Бесплатный фрагмент - Маскарад хищников

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАСКАРАД ХИЩНИКОВ

ГЛАВА 1. МАСКАРАД

Февраль 1774 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Зима в том году выдалась такая, что птицы замерзали на лету, падая на булыжные мостовые ледяными камнями. Нева встала намертво, превратившись в белый горбатый шрам, пересекающий город. Но здесь, за двойными рамами Зимнего дворца, царили тропики — душные, влажные, пахнущие перегретым воском и дорогой пудрой.

Зимний дворец не дышал — он задыхался.

Пять тысяч восковых свечей в хрустальных люстрах жадно пожирали кислород, выжигая воздух огромного зала. Но жар исходил не только от свечей. Он поднимался от сотен разгоряченных тел, стиснутых бархатом, парчой и китовым усом. Огромная, многоголовая гидра придворного общества извивалась в танце, потела, лгала и вожделела.

Алексей Петрович Вяземский стоял у края паркета, чувствуя, как струйка пота медленно ползет по виску под жесткой картонной маской. Ему было двадцать два, и он был чужим на этом празднике плоти. В иную эпоху это время надежд, первых неуклюжих стихов и мечтаний. Но в 1774 году — это уже зрелость, подчас леченная ртутью, а у иных сталью и порохом. Его ровесники из гвардии имели по паре дуэлей и внебрачных детей, а он имел лишь пепелище вместо будущего. Юность Вяземского закончилась в тот день, когда за отцом пришли, и теперь он смотрел на мир не наивным взором отрока, а холодным, оценивающим взглядом выжившего.

Маскарад в честь возвращения Потемкина и назначения его генерал-адъютантом должен был стать триумфом, но Алексею он казался пиром стервятников. Запах. Первое, что ударило в нос еще на Иорданской лестнице, был густой, почти осязаемый смрад. Дорогие французские духи, мускус, пудра, прогорклый запах горячего воска и тяжелый, животный дух немытых тел, который не могли скрыть никакие ухищрения. В восемнадцатом веке мылись редко, а потели часто. Женщины в необъятных фижмах напоминали расписные фарфоровые вазы, внутри которых медленно гнило содержимое.

Мимо проплыла грузная дама в костюме Минервы. Ее глубокое декольте, присыпанное пудрой, лоснилось от влаги; в ложбинке между грудей блестела капля пота, словно жидкий жемчуг. Она хищно оглядела стройную фигуру Алексея сквозь прорези полумаски и облизнула накрашенные кармином губы. Алексей отвел взгляд.

— Адская кухня, — прошептал он сам себе, ослабляя шейный платок.

В центре зала кружились пары. Менуэт — танец королей? Нет, сегодня это был ритуал спаривания. Кавалеры в масках сатиров и демонов прижимали к себе дам чуть крепче, чем дозволял этикет, их руки скользили по влажному шелку талий, пальцы искали тайные завязки. Смех, звучавший над толпой, был визгливым и нервным.

Алексей искал глазами знакомые лица, но маски уравняли всех. Князья, графы, фавориты и приживалки — все смешались в единую пеструю массу. И все же одного человека он узнал бы даже в мешке из-под угля.

Григорий Орлов.

Бывший фаворит, «спаситель Москвы», человек, подаривший Императрице трон и алмаз размером с кулак, стоял у малахитовой колонны, словно раненый медведь, загнанный псами. Он был без маски. Его лицо, некогда красивое дикой, разбойничьей красотой, теперь оплыло и побагровело. Под глазами залегли темные мешки, камзол был расстегнут на две верхние пуговицы — неслыханная дерзость в присутствии Государыни, но Орлову прощали и не такое. Пока прощали.

В руке граф сжимал тяжелый кубок, и вино в нем плескалось в такт дрожи его пальцев. Вокруг него образовалась зона отчуждения: придворные, словно чувствуя запах беды, обходили бывшего любимца стороной, бросая на него быстрые, злорадные взгляды. Падение колосса — любимое зрелище толпы.

Алексей, повинуясь порыву детской привязанности — ведь «дядя Гриша» часто бывал у них в доме, когда отец был жив, дарил Алексею деревянных солдатиков и учил держать саблю, — двинулся к нему.

— Ваше Сиятельство, — Алексей склонил голову, стараясь перекричать гул оркестра.

Орлов медленно повернул голову. Его глаза были мутными, налитыми кровью, но взгляд оставался тяжелым, давящим, как могильная плита. Он сфокусировался на Алексее не сразу.

— А… Щенок Вяземских, — голос графа был хриплым, прокуренным. От него разило винным перегаром так сильно, что Алексей невольно задержал дыхание. — Алешка. Вырос. Стал похож на петуха в этом наряде.

— Я просто хотел засвидетельствовать почтение, Григорий Григорьевич.

Орлов криво ухмыльнулся, обнажив крепкие, желтоватые зубы. Он сделал большой глоток из кубка, вино потекло по подбородку, капая на золотое шитье мундира.

— Почтение? — он шагнул к Алексею, нарушая личное пространство. — Почтение нынче не в моде, мальчик. В моде — предательство и смазливые морды. Ты видишь их? — он широким жестом, расплескивая вино, обвел зал. — Они жрали с моей руки. Они ползали передо мной на брюхе, когда я усмирял чумной бунт. А теперь? Теперь они воротят носы, потому что от Орлова пахнет вчерашним днем.

— Вы все еще герой России, граф, — тихо сказал Алексей, чувствуя, как страх холодной змеей заползает в живот. Это был не тот веселый великан из детства. Это был безумец.

— Герой… — Орлов сплюнул прямо на натертый паркет. — Героев любят мертвыми, Алеша. Твой папаша это понял слишком поздно. Кстати… — он вдруг схвил Алексея за лацкан камзола и притянул к себе. Вонючий шепот ударил в лицо. — Твой отец ничего тебе не рассказывал? Никаких… тайн? Сказок про старого друга?

Сердце Алексея пропустило удар. Хватка графа была железной.

— Нет, граф. Отец умер в тюрьме, вы же знаете. Мне передали только его перстень.

Орлов буравил его взглядом несколько долгих секунд, пытаясь найти ложь. В его глазах плескалась подозрительность. Затем он резко оттолкнул юношу.

— Врешь ты или просто глуп — не знаю. Но если и врешь… все забудь. Иначе сгниешь, как он.

В этот момент музыка резко смолкла. Огромные двустворчатые двери в дальнем конце зала распахнулись с грохотом, перекрывшим шум толпы.

Наступила тишина. Такая плотная, что стало слышно, как трещат свечи.

В дверях стоял Григорий Потемкин.

Новый фаворит. Восходящее солнце. Он был огромен, неуклюж и великолепен в своей дикой мощи. На нем был мундир, усыпанный бриллиантами так густо, что казалось, он носит на себе годовой бюджет небольшой губернии. Он шагал не как придворный, а как завоеватель, входящий в захваченный город.

По толпе пронесся вздох — смесь восторга и ужаса.

Следом за ним, в окружении фрейлин, шла сама Екатерина. Ей было сорок пять, но в мягком свете свечей, под слоями белил и румян, она казалась вечной. Величественная, полная, с улыбкой сфинкса. Она смотрела только на Потемкина.

Алексей увидел, как лицо Орлова исказила судорога ненависти. Старый лев увидел молодого льва. Рука Орлова сжалась на хрустальном кубке с такой силой, что ножка с сухим треском переломилась. Осколки и красное вино брызнули на пол, словно кровь. Но никто этого не заметил — все смотрели на Императрицу и её нового избранника.

Алексей попятился, желая исчезнуть, раствориться в стене. Взгляд его заметался и выхватил в свите Екатерины знакомую сутулую фигуру.

Князь Александр Вяземский, Генерал-прокурор Сената, его родной дядя. Человек, который управлял тайной полицией и финансами империи. Он стоял чуть поодаль, сухопарый, аскетичный, в скромном (по сравнению с Потемкиным) кафтане. Его лицо было непроницаемой маской.

Алексей, забыв об осторожности, подался вперед, надеясь поймать взгляд родственника, ища в нем защиты от безумия Орлова. «Дядя! Я здесь!» — хотелось крикнуть ему.

Александр Вяземский медленно скользнул взглядом по залу. Его серые, холодные глаза на мгновение остановились на той точке, где стоял Алексей. На долю секунды. В них не промелькнуло ни узнавания, ни тепла, ни тревоги. Только ледяная пустота. Генерал-прокурор отвел взгляд и отвернулся к кому-то из иностранных послов, словно на месте Алексея было пустое место.

Алексей почувствовал себя так, будто его ударили под дых. Он был один. Среди тысяч потных тел, среди золота и бриллиантов, между двух огней — бешеным Орловым и всесильным Потемкиным — он был абсолютно, смертельно одинок.

Духота стала невыносимой. Стены зала, казалось, начали сжиматься, пульсируя в такт бешеному ритму его сердца. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Отдышаться.

Он нырнул в боковую галерею, прочь от света, прочь от глаз Орлова, прочь от равнодушия родни. Он еще не знал, что бежит не от опасности, а прямо в её объятия.

Алексей практически вывалился в Длинную галерею, жадно глотая воздух. Здесь было прохладнее. Гул музыки и топот сотен ног доносились сюда приглушенно, словно из-под толщи воды.

Он прижался лбом к ледяному оконному стеклу. За окном, в черной бездне февральской ночи, спал скованный льдом Петербург. Там, внизу, на Неве, горели редкие костры караульных, но здесь, внутри дворцовых стен, шла совсем другая война.

Руки у Алексея дрожали. Он посмотрел на свою ладонь — она была влажной от пота. В голове все еще звучал хриплый, пропитанный вином голос Орлова: «Сожги… иначе сгниешь».

— Проклятое место, — прошептал Алексей. — Змеиный клубок.

Он хотел уйти. Немедленно разбудить кучера и мчаться домой, к привычной бедности, к ворчанию Никиты, чистящего пистолеты, к скрипу перьев Семена. Туда, где все просто и понятно. Где нет бриллиантов, испачканных кровью.

— Ты слишком громко думаешь, князь, — тихий голос прозвучал прямо над ухом.

Алексей вздрогнул и резко обернулся, хватаясь за эфес шпаги.

В тени портьеры, всего в шаге от него, стоял человек. Высокий, закутанный в черное венецианское домино — длинный плащ с капюшоном, скрывающий фигуру. Лицо незнакомца прятала «Баута» — белая маска с резким, выдающимся вперед профилем и отсутствующим ртом, созданная специально для того, чтобы менять голос владельца, делая его глухим и скрипучим.

— Кто вы? — Алексей отступил на шаг, спиной чувствуя холод стекла.

— Не имеет значения, — голос из-под маски звучал безжизненно, как шелест сухих листьев. — Важно то, от кого я. Не смотри по сторонам. Слушай.

Человек сделал шаг вперед, загоняя Алексея в нишу окна. Теперь их скрывала тяжелая бархатная портьера.

— Я видел, как вы искали глазами дядю, — произнес незнакомец. — Александра Алексеевича.

— Он не узнал меня, — с горечью выплюнул Алексей. — Или не захотел узнать.

— Он видел тебя, — маска чуть наклонилась. — Генерал-прокурор видит всё. Но если бы он кивнул тебе, если бы подозвал к себе… Орлов счел бы это знаком сговора. Ты стал бы мишенью не завтра, а сегодня. Твой дядя спас тебе жизнь своим равнодушием. Цени это.

Алексей замер. Значит, холодность дяди — это расчет? Игра?

— Чего вы хотите? — спросил он, чувствуя, как страх сменяется липким любопытством.

— Предупредить. Орлов не просто пьян. Он напуган. А напуганный зверь кусает без разбора, — человек в маске оглянулся на вход в галерею, проверяя, нет ли хвоста. — Он говорил с тобой об отце? О бумагах?

— Да… — Алексей сглотнул. — Он требовал их.

— Не отдавай, — резко оборвал его незнакомец. — Если найдешь хоть клочок, хоть записку, написанную рукой Петра Вяземского — прячь. Орлов ищет то, что может уничтожить его. Или вознести. Твой отец не просто умер в тюрьме, Алексей. Его убили. Потому что он знал цену «подвигу» графа.

Мир Алексея, и без того пошатнувшийся, дал трещину. Отец… Убит? Герой чумного бунта?

— Вы лжете… — прошептал он.

— Истина редко бывает приятной на вкус, — усмехнулся человек (или Алексею это показалось по движению маски). — Слушай внимательно. Времени мало. Твой отец был умным человеком. Он знал, что за ним придут. Он оставил «страховку».

Незнакомец приблизился вплотную. Алексей почувствовал запах его одежды — запах дорогого табака и оружейного масла. Странное сочетание для придворного.

— Энциклопедия, — выдохнул человек в маске. — Дидро и Д’Аламбер. Французское издание. У тебя дома есть библиотека отца?

— Остатки… Мы почти все продали, чтобы оплатить долги, — растерянно ответил Алексей. — Но шкаф с энциклопедией Никита не дал тронуть. Сказал — память.

— Том на букву «Б», — четко произнес незнакомец. — Найди статью… Нет, просто ищи в томе «Б». Отец любил прятать секреты на видном месте.

— Что я должен найти?

— Ключ. Имя. Или место, — незнакомец отступил. — И помни: в этом городе у тебя нет друзей, кроме тех, кто делит с тобой хлеб. Никому не верь. Особенно тем, кто улыбается.

В галерею ввалилась группа пьяных офицеров в масках козлов и медведей, хохочущих и тащащих за собой визжащую девицу.

Человек в черном домино мгновенно отреагировал.

— Забудь этот разговор, — бросил он и, смешавшись с толпой гуляк, скользнул к выходу так ловко, словно был соткан из тени.

Алексей остался один у окна.

«Том Б».

В голове кружились обрывки фраз. «Убили». «Орлов напуган». «Энциклопедия не врет».

Ему стало страшно. По-настоящему, по-звериному страшно. Детство закончилось. Он пришел на бал, надеясь найти протекцию и, возможно, выгодную партию, а нашел призрак убитого отца и смертный приговор, который, кажется, уже подписан, но еще не вручен.

Он отлепился от окна. Ноги были ватными. Нужно было найти выход. Нужно было бежать отсюда, из этого золоченого склепа, где даже молчание родственников было частью смертельной игры.

Он двинулся к лестнице, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания. Но спиной он чувствовал, что за ним наблюдают. Сотни глаз маскарадных масок казались теперь пустыми глазницами черепов.

Человек в ливрее лакея третьего разряда, с неприметным лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвел взгляд, стоял в тени колонны у выхода из Длинной галереи. Он не был пьян. В отличие от господ, которым он прислуживал, он был на работе.

Его звали Ванька-Беглый, хотя настоящее имя давно стерлось из памяти. Он был «глазами» графа Орлова там, куда самому графу вход был уже заказан — в темных углах, за портьерами, в людских.

Ванька видел, как молодой князь Вяземский вошел в галерею, бледный, с трясущимися губами. Видел, как следом скользнула Тень — высокое черное домино в маске «Баута». Они пробыли там ровно столько, сколько нужно, чтобы передать яд.

Когда Вяземский вывалился обратно в зал, на нем лица не было. Глаза бегали, как у загнанного зайца.

«Клюнул, — холодно подумал Ванька. — Заглотил наживку по самые жабры».

Он не слышал слов, но язык тела был красноречивее любых речей. Страх. Мальчишка был отравлен страхом.

Ванька бесшумно отлепился от колонны. Ему нужно было найти поручика Шванвича, начальника личной охраны графа, который сейчас дежурил у бокового входа, подальше от глаз Императрицы.

Он двигался сквозь толпу, ловко уворачиваясь от пьяных объятий и падающих тел. Зал напоминал ему выгребную яму, полную разряженных в шелка свиней. Он презирал их всех, но деньги графа Орлова не пахли. Особенно теперь, когда граф платил втройне, снедаемый черной желчью и подозрением ко всем и каждому.

Вяземский тем временем пробирался к Иорданской лестнице. Он почти бежал, спотыкаясь, забыв о достоинстве.

Ванька нашел Шванвича в караульном помещении. Поручик, мрачный детина с оспинами на лице, играл в карты с дежурным офицером. Увидев лакея, он бросил карты.

— Ну?

— Контакт был, ваше благородие, — тихо доложил Ванька, глядя в пол. — В Длинной галерее. Черное домино. Кто таков — не разглядел, маска глухая. Но князёк после разговора сам не свой. Побежал на выход, будто чертей увидел.

Шванвич медленно поднялся. На его губах заиграла нехорошая улыбка.

— Значит, граф был прав. Не зря папенька Вяземский перед смертью в бреду Энциклопедию поминал. Зашевелились крысы.

Он подошел к окну, выходившему на набережную. Внизу, у подъезда, лакеи помогали кому-то сесть в сани.

— Взять его? — спросил Ванька.

— Нет, — Шванвич покачал головой. — Рано. Спугнем тех, кто за ним стоит. Граф Григорий Григорьевич велели только приглядывать. Пока что.

Он повернулся к Ваньке, и в его глазах лакей увидел тот же холодный блеск, что бывает у мясника перед забоем скота.

— Приставь к его дому людей. Чтоб мы знали, когда он в нужник ходит, когда спит, а главное — когда за книжки садится. А ты, Беглый, ступай за ним. Проводи до порога. И смотри, не упусти. С головой с тебя спрошу.

Ванька поклонился и растворился в темноте коридора. Он вышел на набережную через служебный вход в тот самый момент, когда сани Алексея Вяземского, скрипя полозьями по мерзлому снегу, тронулись прочь от сияющего дворца.

Ванька запахнул поплотнее чужой тулуп и, слившись с ночными тенями, затрусил следом.

Мороз крепчал. Охота началась.

ГЛАВА 2. ПОХМЕЛЬНОЕ УТРО

Утро пахло не кофе и не сдобной булкой. Оно пахло сыростью, старой штукатуркой и безысходностью.

Алексей открыл глаза и тут же зажмурился. Голова раскалывалась. Но не от вина — вчера он выпил всего пару бокалов, — а от того липкого, животного страха, что поселился в затылке после встречи с Человеком в маске.

В комнате было холодно. Так холодно, что, выдохнув, Алексей увидел облачко пара, которое тут же растворилось в сером сумраке спальни. Он лежал под горой одежды: поверх тонкого шерстяного одеяла были наброшены две старые епанчи и даже медвежья полсть, изъеденная молью. Но холод, казалось, пробирался под кожу, в самые кости.

Он с трудом сел, сбрасывая тяжесть епанчи. Тело ломило, как после драки.

Особняк Вяземских на Галерной умирал. Он был похож на огромного, выброшенного на берег кита, из которого жизнь уходила по капле. Когда-то, при деде, здесь гремели балы, а в печах сгорали целые рощи. Теперь же дров едва хватало, чтобы протопить кухню и одну жилую комнату.

Алексей натянул на плечи халат, сунул ноги в ледяные туфли и вышел в коридор.

Тишина. Мертвая, ватная тишина, какую можно встретить только в покинутых домах.

Он прошел через бальную залу. Это было самое жуткое место в доме. Высокие зеркала, некогда отражавшие блеск свечей и улыбки красавиц, теперь помутнели, словно глаза покойника, подернутые катарактой. Мебель — диваны, кресла, ломберные столики — была сдвинута в углы и накрыта белыми простынями. В утреннем полумраке эти бесформенные груды казались сугробами или, что хуже, телами в саванах, ожидающими погребения.

Алексей подошел к высокому окну. Стекло было затянуто морозным узором, но он подышал на него, протапливая глазок в мир.

Галерная улица. Задворки величия.

Если парадные фасады особняков смотрели на Неву, гордо выпячивая колонны и лепнину навстречу Английской набережной и дворцу, то сюда, на узкую, темную Галерную, выходили «черные ходы». Конюшни, людские, помойки. Здесь никогда не бывало солнца. Каменные стены домов нависали над мостовой, как стены ущелья.

Напротив, через канал, темнели склады Новой Голландии — штабелями лежал корабельный лес, пахло смолой и гнилой водой. Мрачное, рабочее чрево города.

Алексей скосил глаза вправо. Там, за высоким забором, возвышался особняк какого-то нового вельможи, разбогатевшего на турецкой войне. Из трубы того дома валил густой, жирный дым — там топили не жалея. Во дворе суетились румяные дворовые девки, слышался стук топоров и ржание сытых лошадей. Жизнь там била ключом.

А здесь…

Алексей перевел взгляд на собственные ворота, видные сверху. Над аркой висел фамильный герб князей Вяземских. Когда-то он был позолочен. Теперь же камень посерел от въевшейся петербургской копоти и грязи. У каменного льва, держащего щит, была отбита морда, словно ему в лицо выстрелили картечью. Никто не чистил герб уже два года. С тех самых пор, как отца увели.

— Склеп, — прошептал Алексей, глядя на свое отражение в темном стекле. — Мы живем в фамильном склепе, только лечь в гроб забыли.

Желудок скрутило голодным спазмом. Вчерашний блеск Зимнего дворца, бриллианты Потемкина, запах духов — все это казалось теперь галлюцинацией. Реальность была здесь: в этом холоде, в этих «саванах» на мебели и в сбитом гербе, покрытом грязью.

Но нужно было жить. Или хотя бы делать вид.

Он отвернулся от окна и пошел на единственный источник тепла и звука в этом доме — в сторону кухни, откуда доносился запах поджаренного хлеба и звон металла.

Единственным живым местом в доме была кухня. Здесь, у огромной русской печи, отделанной потрескавшимися изразцами, теплилась жизнь.

Пахло пороховой гарью, сушеными травами и жареным хлебом.

За грубым деревянным столом, предназначенным когда-то для рубки мяса, сидели двое.

Никита Баратынский, отставной поручик двадцати шести лет от роду, занимал собой половину пространства. Огромный, с бычьей шеей и руками, способными гнуть подковы, он сидел в одной исподней рубахе, распахнутой на мохнатой груди. Перед ним лежали разобранные кавалерийские пистолеты. Он чистил их с нежностью, какой никогда не проявлял к женщинам, аккуратно смазывая замки гусиным жиром. Весельчак и балагур, Никита служил раньше с Алексеем в одном полку, и они успели повоевать с турками четыре года назад, а теперь, вернувшись в Петербург после отставки по ранению, он жил здесь, так как извечно нуждался в средствах из-за своей любви к азартным играм.

Напротив него, ссутулившись над чернильницей, скрипел пером Семен Уваров. Худощавый, остроносый, с вечно бегающими глазами, он был полной противоположностью Никите. Семен служил мелким чиновником в Коллегии и сейчас, пользуясь утренним светом, переписывал какие-то прошения за гроши, чтобы внести свою лепту в их скудный общий котел. Это был друг детства Алексея и он также щедро давал ему возможность жить в своем огромном пустом доме, как и Никите. Все веселее вместе.

В углу, шаркая стоптанными валенками, возился старый Кузьмич. Он служил еще деду Алексея, пережил расцвет рода Вяземских, а теперь, словно старый домовой, доживал век на его руинах, охраняя последних обитателей. Кузьмич насаживал ломти черствого хлеба на длинную спицу и подрумянивал их в устье печи — вот и весь завтрак князей.

— Пишут, что на Яике совсем худо, — голос Семена дрогнул, нарушая тишину. Он отложил перо и потер уставшие глаза. — Слухи ползут по Петербургу, как крысы по трюму корабля.

— Брехня, — буркнул Никита, не отрываясь от курка. — Бабьи сказки.

— Не сказки, Никитушка, — Семен понизил голос, словно стены могли слышать. — В Коллегии говорят, что на востоке объявился беглый каторжник, казак Емелька Пугачев. Назвал себя императором Петром Федоровичем, упокой Господь его душу. Говорят, он берет крепости одну за другой. Дворян вешают прямо на воротах их собственных усадеб, а жен и дочерей отдают на потеху пьяной черни.

Никита с щелчком взвел курок проверенного пистолета, прицелился в горшок на полке, но не выстрелил.

— Самозванец, — сплюнул он. — Картечи ему в брюхо, вот и весь сказ. Императрица пошлет полки, и от твоего Емельки мокрого места не останется.

— Вот и я думаю, — Семен зябко поплотнее запахнул потертый халат. — Здесь, под хрустальными люстрами, эти рассказы кажутся страшной сказкой. Но страх… он чувствуется. Вибрация идет от самого трона. «Просвещенная монархия» дала трещину, Никита. Фундамент, на котором мы все стоим, зыбкий.

В дверях появился Алексей. Он был бледен, под глазами залегли тени. Роскошный камзол он сменил на простой домашний сюртук, но осанка выдавала в нем породу, которую не спрячешь за бедностью.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — прошамкал Кузьмич, поспешно снимая со спицы горячий хлеб и подавая его на щербатой тарелке.

Алексей устало опустился на лавку рядом с Никитой.

— Слышал я ваши разговоры, — тихо сказал он, грея руки о кружку с кипятком, заваренным сушеной морковью вместо чая. — Семен прав. Там, на востоке, горят усадьбы, и кровь льется в снег, а здесь… Вчера в Зимнем играла музыка, и пять тысяч человек делали вид, что ничего не происходит. Пир во время чумы — нет, хуже. Пир во время бунта. Бунт страшнее болезни, друзья мои, потому что лечится он не микстурами, а виселицами.

— Видел Орлова? — спросил Никита, откладывая пистолет. Его тон сразу стал серьезным.

Алексей кивнул. Лицо его окаменело.

— Видел. Он безумен, Никита. Он смотрит на меня и видит отца.

При упоминании отца в кухне повисла тяжелая тишина. Два года назад, в семьдесят втором, преображенцы увели князя Петра Вяземского из этого дома. Тогда они думали — ошибка, недоразумение. Через неделю вернули перстень.

— Чего он хотел? — спросил Семен, нервно покусывая кончик пера.

— Бумаги, — Алексей посмотрел на друзей. — Он думает, что отец оставил что-то.

Никита присвистнул.

— А отец оставил?

— Я не знаю, — солгал Алексей. Он вспомнил шепот человека в маске: «Том на букву Б». Взгляд его невольно метнулся к двери, за которой, в глубине дома, стоял книжный шкаф. Но он промолчал. Втягивать друзей в это было опасно. — Орлов сказал: если найду — сжечь. Иначе сгнию, как отец.

— Пёс шелудивый, — прорычал Никита, сжимая кулак так, что костяшки побелели. — Герой, мать его. Ты, Лешка, не дрейфь. Дом у нас крепкий, стены толстые. А у меня пара добрых тульских стволов и сабля острая. Не дадим мы тебя в обиду. Мы ж друзья, хоть и безродные теперь.

— Друзья… — эхом отозвался Семен, но в его глазах Алексей увидел не решимость, а липкий страх. — Только против Орлова пистолеты не помогут, Никита. У него Тайная экспедиция. У него Шешковский. Они не стреляют. Они ломают кости в подвалах.

— Заткнись, Сеня! — гаркнул Никита.

— Хватит, — Алексей поднял руку, останавливая перепалку. — Мы живем здесь, на Галерной, как мыши под метлой. Может, пронесет. Главное — пережить зиму. А там…

Договорить он не успел.

С улицы, со стороны парадного входа, раздался тяжелый, властный стук дверного молотка. В тишине мертвого дома он прозвучал как выстрел пушки.

Кузьмич выронил тарелку. Черепки брызнули по полу.

Семен втянул голову в плечи. Никита медленно, с хищной грацией медведя, потянулся к заряженному пистолету.

— Гости, — процедил он сквозь зубы. — Незваные.

Алексей встал. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя выпрямиться.

— Оставь пистолет, Никита. Я сам открою.

Стук повторился. На этот раз — прикладом в дубовую панель.

Алексей отодвинул перепуганного Кузьмича и сам отворил дверь. В лицо пахнуло морозным паром и запахом дорогой кожи.

На пороге стоял не лакей и не полицейский пристав. Это был офицер лейб-гвардии Преображенского полка. Зеленый мундир с красным воротником, золотые петлицы, треуголка, надвинутая на брови. За его спиной, в полумраке лестничной площадки, угадывались фигуры двух солдат с фузеями.

Преображенцы. Элита. Те самые, что двенадцать лет назад возвели Екатерину на трон. Их появление в частном доме означало одно из двух: либо милость, возносящую к небесам, либо опалу, ведущую в каземат.

Офицер окинул Алексея цепким, оценивающим взглядом — так смотрят не на человека, а на объект, подлежащий изъятию.

— Гвардии капитан Толстой, — представился он, не снимая шляпы и не делая поклона. Голос его был сух и официален. — Князь Алексей Петрович Вяземский?

— Я, — Алексей постарался, чтобы голос не дрогнул. — Чем обязан чести видеть Гвардию в моем доме?

Капитан шагнул через порог, бесцеремонно вторгаясь в пространство прихожей. Холод с улицы пополз по полу, достигая кухни.

— Его Сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов желает видеть вас. Немедленно.

Из кухни, тяжело ступая, вышел Никита. В его опущенной руке, скрытой складками широкой рубахи, был зажат тяжелый кавалерийский пистолет. Вид полуголого гиганта с бычьей шеей мог бы смутить кого угодно, но капитан лишь скользнул по нему равнодушным взглядом.

— Советую спрятать игрушку, сударь, — ледяным тоном произнес офицер, даже не положив руку на эфес своей шпаги. — Если, конечно, вы не торопитесь на плаху за вооруженное сопротивление Именному указу.

Никита напрягся, желваки на его скулах заходили ходуном.

— Никита, нет! — резко крикнул Алексей. — Убери.

Баратынский замер, тяжело дыша, глядя на офицера исподлобья, как медведь на волка. Затем медленно, с неохотой, положил пистолет на сундук в прихожей.

— Разумно, — кивнул капитан. Он снова повернулся к Алексею. — Возок у крыльца. Одевайтесь, князь. Граф не любит ждать.

— Я могу взять шпагу? — спросил Алексей. Это был проверочный вопрос. Дворянин без шпаги — уже не дворянин, а арестант.

Капитан помолчал секунду, разглядывая Алексея.

— Приказа разоружать вас не было, — произнес он, и в этой фразе прозвучала скрытая угроза: пока не было. — Вы приглашены, а не арестованы. Но я бы не советовал испытывать терпение графа задержками.

Алексей кивнул. Кузьмич, трясущимися руками, подал ему шубу и шапку. Семен Уваров так и не вышел из кухни — он сидел там, вжавшись в угол, бледный как полотно. Он, чиновник, лучше других понимал, что значит визит Преображенцев.

— Лешка… — хрипло окликнул Никита, когда Алексей уже был в дверях.

Алексей обернулся. В глазах друга читалось бессилие и обещание: «Если не вернешься — я разнесу этот город».

— Ждите меня, — твердо сказал Алексей. — Я вернусь.

Он вышел на крыльцо.

Улица Галерная утопала в серой мгле. У подъезда стояла не карета с гербами, а глухой возок — кибитка на полозьях, обитая черной кожей. Ни окон, ни гербов. Только узкие прорези для воздуха. Такой транспорт использовали не для визитов, а для тайной перевозки тех, чьи лица никто не должен видеть.

Солдат распахнул дверцу. Внутри царила темнота.

— Прошу, — капитан сделал приглашающий жест, больше похожий на конвойный.

Алексей на секунду замешкался. Сев в эту кибитку, он пересекал невидимую черту. Из мира людей он попадал в чрево Левиафана.

Он вдохнул морозный воздух — возможно, последний глоток свободы — и нырнул в темное нутро возка. Дверца захлопнулась с плотным, глухим стуком, отрезая звуки улицы.

Снаружи раздался окрик кучера, свист кнута, и кибитка, заскрипев полозьями, рванула с места. Алексея отбросило на жесткую спинку сиденья. Его везли в Мраморный дворец, но ощущение было такое, словно везут на эшафот.

ГЛАВА 3. ЛОГОВО ЛЬВА

Внутри кибитки время остановилось. Темнота пахла старой, промерзшей кожей и конским потом. Воздух поступал лишь через узкие щели, и каждый вдох был ледяным, обжигающим легкие.

Алексей не знал, сколько они ехали. Полозья скрипели по снегу, кибитку швыряло на ухабах. Он сидел, вцепившись в жесткое сиденье, и чувствовал себя не князем, а почтовым тюком, который везут на сортировку. Без имени, без воли, без права голоса.

Наконец движение резко прекратилось. Снаружи послышались окрики, лязг металла — открывали ворота. Затем снова короткий рывок, и тишина.

Дверца распахнулась. В глаза ударил серый, слепящий свет петербургского дня.

— Прошу на выход, — голос капитана Толстого прозвучал сухо, как треск сухой ветки.

Алексей, щурясь, выбрался наружу. Ноги затекли и плохо слушались. Он поправил воротник шубы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, и огляделся.

Перед ним высилась громада Мраморного дворца.

Это был не дом. Это был каменный монстр, которого пытались укротить сотни маленьких человечков. Здание, задуманное как памятник любви Императрицы к своему фавориту, теперь, после охлаждения чувств, превращалось в памятник его гордыне.

Дворец был опутан строительными лесами, словно паутиной. Повсюду лежали горы гранитных глыб, укрытых рогожей, припорошенных снегом. Штабелями громоздились доски, бочки с известью, блоки розового тивдийского мрамора.

Здесь было шумно. Стучали молотки каменотесов, визжали пилы, слышалась грубая брань десятников, подгоняющих крепостных. Пыль — каменная, едкая — висела в воздухе, смешиваясь с морозным паром.

— За мной, — бросил капитан, не оглядываясь.

Они не пошли к парадному входу, который зиял черным провалом недостроенного портала. Офицер уверенно свернул в сторону, лавируя между кучами строительного мусора. Солдаты с фузеями шли по бокам от Алексея, отсекая его от суеты рабочих.

Мужики в грязных армяках, с лицами, серыми от пыли, шарахались в стороны при виде зеленых гвардейских мундиров и красных епанчей. Здесь, среди грязи и тяжелого труда, гвардейцы выглядели инопланетными существами — чистыми, сытыми, опасными.

— Поберегись! — гаркнули сверху.

Алексей инстинктивно вжал голову в плечи. На веревках спускали огромную бронзовую капитель. Она проплыла в воздухе, тяжелая и хищная, и с глухим звоном опустилась на снег в двух шагах от них.

Капитан даже не вздрогнул. Он подвел Алексея к неприметной двери в боковом ризалите. Здесь леса были уже убраны, и фасад сиял полированным гранитом.

Внутри пахло сырой штукатуркой и дорогим табаком. Странная смесь запахов стройки и жилья. Коридор был длинным, холодным, с высокими сводами. Пол еще не настелили — под ногами хрустела мраморная крошка и доски временного настила.

Вдоль стен стояли мраморные статуи античных героев, еще замотанные в мешковину. Они напоминали пленников перед казнью.

— Граф не терпит шума, но стройку остановить нельзя, — неожиданно произнес капитан, впервые снизойдя до пояснений. — Поэтому мы пройдем быстро. Не отставайте.

Они поднялись по черной лестнице на второй этаж. Здесь было теплее. Появились ковры, заглушающие шаги. Лакеи в ливреях с гербами Орловых стояли у дверей, вытянувшись в струнку. Страх был разлит здесь так же густо, как и запах извести внизу.

Алексей шел, чувствуя, как внутри натягивается струна. Это логово зверя. Зверя, который построил себе клетку из мрамора и золота, но от этого не стал менее опасным.

Капитан остановился перед высокими дубовыми дверями.

— Шпагу, — потребовал он, протягивая руку.

Алексей замер. Внизу, на улице, шпагу не требовали.

— Я сказал — шпагу, князь, — голос капитана стал жестче. — К графу с оружием нельзя. Таков порядок.

Алексей медленно отстегнул перевязь. Эфес холодил ладонь. Отдать оружие — значит признать свою беспомощность. Но выбора не было. Он вложил ножны в руку офицера.

— Ждите здесь, — Толстой передал шпагу солдату и скрылся за дверью.

Алексей остался стоять в полумраке коридора, под прицелом взглядов караульных. Он слышал, как за толстым дубом дверей кто-то ходит тяжелыми шагами.

Сердце колотилось о ребра. Сейчас решится его судьба. Или он выйдет отсюда свободным, или исчезнет в подвалах этого каменного лабиринта, и никакой Никита с пистолетами его не найдет.

Дверь приоткрылась.

— Заходите.

Комната была огромной и гулкой, как церковный неф. И такой же холодной.

Камин, в котором ревело пламя, пожирая березовые поленья, не справлялся с ледяным дыханием недостроенного дворца. Тепло умирало в двух шагах от решетки, растворяясь в сыром воздухе.

Григорий Орлов стоял у огня спиной к двери.

На нем был роскошный стеганый шлафорк из темно-вишневого бархата, наброшенный прямо на расстегнутый камзол. На ногах — мягкие турецкие туфли с загнутыми носами. Но этот домашний вид обманул бы только глупца: из-под полы халата хищно торчали ножны шпаги, с которой граф, похоже, не расставался даже в спальне.

Вокруг царил хаос. На инкрустированных столиках валялись карты, смятые чертежи, недопитые бутылки венгерского и какие-то тряпки. На стене висела коллекция трофейного оружия: ятаганы в драгоценных ножнах, кремневые пистолеты, черкесские шашки. Все это богатство было покрыто тончайшим слоем той самой вездесущей строительной пыли.

— Закрой дверь, — не оборачиваясь, бросил Орлов. Голос его был глухим, словно простуженным. — Дует.

Алексей повиновался. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Орлов медленно повернулся. В неверном свете камина его лицо казалось высеченным из красного камня. Тяжелый подбородок, мясистый нос, глубокие складки у рта. Он постарел. Власть — тяжелая ноша, но её потеря давит еще сильнее.

В руке он держал тяжелый серебряный кубок.

— Алешка… — он криво усмехнулся, разглядывая гостя с головы до ног. — Князь Вяземский. А ведь я помню, как ты пешком под стол ходил. Твой отец, Петр, любил сажать тебя на плечи и кричать, что ты вырастешь гвардейцем.

— Отец желал мне добра, — осторожно ответил Алексей, оставаясь у порога.

— Добра? — Орлов сделал шаг вперед, шаркая туфлями по ковру. — Твой отец был умным человеком, но гордыня сожрала его раньше, чем тюремная лихорадка. Он забыл, чьей рукой кормится.

Граф подошел к столу, плеснул себе вина, расплескав красную лужу на столешницу. Алексею он не предложил.

— Я видел тебя вчера, — внезапно сменил тон Орлов. Его глаза, заплывшие, с красными прожилками, сузились. — Ты шептался с кем-то в галерее. Кто это был?

— Я не знаю, Ваше Сиятельство. Человек в маске.

— Не ври мне! — рявкнул Орлов, и эхо метнулось под потолок. Он с грохотом опустил кубок на стол. — Это шавка Панина? Или Воронцов подослал своего шпиона? Они думают, что раз Потемкин теперь греет постель Государыни, то старого льва можно пинать?

— Граф, я клянусь честью…

— Честью? — перебил Орлов, подходя вплотную. От него тяжело пахло вином, потом и дорогим табаком. — Нет сейчас чести, мальчик. Есть только страх и выгода. Твой отец тоже говорил о чести. А потом, когда подыхал в каземате, в горячке, всё бормотал про какие-то книги.

Алексей замер. Сердце ухнуло вниз.

— Книги? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал удивленно.

Орлов навис над ним, как скала. Его лицо было так близко, что Алексей видел поры на его носу и бешенство в глазах.

— Энциклопедия, — прошипел граф. — Французская зараза. Твой отец перед смертью бредил. В горячке он орал, что записал «истину».

Алексей молчал, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

— Ты знаешь, что такое «истина» в устах государственного преступника, Алеша? — Орлов криво усмехнулся, но глаза его оставались ледяными. — Это клевета. Гнусная, ядовитая ложь. Петр выдумал сказку. Будто бы я, спаситель Москвы, не чуму давил, а… — он брезгливо поморщился, подбирая слово, — …играл в политику на костях. Понимаешь?

Алексей осторожно кивнул.

— Безумие узника, граф?

— Именно! — Орлов ткнул в него пальцем. Перстень с крупным рубином сверкнул как капля крови. — Безумие. Но у меня много врагов… Они спят и видят, как бы очернить меня перед Императрицей. Если бредни твоего отца — какие-то письма, фальшивые счета, дневники — попадут им в руки, они не станут разбираться, где правда, а где горячка. Они используют это как оружие.

Алексей не отвел взгляда, хотя ноги его дрожали.

— Библиотека отца распродана, граф. Мы живем в нищете. Если там и было что-то, оно давно у букинистов. Я ничего не знаю ни о каких записях.

Орлов буравил его взглядом, пытаясь найти страх или ложь. Он тяжело дышал, раздувая ноздри.

— Не знаешь… — медленно произнес он. — Может быть. Ты выглядишь как испуганный щенок, а не как заговорщик. Но кровь — не вода. Петр был хитрым лисом. Он не мог уйти, не оставив капкан.

Орлов резко оттолкнул Алексея. Тот пошатнулся, но устоял.

Граф вернулся к камину, пнул полено носком туфли. Сноп искр взлетел в дымоход.

— Слушай меня, князь, — сказал он, глядя в огонь. — Сейчас в Петербурге смутное время. Потемкин лезет наверх. На Яике бунт. Императрица нервничает. Ей не нужны старые грехи. Если всплывут бумаги твоего отца…

Граф резко отвернулся и подошел к столу. Дрожащей рукой он плеснул себе еще вина.

— Я не могу этого допустить. Не сейчас, когда Потемкин дышит мне в затылок. Мне нужна чистота. Мне нужна тишина.

Он залпом осушил кубок и с грохотом опустил его на серебряный поднос.

— Я даю тебе три дня, князь. Перерой свой дом. Найди эту «Энциклопедию». Найди все, что царапал твой отец своей дрожащей рукой.

— А если я ничего не найду? — спросил Алексей, стараясь, чтобы голос не выдал его напряжения.

Орлов медленно повернулся. Теперь он выглядел не как пьяница, а как палач, оценивающий шею жертвы.

— Тогда я решу, что ты прячешь эти бумаги. Что ты ждешь цену повыше. А я, Алеша, очень не люблю, когда торгуют моей честью. Твой отец сгнил в каземате. Ты исчезнешь быстрее. И никто — слышишь? — никто не станет искать нищего щенка с Галерной улицы.

Он тяжело оперся руками о стол, нависая над картой империи, а затем медленно поднял глаза на Алексея.

— Три дня. А теперь пошел вон.

В коридоре капитан Толстой ждал его с каменным лицом.

— Ваша шпага, князь.

Алексей принял оружие. Знакомая тяжесть эфеса вернулась в ладонь, но уверенности это не прибавило. Против того, что задумал Орлов, сталь была бессильна. Здесь требовалось иное оружие, которого у Алексея не было: хитрость и отсутствие совести.

— Провожать не буду, — бросил капитан, теряя к гостю всякий интерес. — Дорогу найдете. И помните про срок. Граф не любит, когда опаздывают.

Алексей спустился по черной лестнице, едва чувствуя ступени под ногами. В голове пульсировала одна мысль: «Три дня».

Он снова прошел сквозь строительный хаос первого этажа. Теперь этот недостроенный дворец казался ему не просто зданием, а гигантским надгробием. Надгробием его юности, его спокойной жизни, возможно — его будущему.

Выйдя на улицу, он первым делом вдохнул ледяной воздух. После душного, пропитанного винными парами кабинета Орлова, мороз обжег легкие, прочищая мысли.

Кибитки, в которой его привезли, уже не было. Гвардия сделала свое дело — доставила «посылку» и исчезла. Орлов ясно дал понять: обратно добирайся сам, как простой смертный.

Алексей вышел за ворота стройки на Миллионную улицу. Ветер с Невы бил в лицо, швыряя колючую снежную крупу. Мимо проезжали богатые возки, спешили по делам чиновники, семенили разносчики. Жизнь шла своим чередом, и никому не было дела до молодого человека в потертой шубе, которому только что отмерили три дня жизни.

Он огляделся в поисках наемного извозчика. «Ваньки» — дешевые ямщики на своих крестьянских лошаденках — обычно дежурили на перекрестках.

Но взгляд его зацепился не за сани.

У афишной тумбы, делая вид, что читает объявление, стоял человек в сером суконном армяке. Обычный мещанин или приказчик. Но стоял он слишком неподвижно для такого мороза. И смотрел он не на текст, а поверх него — прямо на ворота Мраморного дворца.

Как только Алексей вышел, «серый» медленно отвернулся и пошел прочь, но не уходя далеко, а словно растворяясь в толпе, держась по ветру.

Алексей почувствовал холодок между лопаток. Это был не орловский стиль. Люди Орлова действовали нагло, как тот капитан. Этот «серый» работал чисто, профессионально. Так работала Тайная экспедиция. Глаза дяди Александра.

— Значит, меня пасут с двух сторон, — прошептал Алексей, поднимая воротник.

Он сделал шаг к перекрестку и тут же заметил вторые сани — простые розвальни, стоявшие чуть поодаль, у угла казарм Павловского полка. Возница в них дремал, надвинув шапку на глаза, но лошадь была не крестьянская — сытая, крепкая, готовая сорваться в галоп. Это были «частники». Люди Орлова.

Кольцо замкнулось.

Один зверь гнал его в капкан, другой — ждал, когда он в этот капкан попадет.

Алексей махнул рукой проезжавшему мимо бородатому мужику на скрипучих санях.

— На Галерную! — крикнул он, прыгая в сено. — Гони, брат, гривенник дам!

Извозчик гикнул, стеганул клячу, и сани рванули вперед. Алексей не оборачивался. Он знал: за ним едут.

Теперь у него не было выбора. Ему придется найти эту проклятую Энциклопедию. Не для Орлова. Для себя. Чтобы понять, какую цену заплатил его отец за правду, и стоит ли эта правда того, чтобы умереть за неё в двадцать два года.

Сани неслись сквозь метель, а Алексей сжимал эфес шпаги так, что побелели пальцы.

ГЛАВА 4. БУКВА «Б»

Дом встретил его тишиной, от которой звенело в ушах.

Алексей вошел в прихожую, сбрасывая с плеч тяжелую, промерзшую шубу. Кузьмич тут же возник из полумрака, принимая одежду трясущимися руками. Старик ничего не спрашивал — он служил слишком долго и знал: если барин вернулся из такого места на своих ногах, это уже благая весть.

Алексей прошел на кухню.

Никита и Семен сидели там же, где он их оставил. Казалось, они даже не шевелились, застыв в ожидании, как фигуры на шахматной доске. Только гора огарков в медном подсвечнике выросла, да воздух стал тяжелым, спертым.

При виде Алексея Никита резко встал, уронив скамью. Его огромная фигура заполнила собой пространство.

— Живой? — выдохнул он.

— Пока да, — Алексей подошел к столу и, не спрашивая разрешения, взял кружку Никиты. В ней была водка. Он сделал большой глоток, чувствуя, как огненная жидкость обжигает горло, выгоняя могильный холод Мраморного дворца. — У нас три дня.

— Три дня на что? — голос Семена сорвался на фальцет. Он вцепился в край стола побелевшими пальцами.

— Чтобы найти то, что спрятал отец. Орлов уверен, что существует некий «компромат». Он назвал это «бредом сумасшедшего» и «клеветой», но я видел его глаза, братцы. У него руки трясутся. Он боится этой «клеветы» до смерти.

Алексей обвел друзей тяжелым взглядом.

— Если мы не принесем ему бумаги через три дня, мы исчезнем. Без следа. Нас просто сотрут, как чернильную кляксу.

Семен закрыл лицо руками.

— Боже милостивый… Я говорил! Я знал! — запричитал он, раскачиваясь. — Это конец. Алексей, нужно идти к нему! Нужно падать в ноги! Сказать, что мы ничего не знаем, что мы готовы служить, что…

— Кому служить, Сеня? — перебил его Никита с мрачным презрением. — Мертвецам не служат. Если Орлов решил нас убрать, он уберет. Свидетели ему не нужны.

Никита повернулся к Алексею, и в его глазах загорелся злой, решительный огонь.

— Слушай меня, Лешка. К черту бумаги. К черту Орлова. У нас есть три дня. Это много. Лошади у нас найдутся. Продадим последние серебряные ложки, купим припасов — и в галоп. На Дон, к казакам. Или в Лифляндию, а оттуда в Пруссию. Мы с саблями управляться умеем, не пропадем. Лучше быть живым разбойником, чем мертвым князем.

Это был соблазнительный план. Бросить всё. Этот холодный, умирающий дом, долги, интриги, страшную тень отца. Просто бежать.

Алексей покачал головой.

— Не выйдет, Никита.

— Почему? Струсил?

— Потому что нас пасут, — жестко ответил Алексей. — Я видел их у дворца. За мной следили двое. Одни — орловские псы. Другие — «серые». Люди Шешковского или моего дядюшки. Они ждут, когда я сделаю ошибку. Побег — это признание вины. Нас перехватят на первой же заставе. Или пристрелят в лесу как беглых каторжников.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь треском догорающей лучины.

— Тогда что? — тихо спросил Семен, глядя на Алексея с надеждой обреченного. — Что нам делать?

Алексей сел на скамью и потер виски.

— Человек в маске на балу… Он сказал: «Ищи том „Б“ Энциклопедии». Орлов сегодня потребовал найти бумаги и сам проговорился, что отец бредил Энциклопедией.

Он поднял глаза на друзей.

— Это не совпадение. Отец действительно что-то оставил. И это «что-то» спрятано здесь, в этом доме. В книгах, которые Никита не дал продать.

— В библиотеке? — Никита нахмурился. — Но мы же перетряхивали эти книги сто раз, когда искали, что заложить ростовщику. Там ничего нет. Пусто.

— Мы смотрели на книги как на товар, — сказал Алексей, чувствуя, как в нем просыпается азарт охотника. Страх уходил, уступая место холодному расчету. — А отец смотрел на них как на тайник. Орлов сказал, что это «клевета». Значит, отец записал правду. Я должен знать, за что убили моего отца. Я не отдам эти бумаги Орлову, пока не прочитаю их.

— А потом? — спросил Семен.

— А потом будет видно. Может, эта правда стоит того, чтобы ею торговаться. Или того, чтобы за неё драться.

Алексей встал.

— Никита, неси лампу. Семен, бери инструмент — нож, щипцы, все, что найдешь. Мы идем в библиотеку. И мы вскроем этот том, даже если придется разобрать его по буквам.

Библиотека встретила их могильным холодом. Это помещение, выходящее окнами в глухой двор-колодец, не протапливали с начала зимы.

Алексей шел первым. За ним, высоко подняв масляную лампу, ступал Никита. Колеблющийся свет выхватывал из темноты ряды высоких дубовых шкафов. Книги стояли в них плотными рядами, как солдаты в строю — молчаливые, покрытые пылью, забытые.

Здесь пахло старой бумагой, кожей переплетов и мышиным пометом. Запах мертвого знания.

— Какой шкаф? — шепотом спросил Семен. Он жался к Никите, пугливо озираясь на темные углы, где плясали тени.

— Французский, у окна, — ответил Алексей. Пароль изо рта превращался в белесое облако.

Они подошли к массивному шкафу красного дерева. За мутным стеклом тускло поблескивали золотые тиснения корешков. Гордость отца. Полное собрание «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремёсел» Дидро и Д’Аламбера. Тридцать пять томов человеческой мудрости, которая не спасла своего владельца от каземата.

Алексей открыл дверцу. Петли жалобно скрипнули, нарушая тишину.

— Том второй, — пробормотал он, водя пальцем по корешкам. — «B». B — Céosimige. Вот он.

Он потянул книгу на себя. Том был тяжелым, массивным. Кожа переплета, когда-то нежно-кремовая, теперь потемнела от времени.

Алексей положил книгу на стол, который Никита тут же осветил лампой. Три пары глаз уставились на обложку.

— Ну и? — прогудел Никита. — Книга как книга. Трясти будем?

Алексей осторожно открыл том. Страницы зашуршали, пахнуло сухой типографской краской. Гравюры, схемы, таблицы… Текст, прославляющий Разум.

— Просто трясти нельзя, — сказал Алексей. — Отец не стал бы просто вкладывать письмо между страниц. Это первое, где ищут. Тайник должен быть частью книги.

Семен, который до этого дрожал от страха, вдруг подался вперед. Его профессиональный взгляд переписчика, привыкший искать кляксы и подчистки, зацепился за деталь, невидимую для остальных.

— Постойте, — он протянул тонкую руку с чернильным пятном на пальце. — Посвети ближе, Никита.

Он коснулся внутренней стороны передней крышки переплета — форзаца, оклеенного плотной мраморной бумагой.

— Видите? — прошептал Семен, проводя ногтем по самому краю, у корешка.

— Что? — не понял Никита.

— Клей. Французские переплетчики работают чисто. У них бумага лежит как влитая. А здесь… — Семен надавил на бумагу, и она едва заметно спружинила. — Здесь бугрится. Совсем чуть-чуть. Словно переклеивали заново. И клей другой… Грубее.

Алексей провел ладонью по форзацу. Под пальцами действительно чувствовалась крохотная, почти незаметная неровность. Будто под кожей книги вздулась вена.

— Никита, нож, — скомандовал Алексей.

Баратынский достал из сапога засапожный нож — узкий, острый как бритва. Рукоять была теплой от его тела.

Алексей взял нож. Рука его на мгновение замерла над книгой. Ему казалось, что он заносит скальпель над телом отца. Портить такую вещь было варварством, но иного пути не было.

— С Богом, — выдохнул он.

Острие ножа вошло в бумагу форзаца с сухим, режущим звуком шррр. Алексей вел лезвие аккуратно, вдоль самого края, стараясь не повредить картон основания.

Семен перестал дышать. Никита опустил лампу ниже, и тени вокруг них сгустились, наблюдая за операцией.

Алексей поддел край мраморной бумаги и медленно потянул. Старый клей поддался с треском. Бумага отслоилась.

Под ней, в специально вырезанном в картоне углублении — плоском тайнике, искусно замаскированном под толщину крышки, — лежал сложенный вчетверо лист.

Это была не плотная гербовая бумага, а тончайшая папиросная, почти прозрачная. Такая занимает минимум места и сгорает от одной искры за долю секунды.

Алексей отложил нож и двумя пальцами, словно держал крыло бабочки, извлек лист из тайника.

— Нашли… — выдохнул Никита, и в его голосе прозвучало не торжество, а мрачное понимание того, что теперь пути назад действительно нет.

Алексей развернул лист. Бумага тихо хрустнула.

Текст был написан бисерным, убористым почерком отца. Чернила местами выцвели, но читались ясно. Это было не завещание. Это была карта минного поля.

Алексей поднес тонкий, как крыло стрекозы, лист к свету лампы. Буквы плясали перед глазами, но почерк был твердым. Отец писал это не в горячке, как утверждал Орлов. Он писал это с холодной ясностью человека, который знает, что обречен.

— Читай вслух, — хрипло попросил Никита, нервно потирая рукоять ножа.

Алексей сглотнул ком в горле и начал читать. Голос его звучал глухо в заставленной книгами комнате.

«Алеша,

Если ты держишь в руках это письмо, значит, мои худшие опасения сбылись, и Григорий Орлов решил, что мертвый я ему полезнее живого. Не верь ни единому его слову. Он скажет, что я безумен. Он скажет, что я предатель. Но правда в том, что он боится.

Я не могу доверить бумаге то, что знаю. Бумага горит, а письма перехватывают. Но я спрятал доказательства. Они надежно укрыты там, где никто из сыщиков Шешковского не догадается искать — в святом месте, охраняемом грешниками.

Ключ к тайнику — не вещь. Ключ — это человек.

Её зовут Анастасия. Она была никем, когда я нашел её, но теперь она хранит судьбу Империи. Я научил её «Молитве». Это не обращение к Богу, Алеша. Это шифр. Только она знает, где лежат документы и как их прочесть.

Найди её. Она находится в «Доме Молчания» на Фонтанке. Спроси мадам Жюли. Скажи, что ты пришел послушать «Молитву».

Поспеши. Орлов не остановится, пока не уничтожит всё, что связывает его с Москвой 1771 года. Спаси Анастасию, и ты спасешь мою честь.

Твой отец, Петр».

Алексей опустил письмо. Рука его дрожала.

— Анастасия… — прошептал он. — Кто это? Крепостная? Любовница?

— «Дом Молчания»… — голос Никиты прозвучал странно. Тяжело, с оттенком отвращения, смешанного с уважением к опасности. — Вот дерьмо.

Алексей резко обернулся к другу. Никита стоял, глядя в темноту, и на его широком лице застыла гримаса.

— Ты знаешь это место?

Никита сплюнул на пол, забыв, что находится в библиотеке.

— Весь Петербург знает, но никто не говорит вслух. На то он и «Дом Молчания», Лешка. Это не просто бордель. Это… псарня для вельмож.

Он шагнул в круг света, нависая над столом.

— Туда не ходят за простыми утехами. Туда едут те, кому наскучили обычные девки. Графы, министры, иностранные послы… Там исполняют такие прихоти, от которых даже у портовых шлюх волосы дыбом встанут. Там все скрыто масками. Клиенты не видят лиц девушек, девушки не знают имен клиентов. Полная анонимность. И полная власть.

— И отец спрятал своего свидетеля… там? — Алексей не мог поверить. Его отец, образец дворянской чести, и элитный притон?

— Лучшего места не найти, — вдруг подал голос Семен. Он уже оправился от первого испуга и теперь его ум, привыкший к интригам, заработал. — Подумайте сами. Закрытое заведение. Охрана лучше, чем в банке. Посторонних не пускают. Девушки там — живой товар, бесправный и немой. Никто не будет искать государственные секреты среди шелков и разврата. Это гениально. И чудовищно.

— «Охрана лучше, чем в банке», говоришь? — Никита усмехнулся, но глаза его остались холодными. — Там на входе стоят бывшие гренадеры, которых выгнали из полков за безумную жестокость. А внутри… Мадам Жюли держит этот дом в ежовых рукавицах. Если мы сунемся туда и начнем требовать какую-то Анастасию, нас просто зарежут на заднем дворе и сбросят в Фонтанку. И никто не пикнет.

Алексей аккуратно сложил письмо отца и спрятал его за отворот камзола, ближе к сердцу.

— Значит, мы не будем требовать, — твердо сказал он. — Мы пойдем туда как клиенты.

Никита присвистнул.

— У нас денег нет даже на овес лошадям, князь. А вход в «Дом Молчания» стоит столько, сколько наш дом целиком.

— Мы продадим матушкины серьги. Те, что остались. И мои дуэльные пистолеты, — Алексей посмотрел на Никиту прямым, жестким взглядом. В нем проснулась та самая «вяземская порода», о которой говорил Орлов. — Мы найдем деньги. И мы вытащим эту девушку. Потому что она — единственная ниточка к правде. И потому что отец просил спасти её.

Он задул лампу. Темнота мгновенно поглотила библиотеку, но теперь в этой темноте у них была цель.

— Завтра, — голос Алексея прозвучал в темноте как приказ. — Завтра ночью мы идем в «Дом Молчания». Готовьте парадное платье, господа. Мы идем на маскарад.

ГЛАВА 5. ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ

Решение было принято, но за смелость нужно было платить. И платить звонкой монетой. Вход в «Дом Молчания» стоил дорого — цена анонимности и порока в Петербурге всегда была высока.

Алексей поднялся в свою спальню. Здесь было так же холодно, как и во всем доме. Он подошел к старому комоду орехового дерева, выдвинул верхний ящик и достал маленькую шкатулку, обитую вытертым бархатом.

Внутри, на пожелтевшей атласной подушечке, лежали они. Серьги с сапфирами.

Последнее, что осталось от матери. Он помнил, как она надевала их на Рождественский бал десять лет назад. Сапфиры сияли в свете свечей, как кусочки вечной мерзлоты, и мать смеялась, откидывая голову… Теперь матери нет. Отца убили. А фамильные драгоценности пойдут на оплату входа в элитный бордель.

Горькая усмешка исказила губы Алексея. Если бы матушка знала, на что пойдут её любимые камни, она бы, наверное, перекрестилась в гробу. Но иного выхода не было. Мертвым драгоценности не нужны, а живым они могут купить шанс на спасение.

Он сжал холодный металл в кулаке и вернулся на кухню.

Никита уже ждал его. Он сидел у стола, мрачно разглядывая свою левую руку. На мизинце у него сидел массивный золотой перстень с грубо ограненным сердоликом.

— Трофей, — буркнул Никита, заметив взгляд Алексея. — Снял с янычара под Кагулом. Думал, на старости лет пропью или внукам оставлю.

Он с усилием стянул кольцо с пальца. Сустав хрустнул. Никита взвесил золото на ладони, словно прощаясь, и с глухим стуком бросил его на стол.

— Бери. Золото хорошее, турецкое, высокой пробы. Шлезингер должен дать нормальную цену, если не совсем совесть потерял.

Алексей положил рядом серьги. Синие камни сверкнули рядом с темным золотом перстня. Жалкая кучка сокровищ на грубом деревянном столе. Обломки кораблекрушения рода Вяземских.

Семен стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Он шарил по карманам своего потертого сюртука, выворачивая их, но там была лишь пыль и засохшие крошки табака.

— У меня… ничего нет, — прошептал он, опустив глаза. Его голос дрожал от унижения. — Только часы, но они медные, ломбард их не возьмет… Простите, братцы.

— Брось, Сеня, — Алексей накрыл его плечо рукой. — Твоя голова стоит дороже золота. Ты письмо нашел? Нашел. А деньги — это навоз. Сегодня нет, завтра есть.

Он сгреб драгоценности в кожаный кошель и затянул шнурок.

— Ну, с Богом. Идем к Шлезингеру. Он держит лавку у Сенной. Место гнилое, но он лишних вопросов не задает.

Никита накинул на плечи тяжелый тулуп, проверил, легко ли выходит нож из ножен, и надвинул шапку на глаза.

— Гнилое место — это хорошо, — усмехнулся он, но улыбка не коснулась глаз. — В гнилых местах проще прятаться.

Они вышли в ночь. Ветер с Невы ударил в лица, швыряя пригоршни снега. Галерная улица была пуста и черна, лишь вдалеке тускло мигал фонарь, раскачиваясь на ветру, словно маятник, отсчитывающий их последние часы спокойствия.

Лавка Карла Шлезингера ютилась в подвале каменного дома недалеко от Сенной площади. Здесь Петербург терял свой имперский лоск. Здесь пахло гнилой капустой, дешевым табаком и конским навозом.

Над дверью скрипела ржавая вывеска — три золотых шара, символ ростовщиков, но позолота давно облезла, и шары напоминали гнилые яблоки.

Алексей толкнул дверь. Звякнул колокольчик — надтреснутый, дребезжащий звук.

Внутри было тепло и невыносимо душно. Воздух здесь казался густым, как кисель. Он пах пылью, старой меховой одеждой, нафталином и тем особым, кисловатым запахом человеческого несчастья, который всегда витает там, где люди расстаются с последним.

За высокой конторкой, отгороженной от посетителей железной решеткой, сидел сам Шлезингер. Сухопарый старик в ермолке, с лицом, похожим на печеное яблоко. Его пальцы, желтые от табака, перебирали какие-то расписки.

— Мы закрыты, господа, — проскрипел он, не поднимая головы. — Приходите завтра.

— Нам нужны деньги сегодня, Карл Адамович, — Алексей подошел к решетке и положил на прилавок кожаный кошель. — И вы не захотите упустить этот товар.

Шлезингер поднял глаза. Увидев богатую (хоть и потертую) шубу Алексея и, главное, огромную фигуру Никиты, маячившую у двери, он поправил очки.

— Князь Вяземский… — протянул он. В его голосе не было почтения, только констатация факта. Ростовщики знали о падении родов раньше, чем об этом объявляли в газетах. — Давненько не заходили. Что на этот раз? Столовое серебро?

Алексей молча высыпал содержимое кошеля на черный бархат прилавка.

Серьги вспыхнули синим огнем в свете масляной лампы. Тяжелый золотой перстень глухо стукнул о дерево.

Глаза ростовщика жадно блеснули, но он тут же напустил на себя равнодушный вид. Он вставил в глаз ювелирную лупу и взял одну из серег.

— Камни старой огранки… — забормотал он, вертя сапфир под светом. — Сейчас такое не носят, князь. Грубая работа. И чистота камня… Видите это помутнение? Это «молоко». Снижает цену вдвое.

— Не ври, иуда, — прорычал Никита от двери. — Это чистейшие камни. Матушка князя их в Париже заказывала.

— В Париже тоже умеют обманывать, молодой человек, — парировал Шлезингер, не глядя на него. — А золото в перстне… Турецкое? Низкая проба. Много меди.

Он бросил перстень на весы. Чаша со стуком опустилась.

— Я могу дать вам сто рублей. Ассигнациями. И то, только из уважения к памяти вашего батюшка.

— Двести, — твердо сказал Алексей. — Золотом.

Шлезингер рассмеялся. Сухим, каркающим смехом.

— Двести золотом? Князь, вы, верно, шутите. В городе кризис. Никто не покупает цацки, когда Пугачев идет на Москву. Все берегут монету. Сто двадцать ассигнациями. Это мое последнее слово.

Никита шагнул к решетке. Половицы жалобно скрипнули под его весом. Он взялся рукой за железные прутья.

— Слышь, ты, кровосос… — начал он угрожающе.

Но Алексей перехватил его взгляд. Он смотрел не на ростовщика. Он смотрел в окно — узкую, грязную бойницу под самым потолком, выходящую на улицу.

Там, в свете уличного фонаря, мелькнула тень. Человек остановился напротив лавки, делая вид, что закуривает трубку. Тот самый серый армяк.

Слежка. Они не отставали ни на шаг.

Времени торговаться не было. Если они задержатся здесь, «серые» могут решить, что они что-то замышляют, и вызвать подмогу. Или, что хуже, к слежке присоединятся люди Орлова, которые не будут стоять на улице.

— Сто пятьдесят, — быстро сказал Алексей. — И мы уходим. Прямо сейчас.

Шлезингер почувствовал перемену в настроении клиента. Спешка продавца — лучшая прибыль для покупателя.

— Сто тридцать, — отрезал он, открывая кассу. — И ни копейкой больше.

Алексей стиснул зубы. Это был грабеж. Эти серьги стоили минимум пятьсот. Но выбор был простым: гордость или жизнь.

— По рукам.

Шлезингер споро отсчитал деньги — пачку потрепанных ассигнаций и горсть серебра. Алексей сгреб их, не пересчитывая.

— Пошли, — бросил он Никите.

— Но, Лешка, это же… — начал было Никита, возмущенный ценой.

— Пошли! — рявкнул Алексей, толкая друга к выходу.

Они вывалились на морозную улицу. Человек в сером армяке тут же отпрянул в тень подворотни, но Алексей успел заметить движение.

— Нас пасут? — тихо спросил Никита, мгновенно подобравшись. Его рука скользнула под полу тулупа, к рукояти ножа.

— Да. Идем дворами, — шепнул Алексей. — Нужно срезать угол через Коломну. Попробуем сбросить хвост.

Они свернули в темный, узкий проход между домами, где сугробы были по пояс, а тишина звенела напряжением. Алексей чувствовал тяжесть денег в кармане. Жалкие сто тридцать рублей. Цена чести рода Вяземских.

Они шли быстро, стараясь держаться тени. Впереди замаячили массивные кирпичные стены складов Новой Голландии. Гигантская арка, перекинутая через канал, выглядела как пасть чудовища.

— Держитесь ближе, — скомандовал Алексей. Он покрепче сжал рукоять шпаги; холодный металл холодил ладонь даже сквозь перчатку.

Здесь, среди штабелей корабельного леса, укрытых брезентом и снегом, было идеальное место для засады. Они свернули за угол, в узкий проход между каналом и кирпичной стеной пакгауза. Ветер здесь завывал особенно жутко, заглушая всё, и именно поэтому они не услышали, как из снежной пелены отделились четыре фигуры.

Они появились не сзади, а сбоку — вынырнули из-за штабелей промороженных досок, словно ожившие куски тьмы. Четверо. Ни слова, ни крика «Стой!». Только тяжелое, сиплое дыхание и свист рассекаемого воздуха.

— Берегись! — рявкнул Никита.

Он успел среагировать первым. Огромная фигура в тулупе, замахнувшаяся дубиной, метила Алексею в затылок, но Баратынский принял удар на себя. Он подставил плечо, глухо рыкнув от боли, и тут же, не давая врагу опомниться, врезал ему кулаком в лицо. Хрустнули хрящи, нападавший отлетел в сугроб, но трое других уже сомкнули кольцо.

Алексей действовал на рефлексах. Рука сама рванула эфес. Сталь со змеиным шелестом покинула ножны.

— En garde! — вырвалось у него машинально, как на уроке у мсье Бопре.

Он встал в позицию: ноги согнуты, корпус в профиль, острие направлено в грудь ближайшего громилы. Это был красивый, отточенный жест.

И абсолютно бесполезный.

Громила в овчинном тулупе даже не замедлился. Он просто пошел на клинок буром. Алексей сделал выпад — быстрый, точный укол в грудь. Шпага, рассчитанная на дуэли с людьми в камзолах, ударила в толстую, дубленую овчину, пробила верхний слой, но завязла в свалявшейся шерсти и плотной одежде под ней.

Противник лишь хмыкнул и с размаху ударил Алексея по руке коротким, тяжелым кистенем — гирькой на ремне.

Боль была такой, будто кости предплечья раздробили в муку. Пальцы самопроизвольно разжались. Изящная тульская шпага, гордость дворянина, отлетела в сторону и исчезла в грязном снегу.

— Кончай щенка! — прохрипел громила.

Удар сапогом в живот опрокинул Алексея навзничь. Мир перевернулся. Небо, затянутое метелью, исчезло, заслоненное широкой спиной в тулупе. Нападавший навалился сверху всей массой, вдавливая Вяземского в ледяную жижу.

Алексей задыхался. Тяжесть тела врага выдавливала из легких остатки воздуха. В лицо пахнуло смесью чеснока, перегара и гнилых зубов — смрад, от которого к горлу подступила тошнота.

— Не дергайся, барин, — прошептал бандит, доставая из-за голенища нож. — Чик — и ты на небесах.

Лезвие — грубое, широкое, заточенное как бритва — начало опускаться к горлу Алексея.

Вяземский не думал. Страх исчез, уступив место животному ужасу, который будит в человеке зверя. Он вцепился обеими руками в запястье врага, пытаясь удержать нож. Сталь дрожала в дюйме от его кадыка. Капля слюны изо рта бандита упала Алексею на щеку.

Силы были неравны. Громила был тяжелее и сильнее. Нож медленно, неумолимо опускался.

В этот момент Алексей увидел глаза своего убийцы. Маленькие, водянистые, совершенно пустые. Глаза мясника, который режет свинью.

Ярость вспыхнула в Алексее белым огнем. Он извернулся ужом, ударил коленом нападавшего в пах, но попал в жесткую полу тулупа. Бандит лишь зарычал, перенося вес тела вперед, чтобы задавить жертву.

Алексей рванул кисть врага на себя и в сторону, используя инерцию его же веса. Нож чиркнул по воротнику камзола, разрезая ткань, но не кожу. Рука бандита соскользнула, ударившись костяшками о лед. Пальцы разжались.

Нож упал на грудь Алексея.

Вяземский схватил рукоять. Она была теплой, скользкой от пота врага.

Бандит, поняв ошибку, попытался вцепиться Алексею в горло голыми руками.

Алексей ударил.

Не так, как учили фехтовальщики. Не изящным уколом. Он ударил снизу вверх, коротко, тычком, вложив в этот удар всё отчаяние, всю ненависть к этому смрадному туловищу, которое пыталось отнять у него жизнь.

Лезвие вошло в левый глаз нападавшего.

Алексей почувствовал, как сталь прорывает веко, как с влажным, чпокающим звуком лопается глазное яблоко, выпуская теплую студенистую жидкость. Нож прошел глубже, скрежеща о кость глазницы, и увяз в мозгу.

Бандит застыл. Его руки, сжимавшие горло Алексея, вдруг ослабли, превратились в плети. Из горла вырвался звук — не крик, а булькающий свист, словно из пробитого бурдюка выходил воздух.

Кровь и стекловидное тело хлынули на перчатку Алексея — горячие, густые, липкие.

Тело на нем обмякло, став тяжелым мешком с костями.

Алексей с рычанием спихнул с себя мертвеца. Он откатился в сторону, жадно глотая ледяной воздух. Его трясло. Он посмотрел на свою правую руку. В неверном свете луны, пробившейся сквозь тучи, перчатка казалась черной от крови. В руке он все еще сжимал нож.

Рядом слышалась возня и глухие удары. Никита, рыча как медведь, добивал кого-то головой о кирпичную стену склада.

Алексей поднялся на колени. Его мутило. Перед глазами все еще стояло тошнотворное видение: рукоять ножа, торчащая из глазницы.

Он убил. Впервые. Не на войне или на дуэли, не по правилам чести. Он зарезал человека как скотину в подворотне.

— Алеша! — голос Никиты прозвучал откуда-то издалека. — Ты цел?

Алексей попытался ответить, но вместо слов его согнуло пополам, и его вырвало желчью на чистый, только что выпавший снег.

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Оставшиеся двое нападавших, увидев, как их вожак рухнул в снег с ножом в глазу, а второй, хрипя, отползает прочь по снегу, не стали испытывать судьбу. Они растворились в метели, бросив своих, как крысы бросают тонущий корабль.

Наступила тишина. Только ветер выл в кирпичных арках складов да сипло, со свистом дышал Никита.

Баратынский сплюнул густую, темную слюну на снег. Его лицо было разбито — губа рассечена, под глазом наливался лиловый кровоподтек, но он стоял на ногах прочно. Он подошел к Алексею, который все еще стоял на коленях, глядя на свои руки.

— Вставай, Алеша. — Голос Никиты был хриплым, деловитым. В нем не осталось ни капли куража. — Некогда рассиживаться. Караул может быть рядом.

Алексей с трудом поднялся. Ноги не слушались, колени дрожали мелкой, противной дрожью. Он вытер окровавленную перчатку о полу тулупа мертвеца — жест, который час назад показался бы ему чудовищным, но сейчас был просто необходимостью.

Никита тем временем быстро, сноровисто обыскивал труп. Он распахнул тулуп, ощупал карманы, проверил голенища сапог.

— Пусто, — сплюнул он. — Ни денег, ни кисета. Чистая работа.

— Кто они? — голос Алексея сорвался на шепот.

— Не грабители, это точно. — Никита пнул сапог мертвеца. — Глянь на обувь. Казенные сапоги, подбитые гвоздями. Армейские, но старые. Это отставники, Алеша. Или беглые солдаты, которых нанимают для грязной работы, когда не хотят марать мундир.

Алексей посмотрел на неподвижное тело, на кровавую кашу вместо глаза. Он понял: назад пути нет. Сегодня он перестал быть жертвой. Он стал убийцей.

— Идем домой, — сказал он. — Нам нужно смыть кровь. И готовиться к походу.

ГЛАВА 6. КАБИНЕТ С ИКОНАМИ

Семен Уваров не спал всю ночь.

Он сидел на кухне, сжавшись в комок на лавке, и смотрел на таз с водой. Вода была розовой. В ней плавали лоскуты льняной ткани, ставшие бурыми от свернувшейся крови.

За стеной, в комнатах, спали Алексей и Никита. Сквозь приоткрытую дверь доносился тяжелый, прерывистый храп Баратынского и тихие стоны Алексея, которого мучили кошмары.

Они вернулись под утро. Грязные, пахнущие потом и смертью. У Алексея тряслись руки так, что он не мог развязать шейный платок. У Никиты лицо превратилось в лиловую маску. Они ничего не объясняли, только попросили воды и тряпок. Но Семен и так все понял.

Он увидел нож, который Никита бросил на стол. На лезвии засохла чужая жизнь.

— Убийцы, — прошептал Семен, обхватив себя руками за плечи. Его знобило. — Они убили человека.

Страх ледяной змеей свернулся в животе. До вчерашнего дня это была игра. Опасная, но романтичная игра в «оппозицию», в тайны мадридского двора. Но теперь… Убийство — это каторга. Это клеймо. Если их схватят, никто не посмотрит на древность рода. Их лишат дворянства, вырвут ноздри и погонят в кандалах в Нерчинск.

И его, Семена, погонят вместе с ними. Как пособника.

Он посмотрел на дверь, ведущую на улицу. Может, сбежать? Прямо сейчас, пока они спят? Уйти, раствориться в утреннем тумане, уехать к тетке в Вологду…

В дверь постучали.

Семен подпрыгнул на месте, чуть не опрокинув таз. Стук был тихим, деликатным. Так стучат не жандармы, выбивающие двери, и не кредиторы. Так стучит гость, который знает, что его ждут. Или смерть.

Семен замер, не дыша. Стук повторился. Три коротких, сухих удара костяшками пальцев.

Если он не откроет, они будут стучать громче. Разбудят Никиту. Никита схватится за пистолет… И тогда их всех положат прямо здесь, на кухне.

Семен на ватных ногах подошел к двери. Дрожащими пальцами отодвинул засов.

На пороге стоял человек в сером суконном сюртуке без знаков отличия. Обычное, незапоминающееся лицо, водянистые глаза. За его спиной, в серой мгле рассвета, угадывались силуэты двух солдат, но они не подходили к крыльцу, сливаясь с туманом.

— Семен Ильич Уваров? — голос человека был мягким, вкрадчивым.

— Д-да… — зубы Семена выбивали дробь.

— Одевайтесь, голубчик. Вас ждут.

— Кто? — глупо спросил Семен, хотя уже знал ответ.

— Степан Иванович Шешковский, — человек в сером улыбнулся одними губами, но глаза остались мертвыми. — Чай кушать изволят. Желают с вами побеседовать. По душам.

Семен оглянулся на дверь в комнаты друзей. Там, в тепле, спали люди, с которыми он делил хлеб. Если он уйдет сейчас, он предаст их. Он должен крикнуть. Разбудить Никиту.

Человек в сером проследил за его взглядом и покачал головой.

— Не надо шуметь, Семен Ильич. Зачем будить уставших людей? Мы ведь просто поговорим. Тихо, по-семейному. Если будете благоразумны — к обеду вернетесь. А поднимете шум… — он не договорил, но его взгляд скользнул по шее Семена, словно примеряя пеньковый галстук.

Семен сглотнул. Инстинкт самосохранения, подлый и липкий, затопил сознание.

— Я… Я сейчас. Только пальто возьму.

Он на цыпочках, стараясь, чтобы половицы не скрипнули, снял с крючка свое драповое пальто. Надел шляпу.

— Вот и славно, — кивнул «серый». — Прошу в возок.

Семен переступил порог. Холодный утренний воздух ударил в лицо, но ему не стало легче. Он садился в закрытые сани, чувствуя себя так, словно ложится в гроб.

Сани тронулись мягко, без рывка. Дом на Галерной остался позади, погруженный в сон. Семен не знал, вернется ли он туда. Но он точно знал, что тот Семен Уваров, который мечтал о славе и чести, умер в ту минуту, когда беззвучно закрыл за собой дверь, оставив друзей спать.

Кибитка катилась по петербургским улицам мягко, почти бесшумно. Полозья скользили по свежему снегу, скрывая направление. Окна были плотно занавешены войлоком, погружая пассажира в душную, ватную тьму.

Семен сидел, вцепившись потными руками в колени. Его укачивало. В темноте он потерял счет времени и пространству. Ему казалось, что его везут на край света, хотя рассудок подсказывал: путь лежит в Петропавловскую крепость. В самое сердце каменного острова, откуда редко возвращаются прежними.

Снаружи доносились приглушенные звуки пробуждающегося города: крики разносчиков, звон церковных колоколов к заутрене, стук копыт. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к тому, что один маленький чиновник исчез из неё навсегда.

Внезапно звуки изменились. Копыта гулко застучали по деревянному настилу моста. Иоанновский мост? Затем — тяжелый, давящий эхо каменной арки ворот. И тишина. Та особенная, мертвая тишина, которая бывает только внутри крепостных стен.

Кибитка остановилась. Дверца распахнулась, впуская серый, промозглый свет.

— Приехали, — буднично сообщил «серый» спутник.

Семен выбрался наружу. Ноги его подгибались, как у тряпичной куклы.

Они стояли во дворе Комендантского дома. Желтые стены, строгие линии, решетки на окнах первого этажа. Здесь не было виселиц или плах. Все выглядело пугающе казенно, благопристойно. Административное здание, где смерть оформляли по всем правилам делопроизводства.

Конвойный молча указал на дверь.

Внутри пахло не сыростью и не кровью, как представлял себе Семен, начитавшись французских романов. Пахло сургучом, дешевым чернильным орешком, пылью и… страхом. Это был кислый, застарелый запах, который не могли выветрить никакие сквозняки. Он въелся в деревянные панели стен, в сукно зеленого стола в приемной, в скрипучие половицы.

— Ожидайте здесь, — сказал человек в сером и исчез за высокой дубовой дверью.

Семен остался один в приемной.

Комната была пуста, если не считать писаря, сидевшего в углу. Тот скрипел пером с монотонностью механизма, даже не подняв головы на вошедшего.

Семен опустился на жесткую лавку у стены.

Началась пытка временем.

Прошло десять минут. Двадцать. Час.

Тишина звенела в ушах. Только скрип-скрип пера. Этот звук сводил с ума. Он напоминал звук затачиваемого ножа.

Мысли Семена метались, как крысы в бочке. Он перебирал в памяти все свои грехи. Переписанные эпиграммы на Потемкина? Карточные долги? Ночные разговоры на кухне о том, что «Императрица — узурпаторша»?

А вчерашняя кровь… Господи, они ведь знают. Они всё знают.

Ему стало жарко. Он расстегнул воротник, но воздух не шел в горло.

В воображении он уже видел себя в кандалах, идущим по Владимирскому тракту. С вырванными ноздрями. Без имени.

«Я все скажу, — пульсировало в висках. — Я все объясню. Я не убивал. Это Никита. Это бешеный Баратынский. А Алексей… он втянул нас. Я жертва. Я просто свидетель».

Он репетировал оправдательную речь, подбирал слова, но они рассыпались в прах от одного взгляда на дубовую дверь.

Внезапно дверь открылась.

Семен вскочил, комкая в руках шляпу.

Из кабинета вышел офицер. Гвардеец, красавец, в расшитом золотом кафтане. Но шел он странно — глядя перед собой остекленевшим взглядом, словно слепой. Его лицо было серым, губы тряслись. Он прошел мимо Семена, даже не заметив его, задевая плечом косяк.

В руке офицер сжимал какой-то лист бумаги. Пальцы его были перепачканы чернилами, будто он подписывал что-то в спешке и в бреду.

Писарь в углу даже не прервал работы.

Семен проводил офицера взглядом. Если Тайная экспедиция ломает гвардейцев, людей чести и шпаги, то что она сделает с ним, маленьким титулярным советником?

Дверь снова приоткрылась. На пороге возник давешний «серый».

— Уваров. Пожалуйте.

Семен сделал шаг. Ноги налились свинцом. Ему казалось, что он идет на эшафот. Но эшафот был бы милосерднее — там рубят голову сразу. А здесь будут вынимать душу по частям.

Он переступил порог. Дверь за ним закрылась с мягким, плотным щелчком, отрезая путь назад.

Семен ожидал увидеть подвал с дыбой, но попал в келью.

Кабинет Степана Ивановича Шешковского был небольшим, чисто выбеленным и тихим. В красном углу, затепленная неугасимой лампадой, мерцала темным золотом старинная икона Спаса Нерукотворного. Пахло здесь не кровью, а ладаном, пчелиным воском, дорогой бумагой и… крыжовенным вареньем..

Сам хозяин кабинета сидел за огромным письменным столом, на котором царил идеальный, почти пугающий порядок: стопки папок, перевязанные тесьмой, очиненные перья, Библия в кожаном переплете.

Шешковский оказался маленьким, сухоньким старичком лет шестидесяти. На нем был простой коричневый сюртук без орденов. Лицо его — мягкое, с намечающимися брылями, чисто выбритое — могло бы принадлежать доброму сельскому дьячку, если бы не глаза. Глаза были серыми, неподвижными и абсолютно пустыми.

— Сейчас, сейчас, голубчик… — пробормотал Шешковский, макая гусиное перо в чернильницу. — Допишу резолюцию по делу корнета Савельева… Экий шалопай, право слово. Болтал лишнее в трактире. Теперь вот поедет в Нерчинск, проветриться.

Перо скрипело по бумаге. Шкряб-шкряб. Шкряб-шкряб. Этот звук был единственным в комнате, кроме тиканья огромных напольных часов с маятником.

Семен стоял, не смея пошевелиться. Пот катился по спине струйкой. Ноги затекли, руки дрожали, но он боялся даже переступить с ноги на ногу, чтобы не скрипнуть половицей.

Минута. Две. Пять. Шешковский писал медленно, каллиграфическим почерком, выводя каждую букву с любовью. Он словно забыл о присутствии Семена. И это игнорирование было пыткой. Семен чувствовал, как его воля, и так хрупкая, рассыпается в прах под этим монотонным скрипом.

Он уже был готов упасть на колени, закричать, признаться во всем, лишь бы этот маленький человек обратил на него внимание.

Наконец, Шешковский поставил точку. Посыпал лист мелким песком, сдул его (песчинки зашуршали по сукну) и аккуратно отложил бумагу в сторону.

Только тогда он поднял глаза. Глаза были серыми, водянистыми и абсолютно, пугающе спокойными. В них не было злобы. В них было бездонное, холодное любопытство энтомолога, разглядывающего жука на булавке.

— Ну, здравствуй, Семен Ильич, — голос Шешковского был мягким, вкрадчивым, словно обволакивающим паутиной. — Что же ты стоишь, как сирота казанская? Присаживайся. Чаю хочешь? С вареньем?

Он кивнул на пустой стул перед столом. Рядом дымилась фарфоровая чашка на блюдце и стояла хрустальная вазочка с изумрудным крыжовенным вареньем.

Семен на ватных ногах подошел и рухнул на стул. Горло пересохло так, что он не мог выдавить ни звука.

— Н-нет… спасибо, ваше высокородие… — просипел он.

— Ну, как знаешь. А я побалуюсь. Сладость, она уму полезна. — Шешковский зачерпнул ложечкой варенье, отправил в рот и блаженно зажмурился. — Ммм… Сами варим, в имении. Матушка моя покойная рецепт оставила. Кстати, как твоя матушка, Сеня? Марфа Игнатьевна, кажется? Здоровье не шалит?

Семен вцепился в подлокотники стула так, что побелели костяшки. Удар. Первый удар, нанесенный с улыбкой. Шешковский знал имя его матери. Он знал всё.

— Здорова, слава Богу… — выдавил Семен.

— Слава Богу, — эхом отозвался Шешковский, перекрестившись на иконы. — Бог милостив. А вот сестрица твоя, говорят, на выданье? Жениха ищете? Дело хорошее, но затратное. Приданое нужно. А где ж его взять честному писцу с жалованием в тридцать рублей?

Шешковский отставил чашку. Улыбка медленно сползла с его лица, как маска. Лицо стало жестким, скучным и страшным.

— Трудно нынче жить честно, правда, Сеня? — он наклонился вперед, и свет лампад отразился в его глазах красными точками. — Соблазнов много. Друзья богатые… Князья опальные… Игры ночные у Новой Голландии…

Семен дернулся, как от удара током.