трещина во льду.

— Что там, в этом городе, — Кузьмич медленно качнул головой, — что заставляет тебя так рисковать, барин? Что может быть настолько важным, что ты готов положить и себя, и нас всех?

Алексей задумался. Он мог соврать — сказать про золото, про карты, про какую-нибудь благородную причину. Но Кузьмич не из тех, кто покупается на красивые слова.

— Это… ключ, — наконец произнёс Алексей, выбирая слова с осторожностью сапёра, разбирающего пороховой заряд. — Ключ к моему будущему. К будущему моей жены. Без него я — ничто. Просто ещё один беглый офицер, которого повесят при первой же возможности. С ним… с ним у меня есть шанс.

— Шанс на что? — Кузьмич прищурился. — Шанс разбогатеть? Шанс вернуть себе чины и ордена? Или шанс продать душу тем, кто заплатит больше?

Алексей сжал кулаки. Слова боцмана били точно — не в голову, а в самое нутро, туда, где гнездилась его совесть, изъеденная стыдом и необходимостью.

— Шанс вырваться из этой западни, — ответил он глухо. — Шанс забрать Анну из Петербурга и уехать туда, где нас никто не найдёт. Где не будет ни войны, ни флота, ни всей этой… мерзости.

Кузьмич молчал. Потом медленно кивнул.

— Значит, всё ради бабы, — сказал он, и в голосе не было насмешки — только усталое понимание. — Что ж, это я понять могу. Но знай, барин: команда за тобой не пойдёт просто так. Они пошли за мной, когда я поднял бунт. За тобой они пошли, потому что ты офицер, и они думали, что ты знаешь, куда вести корабль. Но если ты положишь их ради своего «ключа» … они тебя сожрут живьём.

— Я знаю, — Алексей кивнул. — Поэтому ты их удержи. Три часа, Кузьмич. Три часа — и мы уйдём отсюда. Я обещаю.

Боцман молчал ещё мгновение, потом сплюнул за борт.

— Идти так идти. Но оружие возьми. И голову не потеряй, барин. Там, в городе, голову теряют быстрее, чем кошелёк.

Шлюпка ударилась носом в скользкие ступени каменной пристани, и Алексей выпрыгнул на берег, едва не поскользнувшись на мокрых водорослях. Он был одет в потрёпанный кафтан, украденный у одного из охранников фрегата — тёмный, невзрачный, пахнущий потом и табаком. Меч болтался у бедра, прикрытая полой плаща.

Рига встретила его равнодушно. Город жил своей жизнью — торговцы кричали на площадях, солдаты шведского гарнизона патрулировали улицы, проститутки зазывали клиентов из тёмных подворотен. Дождь превратил мостовые в месиво грязи, конского навоза и битого стекла. Алексей шёл быстро, но не бежал — шпионы и соглядатаи всегда высматривали тех, кто спешит.

Собор Святого Петра возвышался в конце узкой улицы, зажатый между двумя складами. Это была старая, почти заброшенная церковь — шведы предпочитали свои лютеранские храмы, а местные католики и православные сторонились этого места после того, как здесь повесили трёх священников, обвинённых в шпионаже.

Алексей остановился у входа. Дверь была приоткрыта — плохой знак. Очень плохой. Он медленно вытащил шпагу, держа её вдоль ноги, чтобы не привлекать внимания прохожих, и шагнул внутрь.

Внутри было темно и холодно, как в склепе. Свет проникал только через узкие окна, расположенные высоко под сводами, и ложился на каменный пол косыми, пыльными полосами. Пахло сыростью, плесенью и ладаном — запахом, который въедается в камень и не выветривается веками. Алексей осторожно двигался вдоль стены, держась в тени колонн. Его глаза медленно привыкали к полумраку.

Алтарь. Ему нужен был алтарь. Там, под третьей плитой слева от распятия, в щели между камнями, он спрятал Сферу в ту ночь, когда всё пошло прахом. Он помнил каждую деталь — как руки дрожали, когда он царапал камень ножом, как сердце колотилось, когда он слышал шаги погони снаружи.

Он дошёл до стены и замер. Холод прошёлся по спине. Алексей опустился на колено, вглядываясь в щель. Тайник был пуст. Кто-то нашёл его. Кто-то уже был здесь.

— Ищешь это, беглец?

Голос прозвучал сзади, и Алексей рванулся в сторону, выбрасывая меч вперёд. Лезвие со свистом разрезало воздух, но противник успел отпрыгнуть. В тусклом свете Алексей увидел фигуру — высокую, одетую в тёмный плащ, с капюшоном, закрывающим лицо. В руке незнакомца блеснула сталь — не шпага, а длинный кинжал, изогнутый, с зазубринами вдоль лезвия.

— Кто ты? — Алексей принял стойку, держа клинок на уровне глаз. Сердце колотилось, но разум оставался холодным — офицерская выучка.

— Неважно, — ответил незнакомец, и голос его был странно невыразительным, словно лишённым эмоций. — Важно то, что ты вернулся. Мы знали, что ты вернёшься. Магистр сказал: «Беглецы всегда возвращаются за тем, что им дорого».

Архитекторы. Проклятые Архитекторы. Они ждали его.

— Где артефакт? — Алексей шагнул вперёд, и шпага в его руке описала небольшую восьмёрку — угрожающий жест, демонстрация готовности. — Говори, или я вспорю тебя, как рыбу.

Незнакомец усмехнулся — Алексей услышал это по изменению дыхания.

— Ты не понимаешь, беглец. Артефакта здесь нет. Мы его не нашли. Но мы нашли кое-что другое.

И тогда из-за колонн вышли ещё трое. Двое — солдаты шведского гарнизона, в мундирах и треуголках, с мушкетами на изготовке. Третий — офицер, в синем камзоле с золотым шитьём, с палашом у бедра. Лицо офицера было знакомым — Алексей видел его на той злополучной встрече, когда всё пошло не так.

— Капитан-лейтенант Волков, — произнёс офицер, и в голосе его звучало холодное удовлетворение. — Или как там тебя теперь называют? Дезертир? Пират? Вор?

Алексей молчал. Он быстро оценивал ситуацию — трое вооруженных, один с мушкетами, двое с холодным оружием, незнакомец в капюшоне… Четверо против одного. В замкнутом пространстве. Плохие шансы. Очень плохие.

— Я пришёл не за болтовнёй, — холодно ответил Алексей, медленно отступая к боковому проходу. — Вы хотите меня арестовать? Попробуйте.

— Не арестовать, — офицер улыбнулся, и улыбка эта была хищной. — Убить. И забрать то, за чем ты пришёл. Потому что, видишь ли, мы знаем, что артефакт где-то здесь. И ты нам покажешь, где именно, прежде чем умрёшь.

Алексей сжал зубы. Значит, они блефовали. Они не нашли Сферу. Она всё ещё здесь.

— Огонь! — крикнул офицер.

Грохот мушкетного выстрела оглушил, и Алексей рванулся в сторону, за колонну. Пуля ударила в камень, высекая искры, и осколки брызнули в лицо. Он не остановился — выкатился из-за укрытия, бросился к солдату, который ещё перезаряжал мушкет. Лезвие блеснула в полумраке, и клинок вошёл в горло солдата, пронзив яремную вену. Кровь хлынула на камни, тёплая и липкая, и Алексей уже отпрыгивал назад, уходя от удара палаша офицера.

Сталь лязгнула о сталь. Офицер был хорош — его удары были сильными, точными, но предсказуемыми. Военная выучка, ничего лишнего. Алексей парировал, отступал, искал брешь. Второй солдат бросил мушкет и выхватил тесак, бросаясь в атаку с глухим рёвом.

Алексей отбил удар палаша, развернулся, уходя с линии атаки тесака, и его свободная рука метнула нож — короткий, но точный бросок. Лезвие вонзилось в глаз солдата, и тот рухнул, захрипев.