электронная
6
печатная A5
278
18+
Мания преследования

Бесплатный фрагмент - Мания преследования

Объем:
118 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-2004-8
электронная
от 6
печатная A5
от 278

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Как я познакомился со своей женой

Рассказ

На то собрание я попал не то что бы случайно — не по своей воле. Быть может, даже против неё. Двумя днями раньше, то есть в пятницу, начальник отдела вызвал меня к себе: «Нужно помочь в одном мероприятии». Тон у него был такой, будто он спрашивал разрешения или по крайней мере советовался со мной. Начальник у нас — человек деликатный. Из тех про кого говорят: мягко стелет… В голове у меня тут же составился перевод его сообщения: «Пришла пора возвращать долги». Я не возражал, вообще молчал, только придал лицу выражение ещё более сосредоточенного внимания. Помнится, даже был рад, что рассчитаться удастся так скоро. «Не бывает худа без добра». Нет, скорее наоборот, добра без худа. Что я должен сделать? Наверняка, что-нибудь такое перед чем любой другой сотрудник взовьётся на дыбы.

Утром в воскресенье отправишься в Парниковый, продолжал шеф.

Парниковый — так район называется. Не знаю, в честь чего. Может быть, там засилье парников… Не это главное. Это очень отдалённый район. Даже не окраина, даже не пригород, быть может. Я ещё ни разу там не бывал — за свои двадцать пять лет жизни.

Не беспокойся, начальник заусмехался, туда пойдёт автобус, в восемь утра. Будешь ждать его на площади Нежной Революции. Приедешь… Нужно будет всего лишь настроить им микрофон, ввести нужную программу в компьютер голосования и выступлений…

И всего-то? Наверно, я удивлённо приподнял брови. Тащиться ради таких пустяков в этакую даль. Неужели не нашлось специалиста поближе?

Начальник мои мысли будто читал. Он многозначительно на меня посмотрел, постучав наполовину истлевшей сигаретой о край пепельницы, — и не сказал больше ни слова.

Автобус втащился на площадь за минуту до назначенного часа. Чересчур громко, пожалуй, урчал мотор, — не только в близстоящих домах, но и во всём городе жители ещё спали, снимая усталость и напряжение впрок перед очередной рабочей неделей. Мне сделалось неловко за этот беспардонный шум, — как будто я лично его производил. Мне внушил сомнение самый вид прибывшей машины: устаревшая модель с выпирающим вперёд двигателем, маленьким салоном и единственной дверью для пассажиров, открывающейся посредством простого рычага. Ну да ещё дверь сзади — и можно использовать колымагу как катафалк. Тот ли? — заволновался я. Уже четверть часа я нервно прохаживался по тротуару, пытаясь проверить, не напутал ли чего, правильно ли понял слова начальника, надёжно ли запомнил их? Я склонен совершать от усердия малозначащие на первый взгляд, а потом оказывающиеся непростительными и даже непоправимыми, ошибки.

Водитель, затормозив, открыл дверь, действительно, рычагом.

«В Парниковый?» — недоверчиво спросил я, не решаясь сразу подчиниться этому молчаливому приглашению. Шофёр кивнул. Я с преувеличенной, должно быть, прытью вскочил по ступенькам в автобус и упал на ближайшее сиденье, перед тем быстро окинув взглядом салон. В нём сидело ещё трое мужчин, примерно моего возраста или чуть старше, мне не знакомых. Я оказался сидящим к ним спиной и тут же пожалел о таком своём невежестве. Но казалось ещё более глупым исправлять ошибку: вставать, здороваться с ними, переходить на другое место. Буду делать вид, что ничего не произошло, решил я, что так и надо. В конце концов, случившегося не отменишь. Да и ни к чему размениваться на эти телячьи нежности.

Я уставился в окно, потому что ничего другого мне и не оставалось. Стандартные блочные застройки скоро кончились. Домишки столь разнообразных очертаний и цветов так беспорядочно составляли одноэтажные улочки, которые потянулись одна за другой, что запомнить дорогу было совершенно невозможно. Через полчаса этот однообразно пёстрый ландшафт начал несколько меня раздражать, — из-за того, вероятно, что я не мог сориентироваться, сколько ещё осталось ехать. Спросить у своих попутчиков или тем более у водителя я стеснялся. Я даже не знал, чем эти самые попутчики были заняты. Может, играли в карты? А может, спали? Я был и сам не прочь вздремнуть. Но, во-первых, мякоть спинки сиденья доходила мне только до лопаток, а выше торчала уходившая концами в неё дугообразная железная труба; а во-вторых, спать здесь сейчас мне вообще представлялось неуместным. Что подумают обо мне — они? Оглянуться на них я боялся тоже.

Мучения мои растянулись на полтора часа, — я говорю об этом с полной уверенностью, поскольку справлялся относительно хода времени чуть ли не ежеминутно.

Вдруг автобус стал. Путь преграждало жёлтое, видимо, недавно отштукатуренное и покрашенное здание этажа этак в три-четыре высотой, что было не просто определить, так как это был не квартирный дом, а… Дом культуры, догадался я. Строение весьма неопределённого архитектурного стиля, в них я, впрочем, и не силён. Построен лет тридцать-сорок назад, решил я. Ну да, дом культуры.

Попутчики мои прошли мимо меня и через дверь, которую водитель, оказывается, уже отрыл, вышли наружу. «Всё, приехали», — сообщил шофёр, как-то скептически покосившись на меня.

Я поспешно встал. Только тут я узнал, что ноги совершенно затекли, — они почти не слушались. Пока я выбирался из автобуса, опередившая меня троица куда-то пропала, очевидно, уже прошла в дом. Я тоже заковылял к открытой, наполовину распахнутой двери между двух ложных колонн.

Миновав тесный и полутёмный тамбур, я попал в большой зал, размеры которого заставляли предполагать, что он-то и занимает львиную долю всего объёма здания, почти не оставляя пространства на закулисные и прочие помещения. Дальняя от меня половина зала была заставлена рядами деревянных кресел с откидными сиденьями, какие бывают в кинотеатрах, клубах и проч. Там сидело всего пять-шесть человек. На другой же, ближней половине зала, свободной от всякой мебели, на голом довольно вытертом паркете толклась уже добрая полусотня посетителей, сгруппировавшихся в большие и малые кучки, где велись какие-то разговоры, вместе составлявшие нестройный гул. Попутчиков своих я здесь просто уже не смог бы найти, даже если бы попытался. А впрочем, мне самому было не понятно, зачем мне это нужно? Наверно, для того, чтобы скинуть с себя этот жалкий растерянный вид неприкаянного одиночки, переминающегося у входа.

«Всё-таки произошла какая-то путаница», — подумал я.

Вдруг от одной из компаний отделился мужчина, одетый весьма официально, и направился ко мне, — я сразу об этом догадался.

«Вы от …?» — он назвал имя моего начальника. Пока он шагал ко мне, я успел приглядеться к нему получше: лет сорока, с впалыми щеками аскета и острым взглядом. Никогда прежде я его не встречал.

«Да-да», — я сопроводил ответ энергичным кивком и даже заулыбался.

«Очень хорошо, — пробормотал мой визави, а сам нахмурился. — Вернее, очень жаль, — тут же поправил он себя, чем, кстати, не очень меня и удивил: я всегда наготове попасть в очередной просак. — Видите ли, мы уже нашли человека, который настраивает нашу аппаратуру».

Он не сделал никаких указующих жестов, даже не повернулся, — я сам посмотрел в дальний конец зала: чуть левее средины сцены и стоявшего там длинного покрытого серой скатертью стола (а позади него, на заднике сцены, на порядочной высоте висел большой портрет человека с тонкой продолговатой полоской подбритых усов на слегка наклонённом лице вытянутой формы, — он показался мне похожим на Джорджа Оруэлла, каким я видел того на одном фото), так вот, левее этого стола и ниже (на добрых полметра ниже или насколько там сцена возвышалась над полом), к сцене впритык поставлен был ещё один стол, более короткий, и над тремя объёмистыми терминалами, водружёнными на него, выставив спину горбом, как моя мама и бабушка говаривали, согнулся «в три погибели» какой-то субъект. Мне даже стало неловко за него. Он мог бы уже и не надрывать себя так. Я не представлял для него никакой опасности. Хотя, кто его знает, может, его поза была вызвана искривлением позвоночника. Я сам с детства сутулюсь и горблюсь.

«Вот как!.. — вырвалось у меня; я смотрел снова в лицо стоявшему напротив несимпатичному мне аскету и, боюсь, обиду свою не сумел скрыть. — Значит, я могу быть свободен…»

«Да… То есть, я думаю, что вы всё равно не сможете вернуться домой скорее, чем обратным рейсом того же автобуса».

«И мне придётся ждать окончания …?»

«Получается, так», — и мина при этом была у него столь страдальческой, что я просто не мог излить своё негодование на него.

«Пойдёмте, я проведу вас…» — он повёл меня прочь от выхода, к рядам и, остановившись возле одного из них, указал мне на крайнее сиденье. Я сел и даже поблагодарил его, хотя услуга показалась мне совершенно нелепой и даже глупой: сюда-то я сумел бы добраться и без его помощи!

Впрочем, несколько остынув, я счёл, что некоторой целесообразности она всё же не лишена. «Так он может потом быстро меня найти, если такая надобность возникнет». Должен заметить, что места никак обозначены не были.

Довольно скоро собрание началось. Я не могу сообщить, чему оно было посвящено, поскольку заранее был предупреждён своим шефом и дал ему обещание не разглашать тайну, а кроме того находился в несколько рассеянном состоянии и совсем не вникал в то, о чём говорилось со сцены. Посожалев, что не захватил с собой никакой книги, а не взял я её потому, что опасался её здесь забыть, — я ужасно боюсь этого, хотя ни разу ничего подобного со мной не случалось: объяснением, впрочем, может быть то, что я и не беру никуда книг с собой, — я принялся глядеть на людей, заполнивших (почти без изъятия, что меня удивило) все места в зале. Не рассчитывая встретить знакомых, я был просто поражён, увидев сидевшую впереди меня рядов на пять и мест на пятнадцать правее мою одноклассницу М. М. заставила меня пережить первую в моей жизни любовь, о чём я до сих пор вспоминаю с благоговейным трепетом. Я не видел М. уже лет пять. За это время она ничуть не изменилась, — я имею в виду то, что она не потолстела, не похудела и не подурнела. Но повзрослела, несомненно, — с восхищением отметил я её вполне зрелую красоту. Она тоже заметила меня, и мы обменялись обрадованными, чуточку удивлёнными улыбками. «Уже замужем, наверно, — решил я. — Нужно подойти к ней в перерыве и расспросить, как она живёт».

Но в первую же секунду объявленного председателем перерыва все повскакивали с мест и выбежали на другую половину зала, устроив там невероятную толчею. Я тут же потерял М. из виду, — следовательно, она тоже была уже в окутанной сизым табачным дымом толпе. Тогда и я поплёлся туда, отчасти из надежды отыскать всё-таки М., отчасти — сам не знаю зачем, наверно, от того, что нечего было делать.

М. однако я не нашёл. Зато услышал вдруг обрывок чьего-то разговора: «Автобус… сейчас отъезжает…» Я не решился тут же расспросить говорившего, да и пока крутил головой, он тоже исчез куда-то, и потому я кинулся на поиски худого мужчины, взявшего меня здесь под свою опеку. «А как же иначе? Он встретил меня и указал мне место, — рассуждал я. — Значит, он и отвечает за моё пребывание здесь». Мне трудно ручаться за свои подслеповатые глаза, но кажется, во время заседания я видел его в президиуме.

Счастье, похоже, улыбалось мне, и я тут же наткнулся на своего чичероне.

«Правда ли, что автобус отправляется сейчас?»

«Да… он уже… уже уехал. Я думал, что вы… тоже…»

«Как, как! — вскричал я. — Это вы должны были посадить меня туда…»

«Почему вы так волнуетесь?» — он нервно покусывал нижнюю губу.

«Там осталась моя куртка!» — выпалил я раздосадованно.

«Да? Извините… Очень сожалею… Но вы не волнуйтесь. По окончании собрания вас отправят другим автобусом. Ваша куртка не пропадёт…»

«Когда это ваше собрание закончится?» — прошипел я, уже совершенно не заботясь о впечатлении, производимом на него.

«Часа… — он опустил взгляд на своё левое схваченное блестящей „вотч“ запястье. — Часа через полтора».

Я вернулся на своё место — а может быть, и не на своё, поскольку они ничем не отличались, — едва не плача. Вторую часть заседания я запомнил ещё хуже первой.

Не знаю, полтора ли прошло часа, но едва только собрание закрыли, и я подумал — не так, впрочем, сердито, как, пожалуй, должен был, — подумал: «Ну где этот распорядитель? Ему бы президентом быть, он бы вывел нас к процветанию…» — как он тут как тут и объявился.

Схватил меня под руку, грубовато даже, ни слова не говоря куда-то потащил, одному ему ведомым способом ориентируясь в расползающейся, распадающейся на кучки и отдельных субъектов толпе, которая ещё полминуты назад была собранием.

«Верóника, вручаю вам (так и сказал: вручаю, как про вещь) этого молодого человека», — отрывисто бросил он, подведя меня к какой-то девушке, одетой в тёмно-коричневый костюм, состоявший из юбки до колен и жакета. У девушки было круглое, довольно приятное лицо с остреньким носиком, круглая же, не очень длинная причёска. Роста она была невысокого, как говорят, ниже среднего, макушка её головы была мне по грудь; своими шустренькими карими глазами она вынуждена была как бы заглядывать в мои. Симпатичная, но не в моём вкусе, отметил я, мне нравятся высокие, худые, с локонами до плеч. А впрочем, что мне за дело! Лишь бы она доставила меня куда надо. И уж такая непременно доставит — можно не сомневаться; её я тоже видел сидящей в президиуме.

«Ну-с, ведите же меня», — возгласил я с неожиданной, меня самого удивившей развязностью. Веронике пришлось уже не только поднять взгляд, но и слегка задрать голову — чтобы получше меня рассмотреть. Видимо, её я тоже удивил. Но, не сказав ничего, она устремилась к выходу, а я — за ней, и теперь нам уже не надо было проталкиваться сквозь толпу: толпа успела схлынуть.

На улице стоял автобус — точно такой же, как тот, что привёз меня сюда. Мелькнуло даже опасение насчёт происшедшей опять какой-нибудь очередной путаницы, и я спросил:

«Это другой автобус?»

«Конечно, — отвечала Вероника, покосившись на меня с удивлением ещё большим, чем прежде. — Тот ухал на базу. Ваше пальто теперь там». Я важно, почти покровительственно кивнул, почему-то не поправив её.

В салоне уже кто-то сидел; когда мы тоже стали забираться по ступенькам, я сосчитал: пять человек, трое мужчин и две женщины. Поднявшись, я увидел, что одно из женщин — это М. Пульс мой сразу чуточку участился. М. сидела на заднем сиденье, слева. Вероника тоже прошла в самый конец салона и устроилась на заднем же сидении — только справа. Я уселся рядом с ней — на правах подопечного — между М. и Вероникой, к последней всё же ближе. С М. мы снова обменялись улыбками, уже не только обрадованными, но и несколько растерянными. Я вдруг понял, что не знаю, о чём с ней говорить, — в присутствии стольких посторонних людей. А молчать было и вовсе глупо, поскольку М. так много значила для меня, а я уже пять лет её не видел.

«Эх вы, — начал я, обращаясь к Веронике, но так громко, что меня не слышал, наверно, только один шофёр. — Подвели меня! В цивилизованных странах вы бы заплатили столько за моральный ущерб, что я мог бы до смерти не работать… Вы…»

Я ещё долго разливался о порядках, которые существуют в цивилизованных странах, пока критикуемая сторона, то есть Вероника, не окоротила меня, с чисто женской, спокойной назидательностью заметив: «Вот и жили бы себе в этих странах». И, замолчав, я почувствовал какую-то непонятную радость, почти счастье, оттого, что Вероника так сказала. Тут автобус тронулся.

Ехали, может быть, и тем же маршрутом, но поскольку он был мне не знаком и я не запомнил его, то мне казался новым. В одном месте водитель остановил машину, и женщины вышли. То есть одна совершенно незнакомая мне женщина и — М. И меня даже охватил страх — оттого, что я расстался с ней вот так, не попрощавшись. Автобус пополз, выбирая влево от обочины, я закрутил головой, пытаясь последний раз взглянуть на М., на Марину… Она уже куда-то пропала. И потом, в заднем окне было такое грязное стекло! Я больше никогда её не увижу! — подумал я в отчаянии.

Как нарочно шофёр погнал машину так, что за окнами замелькало что-то бесформенное. Но скоро — мне показалось: буквально через несколько секунд — будто испугавшись сумасшедшей скорости, он начал тормозить, впрочем, настолько плавно, что это сказывалось только на всё более возрастающей отчётливости пересекаемого ландшафта. И вдруг машина остановилась вовсе. Совершенно неожиданно, потому что без малейшего толчка. Да, настоящий профессионал, этот водила, отметил я с каким-то даже восхищением.

Между тем «профессионал» выглянул из-за прикрывавшего его спину стекла (на стекло, конечно, прилеплен был плакат, конечно же, со Шварценеггером, при полной штурмовой амуниции и скроившим предельно зверскую рожу) и, перекрикивая шум мотора, сварливо возвестил: «Всё, выходите. Еду в гараж».

«Как это?..» — пробормотал я, уставившись на Веронику.

«Ладно, пошли», — бросила она. Я повиновался. Мы все вышли — Вероника, я и трое незнакомых мне парней. Автобус, взяв с места в карьер, пропал из виду.

«Где это мы?» — спросил я, слегка поёживаясь. Свитер у меня был толстый, но в салоне я привык к теплу.

«В Пыльном», — буднично сообщила Вероника.

Где?! — чуть было не заорал я. Ведь это же самый бандитский район. Женщин здесь, говорят, среди бела дня насилуют!..

Но промолчал — другие-то были спокойны.

«Ты будешь идти справа от неё, — сказал вдруг один из парней. — Серж слева, а я — позади».

«Зачем это?» — не удержался и спросил я. Мне не ответили. Ладно, пусть буду справа.

Мы двинулись немощёной, к счастью, не очень грязной улочкой, по обе стороны которой тянулись высоченные дощатые сплошные серые заборы, чуть не до крыш закрывавшие прятавшиеся за ними дома. Кругом не было ни души.

Вдруг откуда ни возьмись, будто прямо из забора, вынырнула женщина и странно дёргающейся походкой, быстро озираясь по сторонам, засеменила в том же направлении, в каком шли и мы. До неё было метров пятьдесят.

Внезапно она подпрыгнула, рванулась вперёд, снова подпрыгнула, будто перемахивая через низенькое что-то, и перешла почти на бег.

«Что с ней?» — прошептал я.

«Рогатка, — пробормотал взявший на себя командование парень. — Рикошетная стрельба. Думаю, у нас до такого не дойдёт, — прибавил он уверенно. — А в крайнем случае прикроем Нику телами».

Осторожно, чтоб не сбиться с темпа, я покосился влево и как бы впервые увидел свою спутницу. Какая у неё ладная фигурка… Какое милое лицо. И она совсем спокойна. Она не боится ничего.

Это потому что я оберегаю её, подумал я. Эти двое — не в счёт.

Грудь мою распирало от гордости и счастья. Я даже перестал думать про свою куртку. Или шляпу? Вот это, честно говоря, я уже забыл.

1992 г.

Настойчивость памяти

Рассказ

Этот рассказ обязан своим появлением на свет одной нечаянной встрече — она произошла где-то на стыке января-февраля 1989 года в городском психоневрологическом диспансере. Это такое двухэтажное довольно невзрачное серое каменное зданьице — в начале века, должно быть, чей-нибудь особнячок. Тут кругом всё такие же дома, двухэтажные, начала века. Так называемая историческая часть города. Есть, конечно, разные — оштукатуренные, деревянные, кирпичные, обшитые вагонкой, — да разве в этом дело. У всех у них одна судьба. Это же архитектурная резервация.

А ещё это резервация моей памяти.

Ещё в дошкольные времена бабушка брала меня с собой к племяннице, проживавшей где-то в этих краях. Погружала мою руку в свою — у неё была толстокожая мясистая, мощная ладонь, а у меня — мелкая ручонка, — и вела. И так часто это происходило… А скорее всего, только кажется, что часто… Иногда кажется, — не стану утверждать, что всегда, нет, лишь иногда, — иногда кажется, что всё моё детство было сплошным походом к бабушкиной племяннице.

Ранние воспоминания наиболее живучи. Это значит, сгинут все позднейшие наслоения памяти, а эти домики останутся со мной. Может быть, один какой-нибудь собирательно-усреднённый домик, один за всех, а я буду его вспоминать. Может быть.

Только в тот день, о котором я буду говорить, я пришёл сюда за другим.

Я — офицер запаса.

Тогда мне надо было пройти медкомиссию. Трижды или четырежды уже бывал я на этих медкомиссиях и всё в главном, городском военкомате, а нынешняя принимала почему-то на совсем другом краю города, тоже правда, в военкомате, но районном, и только психиатр работал совершенно отдельно от неё. В диспансере, и так получалось, что по соседству с главным комиссариатом.

Сначала-то надо было подойти в горвоенкомат, в кабинет, получить направление.

Это оказалось на втором, верхнем этаже. И не кабинет, а кабинетик — метра два на два и еще разделён пополам коричневой деревянной стойкой, как перегородкой. Двое таких же офицеров — вроде меня — подошли чуть раньше. Местный начальник, капитан, такой заматеревший на службе сангвиник, небрежно облокотившись на стойку позади себя, о чём-то с ними толковал, а потом, через какую-то секунду, вручил всем нам троим по зелёной бумаге, достал их откуда-то из-за стойки, вполоборота перегнувшись через неё. Это были медицинские карты для прохождения комиссии, пока ещё голенькие. А вот адрес диспансера он не сказал, а так — сделал движение рукой, мол, тут, поблизости. Поблизости так поблизости. Я значения не придал. А по правде, я думал, что ребята всё знают, и как-то сразу целиком и полностью положился на них.

Вышли из военкомата, двинули по проспекту. Не очень-то разбежишься: была оттепель, потом замёрзло, гололёд, волдыри ледяные под ногами. Прохожих мало. То ли сумерки ещё не рассеялись, то ли начинался сам по себе такой серенький день. Товарищи мои оказались и впрямь поопытнее меня. То и дело в разговоре у них мелькало словечко «сборы», «сборы». Но про диспансер они говорили как-то робковато. Ковыляли, приглядывались к каждому дому: вдруг это и есть диспансер? (а это всё исторические, двухэтажные, компактные были дома) нет, — брели дальше. Странная какая-то механика, только я не очень в неё вникал, семенил, стараясь не отстать, как на экскурсии какой-нибудь турист. Чувство было такое: самое страшное уже позади, уж больно всё это несерьёзно, а значит, так же и кончится.

Совсем не то я ощущал вчера, когда почту из ящика принёс и нашёл повестку.

Тогда, в 1989 году, я много чего выписывал. В тот вечер как раз пришёл толстый журнал, естественно, московский, всем лучшим у нас распоряжается Москва. Первый номер — как я к нему вожделел! Петька, сын-шестилетка, наверно, меньшего ждал от новогоднего пайка.

Начал я листать тот журнал — ожидал чего-нибудь из наследия, из рассекреченных шедевров. Фигушки. Редактор тиснул свой новый роман — начало, да на полкнижки, так-то вот. Ну, я быстро себя успокоил: мол, всё равно лучшее — это «Война и мир». И долго ещё никто её не переплюнет, можно не переживать.

Я тогда всерьёз так считал.

Я даже подбирался перечитать эпопею. Книга всех времён и народов у меня есть, — но слишком долго подбирался, руки не дошли.

А ещё кроме журнала были газеты — две, кажется, местная и центральная. Я взялся за них, тут повестка и выпала.

Всего-то несколько слов, но каких! меня вызывали на медкомиссию.

Комиссия! Ясно, что не о здоровье моём они пекутся. А упечь хотят — куда-нибудь на сборы. Месяца на два, на три.

А у меня как раз столько дел! Петька канючил, «танчик» ему немецкий сделай из двух деревянных брусков, чтоб заводской «тридцатьчетвёрке» было с кем на равных биться. Ну, это, конечно, ерунда… Но я собирался быстрому чтению обучиться. Только не решил ещё — по книжке или же на курсах. Вот бы записался, — улетели бы денежки! А штука-то насущная. Память, внимание, воображение, говорят, развивает. И потом, столько книг надо одолеть… Да и… мало ли чего ещё. Почему я должен всё это бросать? И какие глаза будут у меня потом, через два или сколько там месяцев.

Я это даже не подумал, я всё это просто ощутил.

А думал примерно вот что:

Иезуиты! Уже завтра требуют «прибыть» да не просто так, а с целым ворохом характеристик! Ну, на меня-то, положим, будет всего одна, производственная, из комсомола выбыл, в партию не спешу… да где я и эту-то возьму? Осталась ведь только ночь и всё!

Значит, не получат ничего, и сами виноваты.

А наутро я чуть не раньше обычного встал и двинул привычным путём: трамвай, проходная, цех, — в военкомат надо было только к девяти.

По утрам мы всегда гоняем чаи, прямо за своими рабочими столами (а на столах — пульты для проверки электронных плат, всякие приборы…). В обход расписанья и всем мировым потрясениям вопреки. Тогда это были большей частью газетные потрясенья, в 89-м году. Поток их уже шёл на спад, но мы всё ещё их обсуждали. Бригада, или группа, как мы ещё называемся, тогда совсем небольшая была — человек восемь. В то утро мы тоже гоняли чаи, и главным потрясеньем оказалось, конечно, лично моё. Я как будто тоже за что-то пострадал — ну почти за правду — и слегка раздувался от гордости. Шеф безотлагательно набросал необходимый манускрипт, я кинулся с ним по дальнейшим инстанциям — заверять подписями, печатью, но в приёмной начальника цеха и застопорился. Оставил там характеристику до завтра –дозревать. Точно, не получилось, как и предполагал. Значит, и ничего не выйдет… — вот когда это ощущение началось. А уж потом был и командирский взмах рукой, и анабасис через асфальтовые торосы. Ну, чем не приключение. Я начал прикидывать, удастся ли выгадать «окошко», во сколько часов… в два часа опять надо было в военкомат, с уже заполненной карточкой, а там дадут отзыв…

Тут как раз воеводы мои обнаружили диспансер — засекли вывеску.

Сбоку серый деревянный тамбур, вроде собачей будки, или скорей, сортира — косой скат кровли, пришлёпка какая-то на теле особнячка. Прошли внутрь. Вестибюль не вестибюль, коридор не коридор, так, комнатка, прямо — лестница, деревянная и, наверно, скрипучая, а по правую руку — регистратура: окошко в стене. Приблизились: за окошком две женщины в халатах. И всё население. Вокруг такой покой, как будто объявлен мёртвый час. Даже голоса глохнут в этой тишине. Как-то неловко греметь каблуками. Подумалось: сейчас предложат прилечь. Укромных мест здесь, наверно, хватает…

Одного за другим нас отправили наверх, в кабинет. Из скромности я, конечно, шёл последним. И когда поднялся, компаньоны мои, дожидаясь своей очереди, уже сидели на диване — служебный такой диван, обтянут чем-то багровым, искусственным — и негромко о чём-то переговаривались. Я навязываться не стал. Не знаю, как это помещение называлось — холлом или залом ожидания, что ли, не важно. Но пространство здесь кое-какое имелось. Другие диваны, такие же, были. По этой же стороне, ближе к перпендикулярной, торцевой стене здания и окну в ней, кстати, единственному окну здесь, стоял ещё один, а в промежутке — зелёный деревянныё ящик с каким-то развесистым, но корявым, замученным деревцем. Туда я и направился — на диване сидела женщина в трикотажном костюме: юбка и кофта цвета кофе, сильно разбавленного молоком, из тех, что растягиваются на теле, а собственной формы не имеют. Она, женщина эта, хоть и молодая, но уже располневшая была. И держалась как-то странно. Впрочем, я это уже чуть ближе рассмотрел. Подалась корпусом вперёд, да так и застыла. Круглое и вроде бы миловидное лицо, только сумрачное какое-то, будто с открытыми глазами спит. Поравнявшись, я глянул ещё раз, может быть, попристальнее. Точно удостовериться хотел: и впрямь она так сидит, неподвижно и тяжело? Чего-то в лице этом не хватало… Или было лишнее… Эта округлость…

И вдруг я понял. Я увидел.

Женщина была похожа на Н.

Н., девочка из моего класса. Двенадцать лет назад я был влюблён в неё.

Она перешла к нам после восьмого. Она училась вместе со мной всего год.

В тот год я бредил рок-музыкой. Я мечтал стать ударником в школьном ансамбле. Я слушал что придётся — всё подряд: Маккартни, «Кисс», Энди Вильямса, оркестр Джеймса Ласта, «Бэй-сиди роллерз», «Джетро Талл». Дрянного звука передачки «Голоса Америки». И ещё была такая программа, уже наша: «Поющие меридианы». Песенка из альбома «Крылья на скорости звука» «Пусть войдут». И ещё я бредил Н. А она была настоящей музыкантшей — в отличие от меня. Она училась в музыкальной школе и хотела поступать в музучилище, уже во второй раз, потому что этим летом не прошла.

Я как-то проведал об этом, о её намерениях. О, долго бы ещё я любил её только про себя! Хотя и тут мало что изменилось. Я был слишком робок, она — чересчур серьёзна. Такой, редкий тип девушки, чрезвычайно самоуглублённой, которая не всегда понимает и замечает, что там вокруг неё, за своей серьёзностью как за крепчайшей бронёй. И всё-таки я начал действовать, я стал делать ходы.

В мае-июне в наш город приехал певческо-танцевальный ансамбль — из Испании! И я с билетами нагрянул прямо к Н. домой.

Не знаю, что тут подумали её родители (у дочери вдруг объявился какой-то «друг»! ). Я даже не знаю, что подумала она сама. Концерт ей понравился и, может быть, даже очень и… не больше.

А у меня в тот вечер — как у плохого солдата, что ли, — разболелся живот. Так что во время концерта я больше прислушивался к другой музыке.

И всё равно, вскоре я поспешил повторить заход — ансамбль теперь был уже вокально-инструментальный и вполне отечественный, с довольно громким именем об ту пору. Не прошло. У Н. были билеты на другое время. Она не хотела смотреть один концерт дважды.

Вот какая девушка она была.

А лицо у неё было примерно того типа, что и у Брижит Бардо (правда, я распознал это уже спустя годы) — скуластенькое, низколобое, с остренькой кнопкой носа. Только Н. была положительной насквозь. Брови слегка насуплены, губы поджаты — такая сосредоточенная.

Я наведывался к ней незваный ещё раза два. А ещё раньше, ещё до испанского концерта, практиковал дальние перехваты автобуса, на котором Н. возвращалась с занятий музыки домой. Однажды случайно встретил, а потом начал специально искать. Она пользовалась только одним маршрутом. И всегда примерно в одно время. Всё равно, конечно, с автобуса на автобус пересаживался, как сразу угадаешь, но — вот потеха! — получилось раза два. Прикидывался невинным попутчиком… Да, на автобусные встречи мне везло…

Мне в главном не везло. Первого сентября Н. в школу не пришла. Говорили же мне, да я не верил, думал, что, может быть, это так, болтовня, слух, опять у неё не вышло. До последнего надеялся. Нет, на этот раз всё у неё получилось.

И потом я виделся с ней как-то «по-автобусному» — вот причуда случайности. Той же осенью случилось секундное соседство в салоне, распираемом, как бочка, — я как раз собрался выходить, а Н. только зашла и оклика моего не услышала…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 6
печатная A5
от 278