электронная
480
18+
Малиновый пиджакъ

Бесплатный фрагмент - Малиновый пиджакъ

или Культурная контрреволюцiя

Объем:
306 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-1202-5

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Истина — где-то рядом…

(вместо вступления)

Как Остап Ибрагимович чтил когда-то «совецкий» Уголовный Кодекс, Роман Днепровский в широком смысле чтит культурные традиции. Это не слепое подражание Салтыкову-Щедрину, Ильфу-Петрову, Чехонте-Зощевлатову или Джерому-Марку К. Твену-Джерому. Следует сначала полюбить их всех, скопом и порознь, затем «переварить» и, руководствуясь рецептами «Адской кухни», испечь нечто новое, свое, что вполне уже можно назвать Романско-Днепровским стилем

Книга начинается с заглавия «Малиновый пиджак», но это изделие явно не из гардероба героев Днепровского, да и сам автор в нем непредставим. Однако, вспомним «Королей и капусту» О. Генри. В книге Днепровского есть все, кроме пресловутых пиджаков вызывающей расцветки.

С заглавием вроде бы разобрались, поговорим теперь о подзаголовке. Любая «контрреволюция» подразумевает возвращение к «свергнутым» истокам, в данном случае — культурным. То есть речь идет, на мой взгляд, о возвращении к тем самым культурным традициям, не просто ненасильственным, но интеллигентным, культурным путем, что для автора крайне важно.

Роман занимательно рассказывает занимательные истории. Я сам вместе с ним занимал неоднократно. Иногда выдвигались в другой конец города. Без предварительного звонка. Ночью. Пешком. Бывало, нас посылали обратно, но чаще… Увы, прошли те занимательные времена. Или все-таки знаменательные? Неважно.

Работая над составлением книги, я много узнал полезного, да и бесполезного, но весьма любопытного. Например, о том, что в медицинском институте существует «Библиотека Человеческих Органов». В ней все-все, из чего мы с Вами состоим, дорогой читатель! Буквально каждый Орган и Член нашего тела заспиртован, точнее, заформалинен в отдельной стеклянной посудине. Можете представить? Но и ЭТО еще не все! У наших родных Внутренних Органов, как их не назови, тоже есть своя Библиотека, причем Человеческая (не всегда же они звери, в конце концов). И они ее читают долгими ночными дежурствами в своих отделениях и опорных пунктах, и, может быть, становятся все человечней и человечней от этого…

Не все еще Повести написаны о Настоящих Человеках, далеко не все! Смотришь вокруг — всюду фальшь, и ведь не определишь без подсказки Днепровского, что нет-нет, да и попадаются Настоящие Человеки или даже Настоящие какие-нибудь Явления.

Это и старый еврей, рожденный в концлагере, мастер по ремонту пишущих машинок. И целая австрийская фирма, выпускающая сейфы и выполняющая свои обязательства уже полторы сотни лет, несмотря на революции, оккупации и две Мировых войны. И самопровозглашенный Горский Князь, построивший свою саклю на склоне Иерусалимской горы. И, конечно же, братья наши меньшие, которые часто умней и человечней своих старших родственников…

Про цикл «Истина где-то рядом…» отдельный разговор. Много таинственного, необычного и просто смешного проистекает на просторах необъятной и необъяснимой нашей Родины.

Как свой, автор вхож в мастерские художников и кабинеты банкиров, в редакции газет или телеканалов и в закрома коллекционеров антиквариата. Он много видит, подмечает, а потом пишет свои рассказы, умные и остроумные, грустные и ностальгические, «рыбные» и «собачьи», но, главное, позитивные, со здоровым юмором.

Но довольно слов, предлагаю приступить к чтению, и обещаю, никто не уйдет разочарованным! Вперед!

Алексей Шманов (Шаманов),

член Союза Российских Писателей,

редактор-составитель, друг, собутыльник и нередко персонаж.

Реквием писачей машинке

Из цикла «Повести о Настоящих Человеках»

Прошлым летом, коротая время в вымирающем посёлке Боярский на южном берегу Байкала, где у нас сломалась машина, в ожидании отправившегося за нужной деталью автостопом до Верхнеудинска Сержа (LJ-юзер sergey_tibet), я лениво перелистывал взятые в дорогу номера «Русского Репортёра», и наткнулся на статью о пишущих машинках. Оказывается, летом 2010 года в Индии закрылся последний в мiре завод, который их выпускал, представляете? Всё! Их больше никогда не будет! Компьютер убил пишущие машинки, превратил их во «вчерашний день», в винтаж, в антиквариат, в реликт прошлого, сделал их бесполезным хламом и предметом коллекционирования.

Я был, наверное, последним из иркутских журналистов, работавшим на «механике»: ровно до 2004 года набивал свои тексты на машинке, сам отвозил их в редакцию — а Кулехов, матерясь, перенабирал их на своём компе, жертвуя ради меня своим драгоценным временем. А я ему даже ни разу и не проставился за это с гонорара — впрочем, он и не пьёт уже давным-давно… А потом Кулехов, с воплями: «Это невыносимо! Сколько ж можно?!» притащил мне старый редакционный комп: «Осваивай!» Я освоил, потом вышел на просторы Сети… и умер. Умер, как грамотный человек.

Компьютер, друзья мои, убивает грамотность: сделаешь ачипятку — он подчеркнёт слово с ашыпкой; кликнешь мышкой — исправит слово. В ЫнтырнЭте — и того хуже: здесь, вообще, никто ничего не исправляет, здесь кто как слышЫт, тот так и пишЫт. А то? Олбанский-то Езык откуда? А попробуйте-ка сделать ляп, когда набираете текст на писачей машинке! Зубами свою ачепятку выгрызать будете, языком зализывать! Кто сегодня помнит про такие непременные и необходимые девайсы любого, мало-мальски, продвинутого пользователя ПМ (Пишущей Машинки, а не Пистолета Макарова), как штрих, липкая лента, бритвочки? Они были точно также необходимы, как необходимы другому ПМ — пистолету Макарова — шомпол, и щёточка для чистки дула, и маслёнка с маслом. Впрочем, для механической пишущей машинки маслёнка тоже необходима — и я покупал для своей именно оружейное, в охотничьем магазине: во-первых, оно действительно самое лучшее для такого рода механики, а во-вторых, к своей «Виталине» я относился, как к личному оружию. Ну, и использовал примерно также: «мочил» в газете разных нехороших людей, а потом мы с ними судились из-за публикаций. Один такой суд я даже проиграл…

Ладно, вернёмся к пишущим машинкам. Как же они стрекотали у мамы на работе, в Управлении комплектации оборудования, что размещалось в смешном и кривом старинном здании бывшей гостиницы, прямо над железнодорожным вокзалом! Вскоре, это стрекотание переместилось к нам домой: мама привезла с работы электрическую пишущую машинку — большую и тёмно-зелёную — и вечерами печатала на ней: брала часть работы на дом, а, кроме того, набивала текст своего диплома. Наш дом в тот год поставили на капитальный ремонт: жильцов никуда не расселяли, и целый день по квартире ходили брутальные работяги — тянули трубы, что-то сваривали, долбили… Во всех комнатах, там, где шли трубы центрального отопления, в полу, в потолке и в стенах зияли сквозные дыры — соседи стали ближе и роднее, и мы с соседом Вовкой через эти дыры общались, гоняли друг другу «малявы» на ниточках. А кроме того, соседи из двух квартир, расположенных напротив, приходили к нам набирать воду, умываться, мыть посуду — ну, и кое за чем ещё… Потом, когда канализацию меняли уже в нашей квартире, мы навещали соседей по тем же вопросам.

А мамина машинка стрекотала и стрекотала каждый вечер! И кончилось это однажды тем, что в нашу квартиру постучались незваные гости.

— Здравствуйте, — сказали незваные гости, демонстрируя дедушке свои удостоверения, — покажите нам пишущую машинку.

Машинка была показана, и гости поинтересовались, что мама на ней печатает. Мама продемонстрировала служебную документацию и свою дипломную работу. Гости долго изучали бумаги, изучали машинку. Потом велели маме собираться и ехать с ними. Машинку они тоже увезли. Через три часа маму, вместе с печатной машинкой, те же двое молодых людей привезли обратно. Они извинились перед дедом, называя его «уважаемым Геннадием Ивановичем», объяснили, что поступил некий «сигнал»… что в городе появились анонимные листовки антисовецкого содержания… что они обязаны были отреагировать на сигнал и всё проверить — это их служба… что они сейчас проверяют всех владельцев пишущих машинок… Затем они ещё раз извинились и ушли.

Я вряд ли забуду когда-нибудь, что творилось в квартире, когда увезли маму: бабушке я наливал корвалол и валокордин — она лежала на диване, совершенно бледная. Отец звонил в свою милицию, звонил своему начальству — толку от его звонков не было. Тогда за телефон сел дед. Позвонил мэру города, Николаю Францевичу Салацкому, на домашний телефон, коротко обрисовал ситуацию. Салацкий сказал, что перезвонит. Перезвонил через сорок минут, и сказал, что маму скоро привезут обратно, не нужно беспокоиться. Через два дня Салацкий приехал к нам — бабушка испекла для него рыбный пирог, дед пил с Николаем Францевичем коньяк, я играл для мэра полонез Огинского на пианино…

Случилось это в декабре 1982 года. Андроповщина, мать её. Кто из соседей «стукнул» на маму, догадаться было нетрудно; потом мы с этой соседкой больше не здоровались.

Сейчас ведь, если кому рассказать, что в СССР для того, чтобы приобрести пишущую машинку, нужно было идти в милицию, в разрешительную систему, оформлять на неё специальное разрешение — не поверят же! А ведь потом ещё нужно было предъявлять это разрешение директору магазина, и он записывал все данные покупателя в особый регистрационный журнал. А потом ещё нужно было придти с машинкой в милицию, и там её ставили на учёт, переписывали её серийный заводской номер, заводили особую учётную папку, в которой в обязательном порядке лежал лист бумаги с отпечатками литер… Ведь не поверят же, скажи такое кому-нибудь сейчас! И непременно начнут спорить и доказывать, что ничего такого не было, что если и было, то гораздо раньше, при Сталине. Было, ребята, было — и при Сталине, и при Хрущёве, и при Брежневе, и при Андропове, и при Черненко — только при Горби закончилось. И не фальсифицируйте историю.

Мою самую-самую первую пишущую машинку я нашёл в том же 1982 году на свалке мебельной фабрики «Байкал». На эту свалку иркутские мебельщики выбрасывали обрезки древесины, опилки и прочие производственные отходы. Ну, а мы туда регулярно наведывались за разными дощечками-фанерками, чтобы было, из чего выпиливать лобзиком и на чём выжигать картинки выжигательным приборчиком. Впрочем, посещали эту свалку не только мы, мальчишки, но и взрослые дяденьки тоже: они приезжали сюда на своих машинах и загружали в багажники и в салон обрезки досок и брусков. Время от времени, их задерживала милиция, как я сейчас понимаю, за «разворовывание социалистической собственности», выброшенной на свалку. А как иначе-то? Впрочем, в посёлке Горьковском, что поблизости от этой свалки, кажется, все дачные домики из этих отходов и построены…

Ладно, я не о древесине, а о пишущей машинке. Как уж оказался на этой свалке совершенно антикварный «Ундервудъ», я не знаю, но нашёл я его именно там. Нашёл и решил тащить домой, чего бы мне это ни стоило. Машинка была тяжеленная — килограммов семь-восемь в ней уж точно было, если не больше. А мои друзья, с которыми я приехал расхищать социалистическое имущество, ржали надо мной. Ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! Нас заметил какой-то взрослый расхититель древесины, под завязку набивший салон своих «жигулей» бруском и обрезной доской. Видя, как я корячусь с «Ундервудом», дядька полюбопытствовал, нафига мне, извините, этот металлолом сдался?

— А Ромка у нас писателем решил заделаться! — ответили за меня мои друзья-приятели.

— Писателем? — переспросил дядька, — а далеко ли тебе ехать, писатель? Могу, если что, подвезти, но только тебя одного, с «Ундервудом», для остальных места в машине нет…

Он довёз меня до дома — добрая душа! — и даже занёс мою находку на наш третий этаж. Прощаясь, произнёс:

— Ну, удачи тебе, писатель! С такой-то машинкой она тебе особенно потребуется!

О том, чтобы починить «Ундервудъ», заставить его работать, не могло быть и речи: машинка была убита навсегда. Мало того, что у неё была безвозвратно утеряна каретка, так ещё и корзина представляла из себя единый, намертво сросшийся ком насквозь проржавевших литер. Зато, все кнопочки, хоть и бездействующие, сохранились полностью — и «ять» там была, и «фита», и «Ъ», и «i», и прочие буквицы.

Я очень надеялся починить эту писачую машинку, но — не судьба. На память о ней у меня остался передний щиток с корзины, на котором красуется надпись: «УНДЕРВУДЪ. Главный Представитель для всей Россiи Г. Герляхъ, Варшава, ул. Чистая 4. Отделенiя: С. Петербургъ, Караванная ул. 11, Москва, Б. Лубянка 14».

Эту писачую машинку я надеялся починить. Ну и что, что без валика? Починим! В те годы наши педагоги и наставники регулярно устраивали для нас такое массовое развлечение, как сбор металлолома. В грудах железа, принесённого учениками на задний двор школы, можно было обнаружить и покореженные, изуродованные пишущие машинки. Тут же во дворе, на табурете, сидел школьный трудовик, вооружённый молотком, отвёрткой и зубилом, и бойко убивал машинки, чтобы — не дай Бог! — ни одна из них не осталась в рабочем состоянии. Помню, на том месте, где он проводил свою экзекуцию, потом ещё долго валялись, словно мелкие косточки, рычажки с литерами. Эти-то литеры я и собрал в школьный портфель, надеясь вставить в свой «Ундервудъ».

Естественно, из этой затеи у меня ничего не получилось, и вскоре «Ундервудъ» был увезён на дачу, где занял своё место в импровизированном «музее забытых вещей», который мы с мамой устроили прямо на улице, возле глухой восточной стены веранды. Здесь мы поставили старенькую печку-«буржуйку», на стену присобачили деревянное колесо от телеги, рядом с которым разместились два железнодорожных керосиновых фонаря и коровье ботало; внизу, под этой инсталляцией, на чурбачках и на старой скамейке встали в ряд несколько чугунных утюгов, распаянный самовар, который я подобрал в лесу — и здесь же мы разместили мою писачую машинку. Со временем, к ней добавились ещё две — не настолько старинные, но не менее ржавые и фактурные.

Школьное детство навсегда оставалось позади, а вместе с ним уходили в прошлое советская власть и весь тогдашний маразм. Пишущие машинки появились в комиссионках и в пунктах проката. Туда-то я и отправился выбирать себе орудие производства. Комиссионки я отмёл сразу же: там на прилавке стояли такие рыдваны, что не имело никакого смысла даже и подходить к ним: старые конторские динозавры с разбитыми корзинами и повизгивающими каретками, они были хороши, разве что, для антуража, но никак не для работы.

На переулке со смешным названием «им. 8 марта» в маленькой конторе по прокату бытовой техники, разместившемся на первом этаже облезшей хрущёвки, я нашёл свою «Виталину», миниатюрную югославку в абрикосовом корпусе, с аккуратными беленькими клавишами и в таком же белом футлярчике. Боже, сколько же всякой ерунды было на ней отпечатано, сколько бумаги было изведено впустую! А, с другой стороны, именно на ней я набил самые лучшие свои тексты, которыми горжусь до сих пор. Сколько всего пережили мы вместе, знаем только я и Виталина! Теперь, после появления компьютера, она поселилась у меня на антресолях, но я планирую, после ремонта, выставить её на полку книжного стеллажа. Виталинка заслужила более почётного места, нежели тёмный угол в шкафу под потолком.

Я исправно платил за неё целых шесть лет — с восемьдесят девятого по девяносто пятый год, пока однажды мне не позвонили на работу из пункта проката, и не предложили зайти к ним. Я зашёл.

— Мы всё время смотрим Ваши передачи по телевизору, — сказала мне пожилая сотрудница пункта проката, — и не можем понять: почему Вы до сих пор платите нам за машинку, почему не купили себе новую в магазине?

Вопрос этот, конечно же, меня покоробил, но я ничего не стал говорить этой даме. В конце концов, люди задают бестактные вопросы вовсе не со зла. Им кажется вполне естественно, например, поинтересоваться, сколько ты получаешь денег, сколько тратишь на еду и прочую коммуналку, и куда деваешь остальные? Хамство, конечно же, но хамство не со злости, а от глупости. Как говорится, «ничего личного».

— Я ведь, почему спрашиваю, — продолжала эта сотрудница, — наш пункт проката закрывается. Так вот, мы хотели бы предложить Вам выкупить у нас машинку по остаточной стоимости. Вам это обойдётся в 456 рублей. Согласны?

Конечно же, я согласился. Я настолько привык к Виталине, что мне даже в голову не приходило, что у меня может быть другая машинка. Ее наличие я воспринимал уже, как данность, а необходимость каждый месяц платить за её прокат, как неизбежное зло. Тем более в день на пачку сигарет я тратил тогда ровно пятисотку…

Время от времени у нас с Виталиной случались поломки. Особенно часто отпаивались и слетали со своих рычажков литеры. Тогда я брал Виталину на руки, закрывал её в футлярчик, и нёс на лечение — мастерская по ремонту располагалась в двух шагах от нас, в старом деревянном доме, на улице Грязнова. Мастером, который каждый раз «вставлял зубки» моей Виталинке, был очень колоритный персонаж: старый, совершенно испитый еврей с каким-то огромным и совершенно бесформенным носом. Всё лицо Мастера было покрыто этой ужасной «сосудистой сеточкой» выступивших красных капилляров. Но дело своё Мастер знал, неспроста, наверное, лацкан его неизменного клетчатого пиджака украшал тяжёлый винтовой значок «Заслуженный изобретатель-рационализатор РСФСР».

— Опять растрахал свою девочку?! Опять всю её разворочал?! — весело орал он мне, едва я переступал порог мастерской, — ну, давай её сюда! Дядя Гриша посмотрит девочку, зашьёт её.

Вооружившись зачем-то лупой, точь-в-точь такой же, как у часовщиков, он начинал осмотр машинки. Осмотр продолжался минуты две, затем Мастер, не глядя на меня, бросал:

— Через пару часов!

И я шёл домой. В назначенное время машинка была отремонтирована и пахла свежей смазкой, а я получал бесплатно дополнительную порцию инструкций по уходу за ней, щедро перемежаемую совершенно пошлыми и даже хамскими гинекологическими аналогиями. В конце девяностых мастерскую закрыли, а деревянный дом, где она располагалась, снесли. Сейчас на его месте стоит элитный особнячок, окружённый кованой оградой.

Мастера дядю Гришу я встретил случайно на улице только через год, и был очень рад этой встрече. Дело в том, что у машинки в очередной раз отпаялась от рычажка литера «И», и я уже измучился, вставляя при печатании, вместо нее букву «П» и подрисовывая потом косые чёрточки в этой «П» по всему тексту.

— Совсем заездил девочку, — заорал мастер, — а без дяди Гриши и вовсе её укатаешь! Диктуй свой адрес, вечером зайду, посмотрю…

И он пришёл, уже слегка «тёпленький», и важно расположился за моим письменным столом. Через час машинка была починена, а когда я заикнулся об оплате, дядя Гриша изрёк:

— Нах..й деньги! Денег у старого жида и без тебя хватает! Лучше выпей со мной, — и достал из портфеля початую поллитровку. Я выпил с дядей Гришей, и потом ещё не раз пил с ним, когда с Виталиной приключались мелкие неприятности, и я вызванивал его по телефону. Постепенно, за этими посиделками, он рассказал мне всю свою биографию.

Он появился на свет в немецком концентрационном лагере, в котором, среди прочих евреев, содержались его родители. Только чудом они оказались не уничтожены. Просто, в 1945 году Советская армия продвигалась настолько быстро, что узников не успели ликвидировать. Я не помню названия этого лагеря.

Дядя Гриша рассказывал и про свою жену, которая скончалась лет за десять до того от сердечного приступа. Она была акушером-гинекологом, и мне стало понятно, откуда у дяди Гриши все эти натуралистические генитальные аналогии. Его дети ещё в самом конце восьмидесятых уехали в Израиль, и звали его, но он отказывался:

— Чего я в этом Жидостане забыл!? — кричал он, — одни жиды вокруг! Здесь я — Человек, Мастер — а там?! А деткам моим там нужен не я, а моя пенсия узника фашизма — вот и всё!

Рассказал мне дядя Гриша и о том, за что он получил свой знак изобретателя-рационализатора. Будучи совершенно дремучим в области механики, я ничего не понял, но история его кончилась тем, что когда он пришёл к руководству какого-то заводика внедрять своё изобретение, то в ответ услышал: «Вот вали в свой Израиль, и там командуй! А здесь мы как-нибудь сами, без жидовских советов, справимся!» Дядя Гриша сильно обиделся и врезал говоруну кулаком в челюсть. Челюсть сломалась в трёх местах, после чего обиженный дядя Гриша поехал на три года на стройки народного хозяйства в Тулунский район, а его изобретение, кажется, так и не было внедрено.

Освободившись, он устроился в мастерскую по ремонту пишущих машинок, где мы с ним и познакомились. Пишущие машинки были его страстью, он называл их «своими девочками», и даже собрал небольшую коллекцию очень любопытных старинных экземпляров. Я видел ее. Была у дяди Гриши и барабанная машинка, литеры которой расположены не на рычагах, а на вращающемся барабане, и какая-то совсем крошечная, немецкая, и старинный «Ремингтон», и «Олимпия», и, конечно же, «Ундервудъ», точь-в-точь такой же, как тот, что я нашёл в детстве. Видя, как я стою и облизываюсь, дядя Гриша сказал:

— Будешь хорошо себя вести — будет и тебе «Ундервудъ»! У меня, как раз, сейчас есть ещё один. Закончу ремонт, и тебе подгоню! За бутылку, а? — и хитро подмигнул. Увы, своё обещание дядя Гриша так и не смог выполнить. Как я узнал потом, он умер, возвращаясь домой, в трамвае: остановилось сердце. Пассажиры ничего и не поняли: сидит пьяный мужик, хрипит… Кому охота возиться с пьяным? До сих пор, иногда вспоминая этого одинокого, озлобленного на мир человека, находившего отдушину только в водке да в пишущих машинках, я думаю, почему он вдруг разоткровенничался со мной? Не нахожу ответа.

Моему другу, художнику и дизайнеру Юрке Гимову пару лет назад на день рождения подарили «Ундервудъ». Юрка прикрутил к задним ножкам петельки, и подвесил машинку на стену в мастерской. Через полгода на стене висел уже целый ряд чёрных, архаичных пишущих машинок: «Москва», «Башкирия», ещё кто-то… Помню, когда на праздновании дня рождения кто-то из гостей внёс и протянул Юрке эту «оргтехнику», у меня внутри что-то ёкнуло: появилась зависть, появилось ощущение какой-то несправедливости. «Почему именно Юрке? — подумал я, — ведь Юрка не журналист, ведь это я здесь журналист, ведь это символ моей, а не его, профессии!» Сейчас я не завидую другу, потому, что знаю: будет когда-нибудь и у меня свой «Ундервудъ», найду я себе это чудо. А потом, может быть, и нарисую себе личный герб, на котором своё место займёт изображение пишущей машинки. Как иначе-то? Символ профессии.

…Если выстроить этакий ассоциативный ряд, первая печатная машинка займет в нем место где-то рядом с самой первой моей женщиной. Не с девушкой, а именно с Женщиной, зрелой и опытной, с которой всё по-настоящему, по-взрослому было. Такая вот ассоциация, ни больше и не меньше…

Про кота, геральдику и атомную субмарину

Из цикла «Истина где-то рядом…»

История эта имела место быть лет десять назад, во время посещения делегации Иркутской мэрии базы Тихоокеанского флота, а конкретно атомного подводного крейсера «Иркутск». Что такое атомная подводная лодка, думаю, нет нужды никому объяснять. А вот почему одна из субмарин Тихоокеанского флота носит имя моего родного города нужно сказать несколько слов. Хотя сейчас среди определённой части людей и считается «хорошим тоном» поливать грязью «лихие девяностые», всё же хорошего в те времена было сделано немало. И в качестве одного из таких положительных примеров можно назвать соглашение, которое тогдашний мэр Иркутска Борис Говорин заключил с командованием ТОФа. Мэрия Иркутска брала на себя ответственность за то, чтобы очередной призыв на военную службу проходил без срывов, а командование флота обязалось не направлять призванных на флот иркутян, куда Бог на душу положит, а формировать из земляков единый экипаж. Когда у матроса, служащего на АПЛ, есть с кем не только словом перекинуться, но и родные улицы вспомнить, и общим знакомым кости помыть, то и служба не так в тягость. Мне кажется, очень даже хорошее соглашение.

Нельзя сказать, что городские власти, сбагрив иркутских парней на АПЛ «Иркутск», совсем уж после этого не интересовались их судьбой, и никак иркутянам не помогали. Интересовались, и помогали: и продукты иркутские пищевые предприятия поставляли на флот по льготным ценам, и с концертами иркутские рокеры и эстрадники к землякам в Петропавловск-Камчатский ездили, и ещё разные хорошие совместные дела у мэрии с командованием флота были. Главное, что иркутские парни охотнее стали идти на флот, а пройдя службу, не были разочарованы. Ну, и никакого «казарменного мордобоя» и прочей дедовщины на подводной лодке «Иркутск» отродясь не было, а уже одно это дорогого стоит.

Визиты чиновников городской администрации на АПЛ «Иркутск» со временем сделались регулярными, и вот к одному из таких визитов «отцы-командиры» решили сделать гостям приятный сюрприз, подняв на борту корабля флаг Иркутска, тем более, что город в то время обзавёлся собственным флагом. Одна беда: никто из офицеров толком не знал, что же представляет собой этот самый флаг. В отличии от своих подчинённых, никто из них прежде никакого отношения к нашему городу не имел.

Не знаю, почему они не обратились за консультациями по вопросам геральдики к матросам-иркутянам. Может, им такая мысль просто в голову не пришла, а, может, сработал извечный принцип «командир лучше знает!» Короче, не обратились, а вместо этого полезли в Интернет и набрали в поисковике «флаг Иркутска». Вывалилась им одна-единственная ма-алюсенькая картинка с изображением флага: бело-синее поле, один в один напоминающее старый совецкий военно-морской флаг, что не могло их не порадовать, а на широкой белой полосе герб Иркутска: некий геральдический зверь, который тащит что-то куда-то в зубах…

Повторяю: иркутян среди офицеров не было, а к матросам обращаться они сочли ниже своего достоинства. Вот если бы спросили, что это, мол, за зверюга на вашем гербе изображена?… — в ответ услышали бы скороговорку, отскакивающую от зубов любого, мало-мальски владеющего азами устной речи, иркутянина: «БАБР-НЕСУЩИЙ-СОБОЛЯ!» И не было бы никакого конфуза. Но господа-товарищи офицеры понадеялись на свою флотскую смекалку, и конфуз в результате случился…

Прежде чем продолжить рассказ о весёлых событиях, имевших место на борту АПЛ, нужно несколько слов сказать о том, что это за зверюга такая — Бабр, и о том, как она, собственно, на иркутский герб забралась.

Итак, городской герб Иркутску был пожалован в 1690 году, и представлял собой червлёное (серебристое) поле, на котором по зелёному лугу бежит зверь Бабр с тушкой соболя в зубах. Бабр символизировал одновременно силу и мощь Государства (тогда уже, в 1690-м году de facto, Империи), и фауну здешних мест. Соболь же был и символом богатства края, и одновременно наглядно демонстрировал, «шо мы имеем от гуся», то есть, что Москва имеет с Восточной Сибири. Что в семнадцатом веке Восточная Сибирь платила Московскому Престолу налоги соболиными шкурками, что сейчас их отсюда в столицу везут — будто, и не изменилось ничего за три с половиной столетия…

Так что это за зверь такой — Бабр? А всё очень просто! Русское слово «бабр» — это испорченное бурятское слово «бар», более известное сегодня в его тюркском варианте «барс» или «елбарс». Словом этим здесь прежде тигру полосатую называли! Вот и вся загадка! В те времена тигров в Прибайкалье хватало, так что ни у кого не вызвало сомнений, что именно эта красавица-зверюга должна стать символом города и края. Правда, уже к концу восемнадцатого столетия тигров в Прибайкалье выбили полностью: для того, чтобы уничтожить это чудо, огромную полосатую кошку, много-то ума не надо. А к середине девятнадцатого столетия, когда Департамент Герольдии получил от Государя задание привести, наконец, в порядок всё российское поземельное геральдическое хозяйство, изначальное значение слова «бабр» было начисто забыто, а чиновники Департамента, надо полагать, его и не знали вовсе. К тому же в распоряжении тогдашних геральдистов имелось только старинное, достаточно схематичное изображение иркутского герба, присутствовавшее на печати Московских Государей, да описание, в котором говорилось, что на иркутском гербе какой-то зверь Бабр куда-то тащит соболя. Соболя чиновники знали, а что за Бабр такой, у них не было ни малейшего представления. Предположили, было, что бабр — это бобёр, да нашёлся среди них умный человек, который сказал, что соболи вообще-то звери хищные, а бобры… бобры, разве что, бревно могут до смерти загрызть. Грызуны они и есть грызуны. А где это видано было, чтобы грызуны хищниками питались? Не бывает такого.

Почесали затылки санкт-петербургские геральдисты, да и нарисовали на гербе Иркутска какого-то условного зверя: кота — не кота, собаку — не собаку… На всякий случай, пририсовали этому своему монстру плоский бобровый хвост-весло, сунули в пасть соболя (видимо, чтобы не возмущался) и сообщили всем заинтересованным лицам, что се — Сибирский Звер Бабръ, соболя в зубах несущий. И утвердили герб.

Со временем крысообразно-котоподобно-собаковидный Бабр приобрёл более достойный, хотя и более схематичный вид, в коем и стал официальным символом сначала города Иркутска и Иркутской губернии, а в 1960-е годы, когда в Советском Союзе было решено частично восстановить старинную поземельную геральдику, был возвращён в качестве герба города Иркутска и Иркутской области.

Но вернёмся на атомную подводную лодку «Иркутск», офицеры которой историю иркутской геральдики не знали, ни с какими бабрами никогда не встречались и в Иркутске ни разу не были, но перед которыми стояла боевая задача: к визиту иркутской делегации изготовить флаг с символикой города-побратима их корабля.

Я не присутствовал в капитанской каюте во время «мозгового штурма», посвящённого решению поставленной боевой задачи, но, скорее всего, выглядело это примерно так:

— Так! — говорил командир корабля, — что нам известно о гербе Иркутска? Думаем, господа офицеры! Думаем и вспоминаем!

— Там, вроде, изображён какой-то, не то бобр, не то бабр, — робко отвечал кто-то из подчинённых, — который тащит в зубах… этого… соболя, кажется.

— Отставить! — ревел командир, — какого ещё «соболя»?! У Вас, товарищ мичман, для чего голова на плечах, — чтобы фуражку носить или чтобы в неё есть?! Сами-то поняли, что сказали? Как это бобёр может тащить в зубах соболя?

— Ну, не соболя, — подавал голос другой офицер, — а этого… рыба у них там в Байкале есть, название созвучное. Помните, они в прошлый раз её привозили? И в позапрошлый… Как же её? Ах, да! Омуль! Точно, омуль!

— Ну вот, — отвечал командир, — это уже теплее! А то скажете тоже «соболь»! Хотя немудрено и ошибиться: «соболь — омуль». Слова похожие. Итак, что мы имеем? Как Вы сказали? Бобр? Бабр? Ага! Значит, Бабр, несущий омуля! Хорошо!

— А разве бобры рыбой питаются? — подал голос ещё кто-то, — да и зверь-то у них вроде Бабр, а не бобр называется. Точно, Бабр! Слово диковинное — вот и запомнилось! Только знать бы, что это за зверь такой Бабр?

— Ну вы, блин, даёте! — смеялся на это замечание командир, — здесь же всё очень просто! Раз тащит рыбу, значит, он кто? Значит, КОТ! Кот, которого зовут Бабр! Вот и всё!

Вот и всё. На сушу тотчас же был отправлен вестовой, который направился в ближайшую фирму, занимающуюся нанесением рисунка на ткань, и уже через час флаг был готов.

Когда через некоторое время делегация мэрии города Иркутска прибыла на базу Тихоокеанского флота, высоких гостей встречал выстроенный вдоль причальной стенки экипаж атомного ракетного крейсера «Иркутск». Моряки-иркутяне держали равнение, и солёный океанский ветер трепал ленточки бескозырок. Грянул торжественный марш, и на флагштоке крейсера взвился внушительных размеров флаг. На флаге, очень напоминавшем тот, что украшает здание Иркутской мэрии, все присутствующие увидели огромного чёрно-белого полосатого кота с пушистым хвостом и глумливой харей. Художник, создавший сей образ, явно запечатлел этого наглого котяру в тот момент, когда полосатый разбойник где-то спёр жирную рыбину и теперь по-тихому смывался с места преступления…

Я завидую выдержке наших городских чиновников. Вот у стоящих во втором ряду за их спинами иркутских журналистов, сопровождавших делегацию, такой выдержки не было. Если бы не гром военного оркестра, то их ржание было бы слышно если не на Аляске, то на другом берегу бухты уж точно!

Когда торжественный марш смолк, возглавлявший делегацию заместитель мэра Сергей Иннокентьевич Дубровин этаким светским тоном, как будто и не случилось ничего, поинтересовался у командира подлодки:

— Что это за флаг, если не секрет?

— Ну как же?! — немного смутился командир корабля, — это же флаг города Иркутска! Иркутский кот Бабр, несущий в зубах байкальского омуля…

Новый взрыв смеха среди пишущей братии не случился только потому, что ни у кого уже просто не осталось на него сил. Журналисты только тихо стонали, пряча лица.

— Да? — тем же великосветским тоном поинтересовался Сергей Иннокентьевич, — очень своеобразная, нестандартная трактовка привычного символа! Весьма оригинально, спасибо! Знаете, — обратился он к командиру корабля, — давайте сделаем так: нам было бы приятно увезти с собой с борта нашей подлодки-побратима этот замечательный иркутский флаг, а взамен, администрация Иркутска подарит другой, более… более каноничный, — нашёл нужное слово заместитель мэра, — договорились?

Командир корабля почувствовал некий подвох, понял, что где-то они с флагом прокололись — вон, и журналисты ведут себя как-то странно… Однако он не стал ломать себе голову, а просто принял предложение вице-мэра. И в положенный срок на борт атомного подводного крейсера «Иркутск» был доставлен флаг города Иркутска с памяткой-описанием и исторической справкой, в которой в доходчивой форме объяснялось, что это за зверь такой Бабр. А флаг с «котом Бабром», скрысившим где-то рыбину, уехал в Иркутск…

После завершения официальной части мероприятия, журналисты спрашивали матросов-иркутян:

— Ну ладно, офицеры, они не знали, каким должен быть герб Иркутска, но вы-то, парни, знали! Почему же не подсказали-то им?

— Ну… — мялись матросы, — тут дело такое… Во-первых, они и сами могли спросить… А когда мы увидели флаг, представили, какой у них выйдет конфуз, и решили молчать. Да и «кот Бабр» у них сильно прикольный получился…

P.S. В канун юбилея Иркутска в городе заговорили о том, что пора-де, уже, наконец, поставить точку в этой полуторовековой путанице: вернуть на иркутский герб фигуру тигра, а непонятное чёрное существо с плоским хвостом, перепончатыми лапами, кошачьей мордой и красными глазами с герба убрать. Скажу честно, я не в восторге от этой идеи. Конечно, тигр — это тигр, но… но это непонятное чёрное существо с плоским хвостом за более чем полтора века настолько «прижилось» на гербе Иркутска, что его будет не хватать. Исчезнет ещё одна тайна, ещё одна городская легенда, ещё одним мифическим животным станет меньше. Ведь этот самый Бабр тем и уникален, что другого такого Бабра нет ни на одном гербе мира. Драконов, морских коней, русалок, грифонов и прочих всяких единорогов хоть отбавляй, они что по европейским, что по остальным гербам табунами ходят, а вот Бабра больше нет нигде.

Давайте не будем эту зверюгу с нашего герба прогонять, ладно?

Ода Настоящему Капитализму

Из цикла «Повести о Настоящих Человеках»

Давно, ещё в начале девяностых среди моих столичных знакомых был один банкир. Серьёзный банкир, хотя, в ту пору ему, кажется, ещё и тридцати не исполнилось. Позже, уже к концу девяностых его имя стало достаточно хорошо известно в России, а потом я вообще перестал о нём слышать. Жив ли сейчас, а если жив, то где и как поживает, я не знаю. Ну, а имени его я называть не буду, скажу только, что благодарен ему за то, что с его помощью, я успел в юности немного посмотреть мир. Спасибо ему за это.

В 1991 — 92 годах, я и не знал, что Игорь (назовём его так) — владелец банка. Вернее, знал, что он крупный предприниматель, да и общие знакомые за глаза называли его «банкиром», но всё это как-то не встраивалось в образ этакой «акулы Уолл-Стрита», толстяка с сигарой в зубах, одетого в смокинг и белоснежную манишку, с высоким цилиндром на голове. Но в один прекрасный день мне суждено было, что называется, открыть Игоря для себя заново, и случилось это в тот день, когда он попросил меня заехать к нему непосредственно в офис. Я и заехал, и там, в его кабинете, собственно, и состоялось наше «второе знакомство».

Надо сказать, в то время я ещё очень плохо представлял себе, что такое «офисный дизайн» и прочий евроремонт. В родном городе тогда ничего подобного и в помине не было, а среди моих московских и питерских друзей банкиры и владельцы концернов-заводов-газет-пароходов явно не преобладали. Поэтому, попав в его кабинет, причем уже после холла, коридоров и приёмной, я был слегка шокирован. Кабинет был какой-то неправильной формы: не то, пяти, не то шестиугольная комната, в которой не было, кажется, и двух стен, параллельных между собой. В придачу белоснежные стены, чёрное ковровое покрытие на полу, чёрный зеркальный потолок… чёрная офисная мебель… Минимализм и хай-тек, которым через несколько лет все были сыты по горло. Но моё внимание сразу же привлекла своеобразная инсталляция, что возвышалась в углу кабинета за рабочим столом его владельца. Там стоял огромный, почти в человеческий рост воронёный старинный сейф: на львиных лапах, с мощной бронзовой ручкой-«штурвалом», с ажурной «короной» по верху. Подобные украшения почти всегда имеются на старинных буфетах и напольных зеркалах, но сейф с «короной» я видел впервые. Но этого мало, на сейфе стоял старый ржавый пулемёт «Maxim», тот самый, что все поколения советских людей прекрасно представляют по фильму «Чапаев».

— Вот это да-а! — вырвалось у меня.

— Ребята нашли на Дону, в Ростовской области, — с гордостью стал рассказывать Игорь, — привезли и подарили! Ржавый, конечно, но думаю, и починить можно!

— А зачем? — задаю глупый вопрос.

— Как это «зачем»? — усмехается банкир, — чтобы работал! Если снова случится какая-нибудь революция, и ко мне придут экспроприаторы какие-нибудь банк национализировать, я сам за него лягу, и отстреливаться буду! До последнего патрона!

Сказано было вроде бы шутливым тоном, но по глазам Игоря было видно: если что случится, точно, ляжет за пулемёт.

— А сейф такой откуда? — снова спрашиваю я.

— О, сейф! Сейф здешний, мы его в этом особняке и нашли, когда ремонт стали делать. У него, правда, замок не работал, ключей, естественно, не было, так и стоял открытый. Я и распорядился, чтобы его от краски очистили, подреставрировали, да сюда поставили. Для мебели, — Игорь смеётся, — ну, а потом уже он стал вполне рабочим. Дело было так…

Игорь подвёл меня вплотную к сейфу, и указал на верхнее украшение, «корону», на которой был изображён старый габсбурговский герб — двуглавый австрийский орёл, и шла какая-то надпись на немецком языке.

— Видишь? Вот это — название фирмы-производителя. Пока сейф здесь стоял и я на него каждый день любовался, и надпись эту выучил наизусть. И вот полгода назад поехал по делам в Вену, а там на одной из улиц вижу вывеску этой же самой фирмы! Я зашёл: так, мол, и так, есть у меня сейф, который вроде бы ваша фирма изготовила. Мне отвечают, что да, мол, они делают сейфы, и спрашивают, какие у меня к их продукции есть претензии? Объясняю им, что никаких претензий нет, что их «продукции», которая находится в моей собственности, уже больше ста лет, так просто стоит в кабинете для украшения, ключей ведь всё равно нет. Тогда они говорят мне, что не может такого быть, ибо все ключи, от каждого, выпущенного ими сейфа хранятся у них, и если я сообщу им индивидуальный номер, они выдадут мне дубликат ключа! Я не поверил, но звоню в Москву секретарю: посмотри, мол, на внутренней стороне дверки сейфа, какой там номер, да и пришли факс на туда-то… Через пять минут приходит факс из Москвы. Они смотрят номер, звонят куда-то, и ещё через пять минут в кабинет служащего, с которым я разговаривал, приносят папку с документами на наш сейф! Оказывается, он изготовлен летом 1878 года, мастер такой-то, а заказчик московский купец такой-то! Но этого мало, в папке лежит дубликат ключа! Клерк даёт мне бумаги, показывает, как их заполнить, а пока я заполнял их, они изготовили и принесли мне ключи от сейфа! Но и это ещё не всё! Где-то через неделю после моего возвращения в Москву, мне звонят из Вены и говорят, что фирма отправила специалиста, который осмотрит мой сейф, и, если есть какие-то дефекты в его работе, устранит их совершенно бесплатно. Что-то, вроде гарантийного ремонта, вернее, оный самый и есть! Представляешь?

Игорь достаёт ключ, вставляет его в скважину, поворачивает, затем крутит запорный «штурвал», и сейф с мелодичным звоном распахивается, демонстрируя содержимое своего нутра. А банкир радуется, как школьник:

— Ай, да австрийцы, ай, да капиталисты! Ведь после этого 1878 года чего только у них не было: и революция была, и первая мировая война, и вторая, и немцы их оккупировали, и Сталин, а все документы уцелели! И ключ этот уцелел! И не только этот, ВСЕ ключи от ВСЕХ сейфов, которые они когда-либо делали! Ай да капиталисты!

Я часто в последние годы вспоминаю этот разговор, этот рассказ про сейф и австрийских «ай да капиталистов». И вот что я думаю: тот ключ, который банкир Игорь с гордостью демонстрировал мне тогда, не просто ключ — символ. Символ нормального капитализма. Действительно, революция, две мировых войны, германский аншлюс, последующая совецкая оккупация, а небольшая частная фирма не растеряла ни одного ключа, и готова заботиться о своих клиентах, даже если прошло больше ста лет. И хочется, вслед за банкиром, повторить: «Ай, да австрийцы, ай, да капиталисты!»

Только вот очень обидно, что с момента нашего разговора прошло уже двадцать лет, а символом «капитализма» российского для меня остаётся… знаете, что? Тот самый пулемёт «Maxim», установленный на сейфе.

Хроники Иркутского насобачного гусарского полка

Из цикла «Истина где-то рядом…»

Каких только историй не услышишь в пригородных электричках! За это-то я их и люблю, скрашивают, знаете ли, такие истории монотонную дорогу под перестук колёс. А если интересный собеседник подвернулся, или рассказчик-оригинал — красота! Совсем недавно, двигаясь в сторону моей любимой Старой Ангасолки, услышал я совершенно феерическую историю. Немолодой дядька-дачник с пышными бакенбардами «a-la Император Александр II», погрузился в события двухвековой давности и рассказал историю создания Иркутского гусарского полка, который, как известно, «до самого Парижа дошёл и узурпатора Буонопартия пленил». Нет, я всё знаю, на самом-то деле всё вовсе не так было! Иркутский полк был не гусарским, а драгунским. Гусарским он стал называться только после того, как его объединили с недоукомплектованным Московским гусарским полком, который на свои средства формировал граф Салтыков. Повторю, я всё это знаю, но версия моего случайного попутчика кажется мне заслуживающей того, чтобы познакомить с ней читающую публику, ибо рассказ этот просто великолепен.

— …Ни фига не знаем мы своей истории!

Мой попутчик пристально на меня поглядел. Мы с женой только что обсуждали какой-то эпизод Отечественной войны 1812 года, который в лучших своих традициях передёрнул граф Лев Николаевич Толстой в своём знаменитом четырёхтомнике. Я думал, что беседуем мы достаточно тихо, но вот, поди ж ты, услышал нас попутчик и вступил в разговор.

— Вот вы, например, что-нибудь слыхали про Иркутский гусарский полк?

Я уже было собирался блеснуть эрудицией, но дядька не дал мне этого сделать.

— Конечно же, не слыхали! Ну, так я вам сейчас расскажу!

Он удобнее устроился на жёсткой скамье, подвинул к себе стоявший на полу алюминиевый горбовик и начал свой рассказ:

— Значит, так! Как только началось военное вторжение французов, Царь Александр I объявил общую мобилизацию! В его Указе говорилось, что каждая губерния должна снарядить и отправить к театру военных действий свой гусарский полк! А что такое гусарский полк и кто такие гусары? — рассказчик хитро подмигнул нам, — это ж, братцы мои, лёгкая кавалерия! И не просто лёгкая кавалерия, а чисто дворянское формирование. Не элитное, конечно, именитые наши нотабли от века в Кавалергардском Отдельном Его Величества полку служили, но, тем не менее… А теперь смотрим, что представляла собою тогда наша Иркутская губерния?

Рассказчик снова хитро подмигнул и продолжил:

— Судите сами: территория от Енисея до Аляски включительно, а населения — с гулькин нос! В Иркутске к 1917 году дворян было раз, два, и обчёлся! У нас даже и Дворянского собрания не было за неимением нотаблей. Общественным собранием обходились! А уж в 1812 году и подавно никакого полка из иркутских дворян не наберёшь, разве что, роту… Ну, и что делает наш Генерал-Губернатор?

— Что? — спрашиваем мы. Этот мужик с горбовиком и бакенбардами бесцеремонно врубился в нашу беседу, атаковал нас с наскока, чисто по-гусарски! Но его не хочется перебивать, его хочется слушать дальше. И мы слушаем.

— А вот что! — дачник-краевед поднимает вверх палец, — Генерал-губернатор был голова! И он издаёт указ, в котором объявляет, что в формируемый гусарский полк принимаются не токмо дворяне, но все желающие без различия племён и сословий! И вот, когда этот указ зачитали в каждой деревне, то в деревнях началось — что?

Рассказчик направил указующий перст на меня, и стал похож на знаменитого красноармейца с плаката.

— Что — слегка опешив, спрашиваю я.

— Да пьянка! — он раскатисто захохотал, и остальные пассажиры, повернувшись к нам, тоже стали прислушиваться к рассказу. — Пьянка началась на радостях! Мужики так поняли, что их теперь с дворянством в правах уравняли! Вот и пошёл по деревням праздник: пьют, да гуляют! А тут… Буряты!

Здесь чудной мужик понижает голос и продолжает уже заговорщицким тоном:

— Буряты смотрят, что у русских праздник и ничего понять не могут. «Однах-то, чего у вас за праздник?» — спрашивают у русских буряты. «Так война началась, храмцуз на нас напал!» — радостно отвечают мужики. «И — чего, однах-то теперь?» — не понимают буряты. «Чо-чо! — отвечают им мужики, — Царь-батюшка таперя нас в гусары служить зовёт! В элитные конные войска! Будем теперь все, как дворяне, как господа! Вот чо!» Буряты призадумались, а потом и говорят: «А мы, однах-то, тоже хотим в гусары!», а мужики им отвечают: «Нет! это — токмо с разрешения губернатора!»

Здесь рассказчик вновь подмигивает нам.

— Теперь представьте, выходит Его Высокопревосходительство утром на балкон Сибиряковского дворца и видит, что вся набережная запружена бурятскими конниками! Набережную же представляете? Так там парка-то раньше не было… Так вот: вся набережная конниками бурятскими запружена! Ну, Генерал-губернатор вестового посылает: сгоняй, мол, узнай, чего им надо. Вестовой возвращается, и докладывает: так, мол, и так, приехали буряты из улусов, в гусары записаться хотят! Губернатор обрадовался, зовёт полковника, который из Петербурга приехал: вот, дескать, тебе войско, принимай под свою команду! А полковник, как увидел эту туземную рать, так чуть заикаться не начал: «Я, — говорит, — этих степняков под свою команду брать не буду! Они ж ни строя не знают, ни Устава, да и куда их столько?! Нам полк сформировать надо, а тут их на целую дивизию! Нет и нет!» Ну, Губернатор тут, конечно же, возмутился: «Бери, — говорит, что есть! А что много их, так мы им скажем: пусть промеж собой самых лучших выберут!» Сказано — сделано: позвали во дворец самых знатных из тех, что под губернаторский балкон съехались, да и говорят им: вы, мол, сами выберете из своих воинов тех, что самые лучшие! И что, вы думаете, сделали буряты?

— Что?! — в третий раз спрашиваем мы у удивительного нашего попутчика. А он опять хохочет, и продолжает:

— Они соревнования устроили! Прямо здесь же, под балконом у губернатора! Навроде олимпийского многоборья: борьба, джигитовка, стрельба из лука, скачки, прямо Сурхарбан! Победителей выстроили в шеренгу: вот, мол, самые лучшие! Губернатор на это дело смотрит, и опять полковнику: «Ну, что скажешь? Принимай полк!» Полковник смотрит и чуть не плачет: буряты-то эти один к одному, здоровяки! А на своих маленьких лошадках сидят, ногами чуть земли не касаются! Полковник — губернатору: «Это ж стыд! Они ж — будто на собаках сидят! Насобачный полк какой-то!» Тут Губернатору это надоело: «Бери, — рыкнул он на полковника, — таких, какие есть! Других нету! И завтра же выдвигайтесь в поход, бить Буонопарта! Всё!» — а бурятам и говорит: «Всё, братушки! Поздравляю! Вы теперь гусары Его Величества!» А они, как услышали, так давай кричать «Ур-р-ра!!!»

Переведя дух после громового, прогремевшего на весь вагон «ур-р-ра!», рассказчик продолжил:

— Губернатор в тот вечер приказал, чтоб во всех городских кабаках новопожалованным гусарам чарку водки бы подносили, а денег не брали. И всем горожанам приказал, чтобы защитникам Царя и Отечества наливали. Ну, а буряты те пошли по городу угощаться, да загадку тут же придумали: почему у Бонупарта лица нет? Горожане ту загадку в тот вечер уже тысячу раз слышали, но всё равно подносили новопожалованным гусарам чарку и только когда те выпьют до дна, спрашивали: почему, мол, нет лица у Бонупарта?» А потому, — отвечали новопожалованные гусары, — что лицо, однах-то, не голове растёт! А раз Бунопарт этот на нас напал, то у него, стал быть, и головы нет, а вместо головы ж*па! А раз ж*па, значит, пороть пойдём!» — здесь наш спутник вновь расхохотался, и его добрый раскатистый смех подхватили и многие пассажиры, — вот такой вот наивный степной патриотизм!

Отсмеявшись, он продолжил:

— Выдвинулся новый полк к театру военных действий. Был он сформирован из бурят, примерно, на две трети. Вахмистры сплошь русские, службу знают. Им был приказ: пока полк двигается, обучить новобранцев всему, что должен знать гусар. Вот вахмистры и объясняют всё по дороге, да на привалах: как строй держать, да как атаковать, да кого атаковать, а от кого гусару хорониться. Кто первый враг гусара? — рассказчик снова пристально смотрит на меня, и сам себе отвечает: — Улан! Потому, что улан вооружён пикой! Буряты, как услышали слово «улан», так испугались. Слово-то тюркское, означает на всех тюркских языках «красный»! А красного человека эти новобранцы видели и знали только одного, городского палача, вот и испугались. Ну, вахмистры им стали объяснять, что улан это не палач, а всадник с пикой. Для гусара с саблей — первый враг! Тут они давай смеяться, буряты, то есть: «Он с пикой, однах-то, ну, и мы пики возьмём!» А вахмистры говорят: «Не положено!» — «Почему?» — спрашивают новобранцы, — а вахмистры опять: «Не положено — и всё! Гусару положено с саблей быть, а если он возьмёт пику, то он уже улан, а не гусар. А гусару уланом быть НЕ-ПО-ЛО-ЖЕ-НО!» Я не знаю, — продолжает наш собеседник, — поняли те буряты или не поняли, почему гусару уланом не положено быть. Но они по-другому сделали. Раз им пики не положены, они вспомнили некоторые приёмы сабельного боя, которые ещё их прадеды против пик и копий применяли, да и показали их русским вахмистрам, да гусарам! Вахмистры в шоке: вроде, нигде в уставах таких правил конного боя нет, но ведь против пики действует! А значит, так тому и быть!

Мужик взглянул в окно и засобирался.

— Моя станция скоро, поэтому заканчиваю. Короче, слава про этот Иркутский гусарский полк, в котором гусары улан с их пиками саблей сбивают и из седла выкидывают, по всему русскому фронту пошла! А полк, к слову, так «Насобачным» и прозвали, как полковник говорил. Правда, их уже на Урале на нормальных, высокорослых коней переседлали, но кличка осталась!… Ладно, ещё короче: из других полков к иркутским гусарам стали посылать учиться сабельному бою: езжайте, мол, к этим насобачникам, поучитесь у них! А как вернутся гусары в свои полки из нашего, их спрашивают: «Ну что, насобачились улан саблей на скаку сбивать?» — а те отвечают: насобачились, мол. Вот так и слово новое пошло «насобачились»! И от нашего Иркутского гусарского полка, между прочим! Но у нас ведь никто ни фига историю не знает, всё забыли к чертям! Ладно, ребята, ни пуха вам!

Дядька с бакенбардами «a-la Император Александр II» взвалил на спину горбовик и двинулся к выходу. Через минуту поезд тронулся, и мы увидели, как наш удивительный попутчик спускается по насыпи в сторону дачного посёлка Ханчин.

Этюд о Настоящем Горском Князе

Из цикла «Живой уголок (без Дурова)»

Зураб был Князем. Настоящим, грузинским Князем. Всё, как полагается: породистый нос, пышные усы, и даже кинжал! Ну, и сакля. Сакля находилась на настоящем горном склоне в центре Иркутска, на южном плече Иерусалимской горы в аккурат на том месте, где сегодня возвели к 350-летию города новодельный «историко-архитектурный комплекс» со странным названием «Иркутская Слобода». Ну, а раньше, как я уже сказал, там сакля батоно Зураба стояла. И другие полусгнившие сакли. И называлось всё это не иначе, как 130-й квартал.

На самом деле князь Зураб был обыкновенным цеховиком. Переселившись в Иркутск ещё в начале семидесятых годов прошлого века, он огляделся по сторонам, быстренько купил у местного спившегося джигита саклю в сто тридцатом квартале, да и развернул производство. Первое время обувь ремонтировал, а потом перешёл на выпуск модных тогда сумок из мешковины. Знаете, что такое «сумка из мешковины»? А всё очень просто: берётся мешковина, шьётся из неё сумка, такая большая хозяйственная, а по бокам на нее набиваются трафареты с символикой группы АВВА или Boney M, неважно.

К моменту нашего знакомства Зураб уже освоил целую кучу смежных профессий и развернулся вовсю. Он разработал оригинальную схему извлечения сверхприбылей сначала из водопроводной воды, а затем и из атмосферных воздухов. Нет-нет, никакого подпольно-фальшивого «Боржоми», всё было гораздо безобиднее, и даже проникнуто высокой и чистой идеей заботы о здоровье населения!

Неподалёку от сакли князя Зураба располагался иркутский морг, а при нем, естественно, имелась и своя медицинская карета. Зураб познакомился с водителями, объяснил им свою мысль, и пошло-поехало! Строго раз в неделю, по выходным, когда основная часть населения сидела по домам, Зураб вместе с водителем морговской труповозки надевали поверх одежды белые халаты, и выезжали по микрорайонам новостроек. Там они вдвоём обходили за подъездом подъезд, и объясняли жильцам цель своего визита примерно так:

— Здравствуйте, мы из Санэпидемстанции, производим контрольный забор водопроводной воды на предмет наличия холерной палочки. Пожалуйста, наберите у себя воду из крана на кухне, в ванной комнате, из сливного бачка в уборной и принесите бутылочки к нам в машину, она внизу стоит. В каждую бутылку воткните бумажку с адресом, и пометьте, из какого крана взята вода. Мы ждём внизу… Спасибо.

Люди, услышав о холерной палочке, срочно бежали к водопроводным кранам, набирали воду, подписывали и спешили вниз к машине. Из каждой квартиры приносили по три бутылки образцов воды. Цена одной пустой бутылки в пункте приёма стеклотары составляла в те годы 20 копеек. В стандартной «хрущёвке» насчитывалось от сорока до восьмидесяти квартир, а Зураб с водителем умудрялись за день обойти от трёх до пяти домов. Умножаем и получаем конечную сумму, которую на следующий день Зураб получал на руки в приёмном пункте стеклопосуды. По десять процентов из неё полагалось водителю и приёмщице, и все были довольны.

Скоро Зураб усовершенствовал схему:

— Панимаешь, — рассказывал он мне, — в каждый квартыра всэго два кран с водой да унытаз! А комнат многа! И воду вылывать из бутылкав — лышный возня! Я падумал, и мы сталы гаварыть людям, что бэрём проба на чистый воздух: «Паставтэ пустой бутылочка в каждый комната, и на кухня, и в карыдорэ, и в туалэтэ, и в ванный комната, и в прыхожая. Падаждытэ мынут дэсят, плотна закройтэ бутилочка, падпышытэ их, и выносытэ к наш машына, ждём!» — Зураб смеялся, — ну, и пасчытай, сколка дэнэг получаетса!

Граждане послушно несли пустые бутылки в машину, а дальше всё повторялось по обкатанной схеме, с той лишь разницей, что не нужно было тратить время и выливать воду, а выручка была в три-четыре раза солиднее.

Иной раз, правда, люди приносили некондиционные бутылки, например, из-под шампанского. Такие бутылки не принимали, но Зураб и здесь нашёл выход. Он купил в какой-то клинике пару списанных бормашин, посадил за них гравёров, и те, отрезав электроспиралью нижние части бутылок, гравировали их «под хрусталь». В результате, получались достаточно стильные для того времени «хрустальные» вазы и «хрустальные» пепельницы, которые Зураб реализовывал через наш кооператив в качестве «кустарных изделий инвалидов», что позволяло нам не платить налоги с реализации этого товара.

Вот здесь-то Зураб и вспомнил о том, что Зарнадзе — древний княжеский род, и он, Зураб Зарнадзе, имеет полное право титуловать себя князем. А раз так, значит, и его сакля должна соответствовать высокому статусу хозяина: и положение обязывает, и средства на реконструкцию имеются.

Реконструкция прошла быстро и недорого. Нанятые за небольшую плату, а то и за поллитровку, окрестные джигиты коренной национальности снесли в сакле Зураба перегородки, возвели тёплый прируб из бруса, а в большой комнате на месте русской печки был возведён совершенно какой-то готический камин, портал которого напоминал мне главный вход в старый иркутский костёл. Водрузив на стены своего «рыцарского зала» ковры и развесив на них кавказские клинки, Зураб вдруг резко «подсел» на тему антиквариата, и в короткий срок, не без моей помощи, обзавёлся и старинной мебелью, и каминными часами, и подсвечниками, и даже работающим патефоном и креслом-качалкой. Последним «штрихом интерьера» стала покупка щенка дога, которого Зураб нарёк в честь персидского царя Дарием.

Полгода спустя, заходя к Зурабу, я сначала попадал в объятья Дария. Совершенно чёрный, огромный пёс, который рос, буквально, не по дням, а по часам, вставал на задние лапы, а передние клал мне на плечи и норовил лизнуть в лицо. После этой обязательной церемонии батоно Зураб тащил меня в свою «гаастыную», она же — «рицарский зал», и начиналось весёлое русско-грузинское застолье. Забыл сказать, что жена Зураба Галина, была русской, и прекрасно готовила.

Так продолжалось несколько лет. К тому времени мы уже двадцать раз успели перерегистрировать свой кооператив сначала в ТОО, потом в ИП, а потом и вовсе свернуть бизнес. С Зурабом у меня не осталось, собственно, никаких коммерческих дел, и встречались мы, исключительно, как старые добрые друзья-приятели, увлечённые коллекционированием винтажных раритетов.

Возмужал и дог Дарий. Из огромного дружелюбного телёнка, радовавшегося каждому гостю, он превратился в серьёзного пса, проводившего всё своё время в блаженном ничегонеделании возле камина. Мне он, по-прежнему, радовался, но достаточно сдержано. Он лениво начинал стучать своим хвостом-палкой об пол при моём появлении, да во время нашей беседы мог подойти и положить свою тяжёлую голову мне на колени: почеши, мол, за ушком.

Зураб предупреждал:

— Ти буд астарожэн с Дарием, он стал савсэм свырэпый: кошьков на улыцэ ловыт и убывает! Грозный джигит! Я уже всэм сасэдям за их кошков дэнги заплатыл, а он и на ных, на сасэдэв, стал кыдацца! Савсэм звэр стал!

Поэтому, можете представить моё… нет, не удивление, шок! — когда я, в очередной раз заглянув в гости к Зурабу, увидел грозного Дария в компании маленького котёнка! Два зверя, огромный чёрный дог и крошечный котейка серо-зелёной сибирской породы, мирно дремали на коврике перед готическим камином, на котором, к слову, подсвечники теперь громоздились уже шеренгами.

Моё недоумение заметила хозяйка и сразу же предостерегла:

— Только котёнка не вздумай брать! Дарий к нему никого не подпускает, на нас с Зурабом рычит, а на ребятишек даже скалится!

Выяснилось следующее: дети Зураба и Галины, погодки трёх, четырёх и пяти лет, подобрали где-то на улице котёнка и, естественно, принесли его домой. Когда родители увидели это тощее, мяучащее создание, они пришли в ужас. Они слишком хорошо знали, как поступает с кошачьим племенем то огромное чёрное чудовище, что в данный момент дрыхнет у камина, и совсем не желали, чтобы стены их сакли оглашались одновременно плотоядным рыком дога, предсмертными воплями котёнка и истерическим плачем троих напуганных детей. Естественно, тут же начался жаркий спор между родителями и детьми на предмет невозможности оставить лохматого заморыша в доме. Этот-то эмоциональный конфликт поколений и разбудил дога Дария, который встал, подошёл к отчаянно спорившим хозяевам, в наступившей гробовой тишине своим огромным носом стал обнюхивать пищащий лохматый комочек, который держала на руках средняя девочка, а обнюхав, принялся осторожно лизать мордочку котёнка своим огромным шершавым языком! После чего развернулся и отправился к своему лежбищу. Не проявил интереса к добыче.

Решено было пойти на компромисс. Оставить котёнка, но при первом же удобном случае, уболтать кого-то из знакомых забрать животинку к себе, от греха подальше…

Пока шло купание котёнка, дети с восторгом наблюдали за процессом, однако, едва котёнок был вымыт и вытерт, для него наступило самое страшное испытание — испытание детской любовью. Весь день ребятишки гурьбой бегали по дому, извлекали несчастного из всех углов, в которые он норовил от них спрятаться, и принимались гладить его, пеленать, укладывать в кукольную кровать, катать в игрушечной коляске… Одним словом, можете себе представить, что испытал в тот день маленький зверь.

К вечеру глава семьи вернулся домой и по привычке отправился в свой «рицарский зал» смотреть телевизор. Возле кресла на коврике перед камином лежал Дарий. Пёс излучал довольство и умиротворение. Из его пасти торчал кончик полосатого котёнкиного хвостика…

— Я аж пахаладэль! — рассказывал Зураб, — Всо, думаю, сыел Дарый котыка! Ужас! Астарожна нагыбаюс к сабака, гаварю ему: «Дарый, ты — чо!? Аткрой свой рот!» и патыхонэчку аткрываю ему руками паст. А этат малэнкий кот там свэрнульса и спит! У Дария в пасты спыт! Мэня аж в жара бросыла! Гаварю: «Жина, пасматры, гдэ кот спратальса!» — на этих словах Зураб начинает заразительно смеяться, а продолжает Галина:

— Дети его так за день затиранили, что он нашёл-таки единственное в доме место, где можно от них спрятаться — в пасти у дога! И теперь, чуть что, котейка летит через весь дом к Дарию и лезет к нему в пасть! И несчастная собака открывает пасть, впускает его туда и часами лежит, не шевелясь! А котёнок там спит — тепло, темно и безопасно!

Котёнок вскоре вырос, и пасть дога стала ему мала. Но, всякий раз, приходя к Зурабу, я наблюдал эту идиллическую картину: огромный чёрный дог и полосатый сибирский кот, лежащие рядышком у камина…

…Время разбросало нас, и, живя в одном городе, мы виделись с Зурабом всё реже и реже, пока совсем не потеряли друг друга из виду. А недавно, проходя мимо, я увидел, что и сакли Зураба уже нет — всё снесено. Теперь здесь отстроен «историко-архитектурный комплекс» со странным названием «Иркутская слобода», а недавнее прошлое останется только в наших воспоминаниях.

Хармс, менты и первая стипендия

Из цикла «Библиотека Человеческих Органов»

Группа первокурсников приехала из колхоза, и сразу же всем захотелось денег. Обещали же: будет, мол, стипендия! Обещали? Ну, и где она? Делегации, которая в деканат отправилась, говорят: надо, мол, собрание провести, выбрать старосту, протокол составить, принести его сюда. Всех дел-то! Мы же, говорят в деканате, должны на кого-то все эти ваши стипендии оформить, так? А оформлять принято на старосту. Он пойдёт в кассу, получит ваши стипендии и, согласно ведомости, выдаст их вам. Понятно?

Чего уж непонятного? Не ясно другое, где взять такого альтруиста, который по доброй воле на это дело подпишется? Головной боли этой никому и даром не надо, дураков таких на первом курсе среди журналистов нет! И вопрос о выборе старосты повисает в воздухе. Вместе с ним повисают в воздухе уже начисленные стипендии.

Мне уже потом рассказывали, как эти выборы готовили. Просто перед первой парой договорились, кто, дескать, сегодня на лекцию позже всех придёт, того, мол, и выбираем единогласно старостой! Скажем человеку, что мы ему всецело доверяем, что его моральные и деловые качества не вызывают сомнений у коллектива. Человеку будет приятно, а всем остальным будет стипендия! Так они и договорились.

По-моему, эта идея была несправедливой с самого начала, ибо ставила меня в заведомо проигрышное положение. Чисто теоретически можно было предположить, что именно в этот день на первую лекцию опоздаю не я, а Олег Онохонов. Такая вероятность существовала, и свой пяти-семипроцентный шанс быть избранным на должность старосты Онхонов тогда имел. Но конкурировать со мной по части опозданий Олег явно не мог. Уж не знаю, почему получалось именно так, а не иначе, но, живя в четверти часа ходьбы от нашего университетского корпуса, я фатально опаздывал на лекции. Возможно, это связано с каким-то, присущим только мне, хронокретинизмом. Лекции могли начинаться и в 12.30, и в 14.00 и даже в 15.40, я же всё равно являлся с получасовым опозданием. Исключение составляли лишь те случаи, когда первая лекция по какой-то причине переносилась или отменялась, а я, не предупреждённый об этом заранее, являлся на неё. Как правило, в эти дни опоздавшим был Олег Онохонов. Он опаздывал на лекции ровно на пятнадцать минут.

Выбрали меня. Почтили доверием на свою голову. Мне бы догадаться, понять намёк. Когда мои однокурсники планировали этот коварный коллективный заговор против ничего не подозревающего ребёнка, в аудитории находилась и наша преподавательница, Светлана Семёновна Аксёнова. И милейшая Светлана Семёновна, едва я переступаю порог аудитории ровно через полчаса после начала лекции, поворачивается ко мне и произносит с каким-то язвительно-торжественным видом: «Хм! Начальство у нас не опаздывает, начальство у нас, стало быть, задерживается? Ну-ну… Проходите, Роман, проходите…» И я прохожу, совершенно ни о чём не подозревая, и конспектирую лекцию. И пребываю в блаженном неведении до конца этого злополучного дня. Ну, а потом… Понятно всё, одним словом.

Ладно, выбрали, значит, выбрали. И, значит, нужно идти в административный корпус получать стипендию на всю группу и на следующий день раздавать её дражайшим однокурсникам. Касса, которая выдавала старостам стипендии, работала, почему-то с 17.00. до 19.30, и, отсидев положенное время на лекциях, тихим октябрьским вечером шагаю я по Набережной в сторону административного корпуса Университета. И встречаю Болдырева с собакой Найдой на поводке.

— Привет! — говорит Болдырев, — ты никуда не торопишься? А то, пойдём, пройдёмся, Найду прогуляем! Мы с ней на Конный остров собрались, идём с нами!

— Идём, — говорю, — только сначала в Универ зайду, степешку на группу получу и пойдём!

Этого Болдырева я знал ещё с первого класса. И его, и меня в школьные годы гоняли в областной дворец пионеров, и там нам давали учить разные стихотворения, и потом выставляли со сцены приветствовать этими стихотворениями разные районные партийные конференции, которые регулярно случались в городе. А потом, класса с пятого или шестого, мы с ним ещё и в одной школе учились, а потом ещё и в одном корпусе Университета. Он, правда, был на три года старше и учился на историческом, а я на журналистике. Из-за того, что у историков и филологов занятия шли в разные смены, мы с этим Болдыревым в Универе почти не пересекались, а пересекались на разных рок-концертах и на разных подобных тусовках. А собаку его, породы колли, Игорёхина мама на улице нашла. Собака к ней просто подошла, и всё. Найденную собаку назвали Найдой, и вот теперь Игорь Болдырев выгуливал её каждый вечер на острове Конном и на Набережной…

Болдырев тогда Даниила Хармса для себя открыл. Помните, наверное, про математика, который достаёт из головы шар, достаёт из головы шар, достаёт из головы шар, достаёт из головы шар… И про Андрея Семёныча, который требует, чтобы тот положил его обратно, положил его обратно, положил его обратно, положил его обратно… Ну, конечно же, помните! Так вот, Игорь открыл для себя этого самого математика с его шаром из головы, и всю дорогу на остров Конный на правах старшего товарища занимался моим просвещением. Пересказывал всё это в лицах, делал рукою жесты, словно из своей головы сейчас шар достанет, и вообще, приобщал молодое поколение в моём лице к сокровищам отечественного дадаизма.

Солнце уходит за горизонт, пахнет опавшими листьями и стоячей водой протоки, и грибами пахнет, и воздух по-осеннему прозрачен… Собака породы колли по прозвищу Найда резвится на пустынном острове, а мы с Болдыревым идём по самой его кромке, по берегу, и Игорь мне всё это рассказывает. Он, надо сказать, вообще, в годы ранней юности много всякой хорошей музыки и хороших книг мне подсовывал, и спасибо ему за это.

А география Конного острова такова, что по берегу, который обращён к центральному фарватеру Ангары, идёт дорога. Не асфальтированная и не насыпная, просто кто-то здесь время от времени на машинах ездит. Менты, например, ездят. Где-то на другой оконечности острова, если верить слухам, есть какой-то древний и ветхий деревянный мостик через протоку, вот по нему-то менты на остров и заезжают, и патрулируют территорию — мало ли? Вдруг кто-нибудь кого-нибудь насилует или убивает в кустах? Конный остров место красивое, но пустынное. Наверное, потому и красивое, что пустынное…

Ещё бывало, что менты вывозили на остров в своих «бобиках» мелких правонарушителей, уличных хулиганов или «кухонных боксёров». Они выволакивали их из «стакана», от души месили кулаками, ногами и дубинками, а потом, закончив «профилактическое мероприятие», уезжали, бросив избитое тело на острове, и предоставив ему, избитому телу, возможность самостоятельно добираться до места постоянного проживания. Время от времени, уже выгуливая здесь своих собак, я издалека видел такие «профилактические» расправы над гражданами, и Болдырев их видел и рассказывал об этом мне. Поэтому, сами понимаете, ни у него, ни у меня не было во время прогулки по Конному острову никакого желания встречаться с чинами совецкой милиции. Но встреча эта, всё же произошла, и она едва не стала фатальной для дражайших моих однокурсников, алчущих стипендии.

В какой момент на нашем горизонте возник ментовский «бобик», мы и сами не заметили. Он пылил по острову, по этой дикой дороге навстречу нам, но был ещё достаточно далеко. А мне, как на грех, извините уж, понадобилось на пару секунд отойти, спуститься под бережок… Я и спустился, извинившись перед Игорем за то, что пришлось прервать его пересказ увлекательнейшей истории про некоего Михайлова, который ложится спать и видит во сне сидящего в кустах милиционера… Короче говоря, я оставил на попечение Игоря свой «дипломат», а сам удалился. А когда через полминуты поднялся обратно на дорогу, из кустов на своём рыдване выскочили уже не хармсовские, а реальные милиционеры. Они, видите ли, увидели, что я спускаюсь под берег, и решили, что я хочу от них скрыться. Они дали по газам, и уже через полминуты настигли нас. И тут я из кустов появляюсь…

— КТОТАКИЕЭЭЭ?! — орёт выскочивший из «бобика» здоровенный, красномордый старшина, — ЧОЗДЕСЬДЕЛАЭЭЭ!

Это он спрашивает, кто мы такие и чего здесь делаем.

— Собаку, — говорит Болдырев, — выгуливаем.

Найда уже подбежала к нам, и видно по ней, что подъехавшие менты ей совсем не нравятся. Да, впрочем, кому и когда они нравились-то?

— ДАКУМЕНТЭЭЭ! — опять орёт мордастое существо в фуражке, — ПРЭДЪЯЫТЭЭЭДАКУМЕНТЭЭЭ!!!

Это он, значит, требует, чтобы мы документы предъявили. И мы лезем в карманы за документами.

Здесь самое время вспомнить добрым словом ещё одного моего друга юности, отставного майора Андрея Васильева. Андрей тогда работал начальником какого-то оперативного комсомольского подразделения ДНД, и однажды выписал мне красную «корочку» — удостоверение, в котором была вклеена моя фотография, и в котором говорилось, что я являюсь секретарём группы этих самых комсомольцев-дружинников. Я, к слову, даже и в комсомоле-то никогда не состоял, а о ДНДшном патрулировании и вовсе молчу. Но Васильев мне эту корочку буквально навязал: дескать, мало ли, что, вдруг, да пригодится?

Удостоверение пригодилось, ох, и пригодилось же оно! Едва его увидев, милицейский старшина хотя бы начал членораздельно разговаривать. Собственно, ему уже было ясно, что мы именно те, за кого себя выдаём: обычные студенты, которые пришли на остров не безобразия нарушать, а всего лишь для того, чтобы собаку выгулять. Но врождённые совецкие инстинкты и правоохранительные рефлексы не позволяют старшине вот так, просто, взять, да и уехать на своём рыдване, оставив нас в покое. Он видит мой «дипломат», и, продолжая держать в руках моё удостоверение, говорит уже спокойным, но всё ещё официальным голосом:

— Портфель откройте.

Я открываю. Там лежат книги, толстые тетради, ручки, а из приделанного к крышке «дипломата» кармашка высовывается здоровенная пачка трёх и пятирублёвых купюр, стипендия группы 3181 отделения журналистики филологического факультета Иркутского Государственного Университета, из названия которого только за год до того убрали приставку «им. А. А. Жданова».

Мент нагибается, долго молча смотрит на содержимое студенческого портфеля, потом смотрит на меня и нехотя произносит:

— Ладно, можете закрыть. Свободны.

Он, значит, уезжает, а у меня начинается самая натуральная истерика. Я гляжу в недра своего «дипломата», вижу пачку денег, и мой жизнерадостный смех оглашает пустынные просторы острова:

— Смотри! — кричу я Болдыреву, — смотри! Он три минуты глядел туда и не заметил! НЕ ЗАМЕТИЛ ДЕНЕГ! Представляешь, что было бы, если бы он заметил эту пачку? Да он бы меня слушать не стал! Дал бы под дых, забрал бы деньги, и поминай, как звали!

— Или, в лучшем случае, отвёз бы нас в отделение, — подхватывает Болдырев, — а там мы бы с тобой очень долго объясняли, почему мы пошли гулять с собакой, имея в «дипломате» почти годовую зарплату среднестатистического инженера!

— Да нет, тут не среднегодовая, здесь меньше… — я лезу в недра портфеля, чтобы посмотреть точную сумму, но здесь смех Болдырева обрывается. Он смотрит на меня, потом в недра портфеля и вдруг произносит:

— Ну и гад же ты! Я тебе, понимаешь ли, целый вечер книжку Хармса пересказываю, а у тебя в «дипломате» точно такая же книжка лежит! Кто ты, после этого?

Действительно, в портфеле лежал томик Даниила Хармса. Мне его Юлька Ильина в тот день подарила, но я забыл о книжке, точно так же, как забыл и о лежащей в «дипломате» стипендии в тот момент, когда открывал его перед стражем порядка.

На следующий день я раздавал счастливым однокурсникам причитающиеся им стипешки. И никто из них не знал, что накануне вечером, из-за моего разгильдяйства и болдыревского Хармса, все эти деньги могли пойти на пропой красномордому милицейскому старшине. Я и сам, как вспомню об этом случае, так и вздрогну…

Как полиция НЛО винтила

Из цикла «Истина где-то рядом…»

Коля Кабачков — полицейский капитан и мой бывший однокурсник, сменивший журналистику на более денежную и не менее весёлую работу участкового уполномоченного, однажды сказал мне за рюмкой чая:

— Старина, запомни: если вдруг в городе приземлится НЛО, то эту тему «спустят» не кому-нибудь, а нам, ментам участковым!

Мог ли Колька догадываться тогда, насколько его слова близки к истине, и насколько он сам, в своих капитанских погонах и полицейской фуражке, оказался близко к Межпланетному Разуму и контакту с иными мирами? Фуражка, она, конечно же, сверху похожа на посадочную площадку, такая же ровненькая и круглая, да ещё и красным кантом по окружности обведена. Но никак друг мой Колька не мог и подумать, что НЛО свалится ему, едва ли, не в прямом смысле слова, на голову.

Капитан Кабачков заступил на дежурство с чувством лёгкой тревоги: ментовско-полицейская интуиция подсказывала, что сегодня, именно сегодня, должно случиться Нечто. Правда, дружной вереницей шедшие посетители, вернее, посетительницы, ввергали своими заявлениями капитана с неба на землю, не давая слишком долго воспарять в высоких эмпиреях. Первой в его кабинет вошла средних лет, хорошо одетая дама. Она нервно теребила ридикюль, и всем своим видом демонстрировала крайнюю степень взволнованности.

— Товарищ милиционер!.. Прошу прощения, господин полицейский! — для заявительницы новая форма обращения была еще непривычной, — это что за беспредел происходит!? — нервные тонкие пальцы в старых перстнях и кольцах возбуждённо теребили ручку ридикюля, — это же уже форменное беззаконие какое-то!

По опыту Колька предполагал, что сейчас услышит очередную, написанную кровью и слезами, летопись борьбы за парковку у подъезда или триллер о вытоптанном соседскими охломонами-студентами газоне под окнами. Но всё оказалось и проще, и сложнее. Дама выпалила:

— Мои соседи завели собаку! Это же хищник какой-то!

— Собака Вас покусала? — капитан Кабачков привычно положил перед собой лист бумаги и вооружился ручкой, — рассказывайте…

— Какое там «покусала»?! — на лице нервной дамы появилось такое выражение, будто бы участковый только что сморозил какую-то пошлую шуточку. — О чём вы говорите?! Эта тварь, слава Богу, ещё не умеет кусаться, у неё зубов нет! Но она гадит! Гадит прямо на площадке! Вчера, понимаете ли, напрудила, а сегодня какашек навалила!

Кабачков понял, что к прочим его обязанностям сейчас прибавится ещё и необходимость проведения профилактических бесед с несознательными собаковладельцами… Привычно записав показания заявительницы, Колька протянул ей заполненный бланк протокола:

— Распишитесь, пожалуйста, вот здесь, здесь и здесь.

Заявительница послушно поставила в указанных местах свои автографы.

— Всё, можете идти. Вечером зайду к вашим соседям, поговорю с ними, если успею, — Колька про себя уже знал, что ни к каким соседям он сегодня не успеет, да и завтра тоже, а это значит, что тащиться по заявлению ему придётся в выходной.

— Всего доброго! — капитан Кабачков улыбнулся заявительнице, и уже собирался крикнуть, чтобы заходил следующий, как вдруг тётка, у которой он принял заявление, взвилась, словно фурия:

— Нет, погодите! Что значит «до свидания»? А убирать кто будет?!

Колька ещё и сообразить-то ничего не успел, а тётка, наливаясь краской, продолжала орать:

— УБИРАТЬ ЗА СОБАКОЙ КТО БУДЕТ?! Оно же там, в подъезде, так и лежит!!! Я зачем, по-вашему, сюда пришла?!

В первый момент у капитана отвисла челюсть. Нет, безусловно, за десяток лет службы на своей должности он привык ко всему, но к тому, что граждане мобилизуют его на уборку собачьих фекалий, он никак не ожидал. И Кольку прорвало:

— Я не понял! Вы хотите сказать, что я должен сейчас всё бросить и отправиться в ваш подъезд убирать за собакой?! Вы с ума сошли, гражданка?!

Точно так же резко, как и закипела, тётка стала выпускать пар.

— Я не в том смысле… Я думала, что Вы могли бы отправить своих сотрудников, чтобы они…

— Чтобы они за собачкой убрали?! — взревел капитан.

— Нет… Нет… Чтобы они заставили соседей убрать…

Колька представил себе эту картину: мрачный экипаж из троих ППСников (с одним на троих автоматом) стоит на лестничной площадке подъезда и сурово наблюдает, как перепуганные тёткины соседи убирают за своей собакой, а потом моют площадку с порошком и хлоркой. Колька это представил, и его начал душить смех. Чтобы не рассмеяться заявительнице в лицо, он быстро произнёс:

— Идите, женщина, идите! Полиция не занимается контролем за уборкой подъездов! Вечером зайду.

Едва тётка вышла, на пороге возник коллега-участковый.

— Заходи! — обратился к нему Колька, — и дверь закрой! Сейчас быстренько кофе сгоношим! Тут у меня сейчас одна дама заявление на соседей подавала…

Кабачков в красках описал, как только что его, дежурного офицера, едва не отправили убирать за собачкой какашки. Сослуживец выслушал историю с видом философа, которого ничем невозможно удивить, а потом заметил:

— Это ещё что! Вот у меня на прошлой неделе вызов был — подозрительный свёрток в подъезде! Похоже на мину. Приезжаем, а там кто-то из жильцов выставил рядом с квартирой пакет мусора, а вынести забыл. Ну, а соседи переполошились: мол, исламские террористы подъезд заминировали! Я им десять минут объяснял, что это никакая не взрывчатка, а они своё: а вдруг взрывчатка? Вот вы, дескать, полиция, вы и убирайте!

— И что? — Колька отхлебнул глоток кофе, — разминировал ты им мусорный пакет? Или до свалки потащил?

— Ага, разминировал, как же! Пнул его ногой, мусор по площадке разлетелся, а мы на квартирную кражу поехали. Я злой был! Пусть сами свой мусор убирают, вместо того, чтобы полицию из-за ерунды дёргать! Пусть спасибо скажут, что я на них протокол не оформил, за ложный вызов и «телефонный терроризм»!

Нет, решительно «накаркал» Колькин приятель с этими подъездными минами! Дежурство уже заканчивалось, как вдруг, уже под утро в дежурную часть позвонил некий мужчина, который сообщил о том, что в его дворе находится подозрительный блестящий предмет, который мигает и издаёт подозрительные же звуки. Тут же по поступившему вызову выехала оперативная группа во главе с капитаном Кабачковым.

Когда полицейские прибыли на место, их уже ждал во дворе средних лет и прилично выглядевший мужчина, который и звонил в дежурку. Решительным шагом подошёл он к прибывшим, и, бросив взгляд, на погоны, безошибочно определил старшего.

— Капитан, — начал мужчина серьёзным тоном, — сейчас я Вам всё покажу! Я сам бывший сотрудник МВД, я уже давно за ними наблюдаю и, думаю, подскажу вам, как их задержать. Вот смотрите, — мужчина указал куда-то вглубь двора, — если одна группа обойдёт вон те сараи и выйдет справа, а другая одновременно выйдет на них из-за детской площадки, они не успеют взлететь! Только действовать нужно очень быстро!

Мужчина продолжал указывать рукой куда-то в темноту, а Кольку вдруг неприятно кольнуло словечко «взлететь». Он пристально посмотрел на мужчину:

— Постойте! Кто «они», которые «не успеют взлететь»?

— Разве Вы не видите, капитан? — строго, и как-то даже с укоризной, спросил мужчина, — вот же стоит их корабль! Они уже не в первый раз приземляются в нашем дворе, и всё время возле гаражей! Дело в том, — тут мужчина перешёл на шёпот, — что там зарыта часть золотого запаса, которую вёз адмирал Колчак! Я долгие годы занимался этим вопросом, я профессиональный краевед и правозащитник! А сейчас ЭТИ стали прилетать. Они там шурфы роют, пытаются поднять клад на поверхность… Да что же вы стоите-то?! — вдруг взорвался дядька, — они взлетают! Стреляйте же!

Дружное ржание полицейских было ответом незадачливому ловцу НЛО. Нет, мы всё понимаем: смеяться над убогими нехорошо, но… Одним словом, полицейских просто прорвало. Ещё бы! Этой ночью они Испытали Неизведанное, прикоснулись к Тайнам Вселенной! Вот и расслабились…

Когда прибывшие на «место приземления НЛО» сотрудники полиции, держась за животы, рассаживались по машинам, вослед им неслись гневные вопли вызвавшего их «краеведа-правозащитника»:

— Я на вас управу найду! Я напишу на вас в Прокуратуру, в СКП! И в СМИ! Так-то вы защищаете общественный порядок?! Так-то реагируете на заявления граждан?! Да я вас по судам затаскаю!

Несколько дней спустя, когда капитан Кабачков рассказывал мне эту историю, он спросил:

— Кстати, ты ничего не слышал про «краеведа-правозащитника» этого? — и назвал фамилию одного персонажа, которого очень хорошо знают не только во всех без исключения городских редакциях, но и в разных судебных и прочих присутственных местах.

— Как не знать? — рассмеялся я, — очень хорошо знаю! Можешь не сомневаться, в скором времени на каком-нибудь правозащитном портале или в газете мы прочтём леденящую душу историю о полицейском произволе, в которой будет фигурировать и твоя фамилия. Этот «краевед-правозащитник» — парень мстительный!

— Ч-чёрт! — выругался Колька, — и откуда их столько на нашу голову? То какашки собачьи им убирай, то НЛО лови, а всё равно, крайним окажешься!

Совершенно убитым голосом он закончил:

— Ведь эта мымра, ну, та, что требовала, чтобы мы поехали в её подъезд за щенком убирать, она, знаешь, что сделала? Она написала на меня в районную Прокуратуру: мол, плохо работаю, не принимаю мер по заявлениям граждан, и вообще непонятно, как меня для работы в полиции аттестовали? Ну как так, Ромка?…

Мне осталось только посочувствовать приятелю.

Чифир по-берлински

Из цикла «Адская кухня-13»

Ох, и любит же наш российский интеллигент дешёвые понты! Он, российский интеллигент, их, дешёвые понты, обожает чрезвычайно! Обожает примерно так же, как и дешёвый урка, из тех, что на воле пальцы веером распускает, а на зоне под шконкой обитает. И это их роднит духовно: не даром же наша интеллигенция, собравшись в кружок на лесной полянке у костра, после первой бутылки начинает «Владимирский Централ» завывать. Особенно любит наш интеллигент поизображать из себя такого «бывалого лагерника» где-нибудь «за бугром», в благополучных европах и прочих америках. Это же такой кайф, нагнать на европейского обывателя жути рассказами о ГУЛАГах, немного «погрузить» его «понятиями» и растолковать всё «за жисть». Пусть ему жутко станет! Постсоветского интеллигента, в этом смысле, понять можно, конечно. Он — существо беззащитное и забитое. В детстве его дворовые гопники били его же шахматной доской по голове, в юности они же в тёмном переулке отнимали мелочь и разбивали очки… Вот он и усвоил на уровне подсознания, что «криминал — это круто». Ему, интеллигенту очкастому, тоже хочется быть крутым и брутальным, тоже хочется кого-нибудь «загрузить» и «прессануть», и не его вина, что эта «крутизна» у него накрепко ассоциируется с уголовщиной и уголовными примочками и заморочками. Он в такой стране вырос, господа. Не вините его…

…Двое кандидатов наук из одного старинного сибирского города, Вадик и Эдик, вальяжно заходят в чистенький и уютный берлинский ресторанчик. Они приехали сюда на научный симпозиум, оба прекрасно владеют немецким, оба достаточно обеспеченные ребята. Они могут позволить себе в один из дней, пока их коллеги зачитывают друг другу доклады, просто погулять по городу. И они гуляют по городу, они уже полюбовались оставшимся фрагментом Берлинской стены, и на Бранденбургские ворота посмотрели, и у Рейхстага сфотографировались, и в берлинском зоопарке побывали, а теперь в ресторанчике решили посидеть.

Они усаживаются за столик, и тут же перед ними возникает официант в белоснежной рубашке и с галстуком-бабочкой. Он кладёт перед ними меню и просит делать заказ. И Вадик с Эдиком делают заказ, а официант аккуратно записывает за ними; а потом он спрашивает относительно напитка: кофе, чай?

— Кофе, — говорит Эдик.

— Чай, — говорит Вадик.

— Отлично, — говорит официант, — какой кофе? капуччино? чёрный? с ликёром? с лимоном? арабика? чибо? Какой чай, герр? зелёный? чёрный? китайский жасминовый?

— Чифир! — перебивает Вадик, — обычный чифир. Запарь-ка…

— Chifir? — невозмутимо переспрашивает официант, записывая новое слово в свой блокнот, — хорошо, минуточку.

Он уходит, а через три минуты возвращается с первым, вторым, выпивкой-закуской. Расставив всё это на столике, он с невозмутимым видом обращается к Вадику:

— Извините, герр, но Ваш заказ придётся немного подождать. Минут двадцать, если Вы не против. А пока, bon appetit, господа!

Наши герои во время этого монолога с трудом сдерживавшие смех, после ухода официанта дают, наконец, волю своим эмоциям — впадают в состояние бурного веселья. Они в красках пересказывают друг другу, что, по их мнению, сейчас происходит на кухне заведения, как ломает от отчаяния руки сейчас руки шеф-повар, требуя, чтобы кто-нибудь! хоть кто-нибудь! объяснил ему, что же это за напиток такой, chifir, и как его готовят. Они, наши герои, радуются, как дети, они говорят друг другу, что так, дескать, им, фашистам проклятым, и надо, пусть головой об стенку побьются! пусть знают наших!

Это бурное веселье за столом продолжается ни много, ни мало, ровно двадцать минут. На двадцать первой минуте возле столика, за которым Вадик и Эдик празднуют свою «великую победу» над немецко-фашистским общепитом, возникает давешний официант. В руках его поднос, на подносе, на белой салфетке самый-самый настоящий ГУЛАГовский «чифир-бак», чёрный от въевшейся копоти, с приклёпанной ручкой. «Чифир-бак» накрыт рукавицей-верхонкой. Рядом — пачка «Беломора».

— Пожалуйста, герр, Ваш чифир. Русские сигареты «Вelomor» за счёт заведения. Будете пить прямо из этой посуды или подать чашку?

Всё это произносится совершенно невозмутимо-доброжелательным тоном.

У Вадика и Эдика шок, ступор, цейтнот! Минута молчания по жертвам Второй Мировой! Полный разгром! В их сознании возникают картины, одна другой страшнее; они уже видят парад частей Вермахта на Красной площади, Гудериана на белом коне, принимающего парад рейхсмаршала Геринга. И наяривает, наяривает губная гармошка навязчиво: «Ах, мой милый Августин! Августин!!! АВГУСТИН!!!»

А улыбающийся официант повторяет свой вопрос:

— Будете пить из этой посуды или подать чашку?

А Вадик понятия не имеет, как нужно пить чифир. Более того, он даже не представляет себе, как он сейчас вообще всё это будет пить, не важно, из бачка прокопчённого или из отдельной чашки! Там же, судя по всему, настоящий чифирь, ударное пойло, валящее с ног легендарный вологодский конвой! А он, Вадик, и к простому, крепкому чаю не сильно-то привычен. Ну, получилось так, советское детство, очереди, талоны, хронический продовольственный кризис, перебои с чаем… Заварка, которую мама заливала кипятком на второй, а то и на третий раз… А тут — чифир! И Вадик, глядя на неаппетитный «чифир-бак», потупив взор, произносит:

— Принесите чашку.

Как уж он влил в себя чайную чашку крепчайшего горячего чифиря, и что творилось с ним после этого, нам не важно. Если человек по собственной глупости и доброй воле едва не довёл себя до сердечного приступа, это уже его личное дело. Но «едва» не считается, и, кое-как придя в себя, наш герой требует принести счёт. И официант приносит счёт, и в этом счёте напротив слова «chiflr» стоит сумма, раза в три превышающая стоимость всего, что было друзьями съедено и выпито за столиком этого маленького берлинского ресторанчика. После своего конфуза с чифирем, им бы заплатить по счёту, да и уйти поскорее, но они решили-таки выяснить у официанта, почему это за бачок чифиря с них решили содрать втрое больше против остального обеда? И официант, конечно же, всё популярно им объяснил:

— Видите ли, господа, — начал он с той же улыбкой, — Берлин — культурный город, и его посещают люди из самых разных стран. Поэтому мы стараемся учитывать все пожелания наших гостей, в том числе, и в области традиционной национальной кулинарии.

— В берлинских ресторанах, — продолжал официант, — трудятся очень опытные повара, в том числе, и высококлассные специалисты в области национальной кухни — африканской, китайской, полинезийской и многих других. В том числе, в одном из берлинских ресторанов работает и специалист, который готовит традиционные совецкие блюда такие, как balanda, zatirukha, sobaka или kochka. О том, что речь идёт именно о традиционном напитке совецкой кухни, я понял сразу же, когда вот этот господин, — официант улыбнулся Эдику, — сказал совецкие слова «Nu, bliad, pizdetc nahui!» Когда в Германии стояли совецкие оккупационные войска, мы часто слышали такие слова от ваших офицеров, и знаем, что они обозначают большой восторг. Мы позвонили в ресторан, где работает специалист по совецкой кухне. Его отец был в плену в СССР, сидел в GULAG, и многому там научился, и многое узнал. И даже привёз с собой из России специальную посуду для приготовления этого напитка.

Официант указал на «чифир-бак».

— Работа такого специалиста стоит очень дорого! Но мы очень надеемся, что его труд не разочаровал Вас, — официант поклонился Вадику, — кроме того, мы постарались, чтобы этот специалист, как можно, скорее прибыл в наш ресторан и приготовил для Вас chifir, — снова поклон Вадиму, — поэтому в цену напитка включены транспортные расходы, отдельная доплата за скорость, а также за работу специалиста. Мы очень надеемся, что вам, господа, понравилось у нас, и будем рады, если вы навестите нас ещё!

— А как часто у вас заказывают… — Вадик едва не произнёс «блюда совецкой кухни», но вовремя одёрнул себя, — э-э… chilir?

— Не так уж часто, — вновь улыбнулся официант, — но, время от времени, такие заказы бывают. Примерно, раза три-четыре в год. И chilir заказывают, и balanda, и zatirukha, и…

Про блюда «собака» и «кошка» интеллигентный Вадик слушать не стал. Резко подскочив, он пулей вылетел из ресторанчика. Эдик трусил следом. А вдогонку им неслось:

— Мы рады будем снова увидеть вас в нашем заведении! Perestroika! Gorbochev! Vladimir Putin!

Облом, или Сон в осеннюю ночь

Из цикла «Истина где-то рядом…»

Памяти Юры Гимова, Серёги Сысоева, Ветки Карасёвой, памяти всех друзей, ушедших слишком рано, до обидного рано…

Прозвище «Облом» в Иркутске намертво приросло когда-то к гитаристу «Принципов Неопределённости» Антону Тихонову, но речь не о нём. Какой вообще смысл про Антона что-то говорить, если из прозвища всё и так ясно? Вот и не будем. Лучше про Юру Гимова расскажу.

Приходилось ли тебе, дражайший читатель, просыпаться в одно прекрасное утро богатым и знаменитым? Студенту третьего курса иркутского училища искусств Юрке Гимову такое счастье, пусть наполовину, но привалило: первого октября 1990 года он проснулся Очень Богатым Человеком. Очень! Подфартило парню: целых двадцать пять тысяч рублей нашёл! Или не двадцать пять, а двести пятьдесят? Нет, двадцать пять, всё же: он три раза пересчитывал, в десяти- и двадцатипятирублёвых билетах. Надёжные, респектабельные дензнаки розово-оранжевой и фиолетовой расцветки до сих пор стояли перед глазами.

«Та-ак, — Юрка потянулся, зевнул, — ради такого дела можно сегодня на пару лекций не ходить: логичнее будет сначала вызвонить кого-то из фарцовщиков, и обновить гардероб».

Он представил, как приходит к концу занятий в новых фирменных джинсах, кроссовках, футболке и кожаной куртке, со стильной сумкой…

«Кожанку на „шанхайке“ возьму, — размышлял он дальше, — а остальное у фарцовщиков, у них гарантированная „фирма“! Таня в отпаде будет!»

Итак, она звалась Татьяной… Всё, собственно, и началось вчера с неё. Гулять они после занятий пошли, и прошлялись весь день по центру. Вышли из училища, пошли на набережную — тамошние художники, «старшие товарищи» ловили последние тёплые дни осени, впаривали интуристам городские пейзажи, рисовали портреты. «Иркутский Монмартр» или в просторечии «Круг» — стихийно возникшее в позапрошлом году на набережной место, где городские художники выставляли свои работы и промышляли портретами, очень скоро превратилось в этакое тусовочное место для продвинутой городской молодёжи. Вот туда и отправились.

Юра знал многих здешних живописцев, и его знали многие. Среди завсегдатаев «Круга» были бывшие студенты его отца, преподававшего в том самом училище, в котором сейчас учился и он. А долговязого Серёгу Сысоева Юра и сам застал студентом. Тот заканчивал училище, когда наш герой в него поступил. Вчера, конечно же, этот Сысоев отколол номер: где-то раздобыл коробку импортной пастели (везёт же некоторым!), и весь день приставал к проходившим мимо девушкам с одним и тем же предложением. Подбегал к очередной жертве, и орал: «Девушка! Пойдёмте! Я Вас нарисую! Сделаю Ваш портрет в пастели!!!» Естественно, от Сысоева шарахались, и кончилось тем, что вся остальная творческая братия уже собиралась побить Серёгу. Своими «пастельными» предложениями он распугал всех клиентов.

«Да, — усмехнулся про себя Юра, — Сысоев, конечно, тот ещё кадр! В прошлом году выпросил у Ромки человеческий череп порисовать, засунул его в сетку-авоську, да так по городу и шёл. Прохожие от него шарахались! А когда в трамвае с этой „натурой“ ехал, то какая-то тётка, увидев череп в авоське, стала орать на весь салон: „Колдун, колдун!“ Да уж, с Сысоевым не соскучишься!»

Ещё вчера на «Круге» видели Баира с его неизменным рюкзаком. Баир, тихоня-тувинец, с этим рюкзаком никогда не расставался, там у него вещи на все случаи жизни были. Парень приехал в Иркутск учиться на художника, ему дали место в общаге, а там, что ни вечер, то пьянка, то драка… Вот Баир и приспособился, чтобы не встревать в конфликты, чуть что начнётся, уходить из общаги и ночевать на вокзале или в аэропорту. В рюкзаке у него зубная щётка, мыло, полотенце, учебники, тетради, кисти, карандаши, краски… смена тёплого белья, и, едва ли, не спальный мешок с подушкой. «Всё своё ношу с собой!» В прошлом году старшекурсники над ним жестоко подшутили: выждали момент, когда Баир оставил свой знаменитый рюкзак на пару минут без присмотра, да и подсунули ему туда кирпич, в тёплые кальсоны завернули! Сволочи! — они же ещё и тотализатор устроили: поспорили, сколько времени Баир этот кирпич протаскает. Потом ещё две недели участливо спрашивали: «Баирчик, тебе не тяжело рюкзак-то таскать?» А он, дитя тайги, смущённо улыбался, и неизменно отвечал: «Ничо, мы привычные». Кончилось тем, что им самим стыдно стало, и они, улучив момент, этот свой кирпич из рюкзака и похитили. Такие вот шуточки у будущих художников…

— Юра, ты на занятия собираешься сегодня? — в комнату заглянул Лев Борисович, отец нашего героя, — вообще-то, время уже поджимает…

— Ничего, пап, — Юрка придал своему голосу беззаботные интонации, — у нас сегодня первых двух лекций не будет!

А сам уже прикидывал в уме, сколько ему потребуется времени для того, чтобы заехать на китайскую барахолку за кожаной курткой, а потом проехать до «Интуриста», найти кого-нибудь из тамошних фарцовщиков и с их помощью довершить радикальное обновление гардероба. «Вроде, Серёга Мажаров живёт рядом с „Интуристом“? Прекрасно! Вот у Серёги Мажарова джинсу и кроссовки и возьмём! Жмот он, конечно, но деньги у нас есть!»

По поводу того, что его маленькая ложь про то, что первых двух лекций сегодня нет, всплывёт на поверхность, Юра не беспокоился. Отец ещё в прошлом году вышел на пенсию, а звонить в училище и проверять ему и в голову не придёт.

С Таней они вчера весь день гуляли по центру, а потом он провожал её домой. Уже стемнело, когда добрались до её дома, потом ещё долго стояли во дворе, разговаривали о чём-то. О чём?… А потом, он и сам не помнит, как это случилось, потом они стали целоваться, взасос, по-настоящему! Танька прижималась к нему всем телом, а его руки вовсю шарили по её спине, приводя в боевую готовность все эрогенные зоны, и неизвестно ещё, чем бы всё это закончилось, если бы Таня вдруг не отстранилась от него, и не зашептала: «Всё! Всё! Там папа… на балконе…»

На балконе третьего этажа, на фоне освещённого окна, действительно, маячил мужской силуэт, маленькой звёздочкой горел сигаретный огонёк. Танюша ещё не успела отстраниться от Юры, как с балкона донеслось: «Кхе-кхе…», и это был не кашель вовсе, это «кхе-кхе» было произнесено. И произнесено тоном, не предвещающим ничего хорошего, и грозным, и ехидным одновременно. Наверное, именно поэтому их прощание было достаточно сумбурным…

Зато, домой наш студент летел на крыльях! И если бы не этот ливень… Да, если бы не этот, прямо майский какой-то ливень, который загнал Юру в подъезд первого попавшегося дома, то не проснулся бы он сегодня таким богатым парнем. Да уж, весенний ливень в октябре! — откалывает шуточки сибирский климат, почище сысоевских!

Подъезд, в котором Юра укрылся от ливня, был большим, старинным, с истёртой за многие десятилетия ходьбы вверх-вниз мраморной лестницей, коваными перилами и облупившейся краской на стенах. Потолки подъезда украшала богатая лепнина, а в плафонах — вот чудо-то! — сохранились старинные бронзовые люстры. Надо же, какие подъезды, оказывается, есть в старом Центре, а он и не знал!

Юра поднялся на площадку между первым и вторым этажами. Высокое стрельчатое окно выходило на главную улицу города, широченный низкий подоконник был, как будто специально создан для того, чтобы расположиться на нём и любоваться, как ливень сбивает с деревьев осеннюю листву, как бешеные потоки воды несутся по тротуарам и низвергаются под землю, в ливнёвку. Он развалился на подоконнике и нечаянно столкнул на пол большой пакет из плотного чёрного полиэтилена, который здесь кто-то оставил. Пакет перевернулся, и из него посыпались деньги — розово-оранжевые десятки и надёжные фиолетовые четвертаки с медально-лысым ленинским профилем. Денег было много, очень много, и в первый момент наш студент просто растерялся. А кто бы на его месте не растерялся-то?

Месячная стипендия студента Училища искусств составляла в тот далёкий тысяча девятьсот девяностый год всего тридцатку, и с этой тридцатки нужно было умудриться сэкономить хотя бы рублей пять-семь на покупку пластинок, кассет и прочих маленьких студенческих радостей, а ведь ещё нужно было стильно упаковаться. Следование моде тоже предполагает серьёзные затраты, а за каждым рублём к родителям бегать не станешь… Но теперь всё это позади. Опустившись на колени, Юра подбирал рассыпавшиеся деньги и совершенно автоматически подсчитывал их: сто рублей, двести, пятьсот, семьсот пятьдесят, тысяча… Тысяча сто, тысяча триста, две тысячи… три тысячи… пять… восемь… двенадцать…

На пятнадцатой тысяче ему стало страшно: вдруг сейчас откроется дверь одной из квартир, оттуда в подъезд выйдет законный владелец всех этих денег? Да нет, не выйдет. Скорее всего, жильцы здешних квартир не имеют к этим деньгам никакого отношения, скорее всего, этот пакет оставили здесь какие-нибудь грабители, которые «сняли» дневную выручку ближайшего гастронома… А вдруг эти бандюганы сейчас сюда нагрянут, увидят его с деньгами, да и пристрелят, как ненужного свидетеля? Или вдруг сейчас сюда ворвётся милиция и возьмёт его, бедного студента, с поличным? Стоп! Какая милиция, какие, на фиг, бандиты? Не может быть такой крупной дневной выручки ни у какого магазина! Недавно ведь кто-то рассказывал, что дневная выручка самого крупного иркутского универмага, «Торгового Комплекса», что-то около десяти-двенадцати тысяч рублей. Да и купюры были бы разные — рубли, трёхи, пятёрки, а не только десятки с четвертаками…

Шестнадцать тысяч… шестнадцать сто… шестнадцать триста… шестнадцать пятьсот… Деньги толстым слоем покрывали весь пол лестничной площадки. Юра собирал их и засовывал обратно в пакет, а их, как будто, не становилось меньше. Когда перевалило за двадцатку, его осенила догадка: да ведь это же кто-то собрался покупать автомобиль, вон, и сберкасса рядом! Сняли деньги с книжки… Догадка вспыхнула и тут же погасла, словно брошенный в лужу сигаретный окурок. Юрке даже показалось, что он услышал характерное шипение. Какой автомобиль, скажите пожалуйста?! Нету, ну, нету в Совецком Союзе таких автомобилей, которые могли бы стоить такие деньжищи! Даже иномарки, которые гоняют сюда из Владивостока, стоят дешевле… А здорово бы было купить собственную тачку, не обязательно иномарку, можно и нашу «Волгу ГАЗ-24»! Он представил, как подруливает на своём авто к училищу, или как после окончания занятий говорит Тане: «Тебя подвезти? Поедем, прокатимся!» Вот тогда-то уж точно никто не станет глумливо «кхе-кхекать» с балкона! Эх, скорее бы собрать эти деньги, и скорее бы этот ливень кончился. Нужно бежать домой, понадёжнее спрятать находку, а завтра с утра можно будет уже и начать новую жизнь. Жизнь Богатого Студента.

Завтра наступило. Юра сидел на кухне, пил чай с бутербродами и прикидывал, на что он ещё потратит в прямом смысле слова свалившееся к его ногам богатство. «Нет, сразу же всё тратить не надо, — думал он, — такая удача бывает один раз в жизни, и из неё нужно извлечь максимальную выгоду. Нужно вложить деньги так, чтобы они начали приносить доход. Может быть, открыть какой-нибудь кооператив — паспорт у меня уже есть, — или поехать за товаром в Китай, начать челночить?… Машина подождёт, главное, правильно вложить деньги…»

Кстати, а куда он их вчера положил?

В мозгу студента третьего курса снова пронеслись, одна за другой, картины вчерашнего вечера: вот они с Таней гуляют по городу, заходят во двор, целуются, вот он спешит домой, приходит, наскоро ужинает, и падает спать в самом радужном настроении… Стоп! А где же весенний ливень в октябре, где роскошный старинный подъезд с лепниной и бронзовыми люстрами, где засыпанная деньгами лестничная площадка? Где, наконец, чёрный пакет из плотного полиэтилена, в который он утрамбовывал четвертаки и червонцы? Где?! Нет места ни майскому ливню, ни пакету с деньгами, ни этому парадному подъезду с коваными перилами, да и самого этого подъезда, кажется, в природе не существует…

Юра подходит к окну, смотрит на улицу. За окном солнечное октябрьское утро, клёны в последнем золоте и рябины в багрянце. Сухой асфальт перед домом, детская площадка. Не было! Не было ничего: ни ливня, ни подъезда, ни мешка с деньгами, это сон был, сон! Яркий предутренний сон мальчишки-студента, сорвавшего вчера настоящий, «взрослый» поцелуй и упавшего спать счастливым. Вот облом-то…

Грустный шёл наш студент на занятия. Перед тем, как выйти из квартиры, услышал вдогонку голос отца:

— Так ты же говорил, что у вас первых двух лекций не будет? Куда собрался?

— Да спутал я всё, пап, — обернулся Юра, — есть лекции, есть. Это просто сон был…

Или, всё таки, не сон? Юра вспомнил, как вчера они вдвоём стояли в тёмном дворе, как прижималась и таяла в его объятьях эта хрупкая девчонка… как с балкона раздалось это дурацкое «кхе-кхе». Нет, ЭТО был не сон! А значит, всё ещё только начинается!

Наркомовские сто грамм для сенбернара Лорда

Из цикла «Живой уголок (без Дурова, но с дурнем)»

На нашей «собачьей площадке» Джоя уважали. Уважали, вместе с ним, и меня. Трудно, согласитесь, не уважать парня, который привёл сюда выгуливать собаку страшной породы — Колымскую Сторожевую. Так ведь, я не только Джоя приводил, мы на «площадку» приходили вчетвером: Джой, две огромных доберманихи, Грета и Соня — ну, и я, их хозяин, на поводке…

Предки Джоя, правда, на Колыме не служили. Его папаши всего лишь несли службу по охране Иркутского СИЗО-1, где работал кинологом мой друг Кирилл. У Кирилла была собака породы водолаз. Однажды, когда жена в очередной раз выставила Кирилла вместе с собакой из дома, тот целый месяц жил на работе. Ну, и водолазиху свою на тюремном питомнике поселил. Джой на свет появился в результате любви, вспыхнувшей между кроткой водолазихой и свирепым конвойным волкодавом. А породу «колымский сторожевой» уже я Джою придумал, чтобы отвязались, наконец, с расспросами о его происхождении.

«Собачья площадка» наша возникла стихийно. Есть в центре города Иркутска огромный и пустынный остров Конный. С материком он связан небольшим железнодорожным мостиком: лет тридцать назад здесь начали строить детскую железную дорогу, потом строительство на четверть века забросили, а несколько лет назад, всё же, закончили. Так вот, на остров Конный мы с собаками ходили выгуливаться в те времена, когда этот мостик уже был построен, а всего остального счастья ещё и в помине не было.

На острове было хорошо, привольно! Два с половиной квадратных километра бурьянов, кустов, небольших оврагов, кочек, и — ни души! Спускай собак с поводка, и пусть носятся себе хоть весь день. Никто не подойдёт к тебе и не начнёт компостировать мозги относительно того, почему это ваши собачки тут без намордников шляются. Мы до сих пор иногда приходим сюда с Жулей-Колбасой.

Но я немного отвлёкся. Итак, «собачья площадка» возникла достаточно стихийно. Не одни ведь мы такие умные, что догадались Конный остров для своих прогулок приспособить. Сюда, вне зависимости друг от друга, стали приводить своих собак многие жители центральной части города. Особенно полюбился остров тем «собачникам», чьи «маленькие четвероногие друзья» имели рост от полуметра в холке и выше. Ну, и собакам, понятное дело, остров полюбился. А что до владельцев, то «рыбак рыбака видит издалека». Пока наши псы гоняют по всему острову, мы все успели перезнакомиться друг с другом. Приятно, знаете ли, наблюдая за своими четверолапыми-хвостатыми-ушастыми, поговорить с понимающим человеком, находящимся «в теме», о главном — о них, четверолапых-хвостатых-ушастых — и очень любимых!

Иркутск — город не маленький, но исторический центр города довольно компактный. Поэтому, совсем неудивительно, что, перезнакомившись друг с другом, мы вскоре стали перезваниваться, корректировать совместные прогулки: «Подожди, Джой, сейчас позвоним Найдиному папе. Если он с работы пришёл, пойдём гулять с Найдой! А если он задерживается, позвоним маме Грея…». Так по собакам друг друга и знали: хозяйка Грея, папа Найды, Байкалов хозяин… Иногда даже, созвонившись и договорившись заранее, устраивали совместные пикники. Пока собаки колбасятся друг с другом, жарили шашлыки, и, порою под коньячок-водочку вели разговоры, опять же, о них, о собаках. Правда, потом от этой практики отказались. Слишком уж выразительно смотрели питомцы на своих хозяев, которые, сволочи, пожирают МЯСО, и не делятся.

Среди прочих на остров частенько приходил и Пётр Иванович, владелец или, по здешней терминологии «папа», полугодовалого щенка-сенбернара по кличке Лорд. Этот Лорд своими манерами и поведением напоминал, скорее, телёнка. Для малыша не существовало понятия «чужой», будь то человек или собака. Он был готов ластиться к каждому, кто попадал в зону его прямой видимости. И, конечно же, «Маленький Лорд» очень скоро стал любимцем всей нашей импровизированной «площадки». Его ласкали не только хозяева других собак, но и сами собаки относились к большому малышу вполне дружелюбно, и даже прощали ему некоторые выходки, за которые другого бы и поучили.

Хозяин Лорда, Пётр Иванович, как оказалось позже, происходил из номенклатурного слоя партийных работников. Был прежде первым секретарём какого-то райкома или горкома где-то в провинции, а незадолго до самоликвидации СССР перебрался в областной центр. Он даже, кажется, успел побыть каким-то депутатом, не помню, российского или областного уровня. Но, глядя на то, как он трепетно относился к своему «Маленькому Лорду», я иной раз ловил себя на мысли: «Ишь ты! Значит, не такой уж закостенелый партийный чинуша наш Пётр Иванович, раз собак любит!» Я однажды так прямо ему и заявил, что вызвало с его стороны весёлый смех, и никаких последствий в наших отношениях не имело.

Как-то Пётр Иванович, вопреки нашей ежевечерней «прогулочной» традиции, не пришёл вместе с Лордом на остров. Не было их на прогулке и на следующий день, а на третий день, возвращаясь с работы, я повстречал Петра Ивановича на улице. Вид у него был просто убитый.

— Что-то вас с Лордом уже два дня не видно, — спрашиваю его, — может, случилось что?

— Роман, беда у нас, у Лорда чумка. Мы не сразу это дело заметили, а теперь врачи говорят, что всё, поздно… Умрёт Лорик. Он второй день лежит, плачет, ничего не ест, рвёт его всё время. В ветеринарку его возил, там говорят, усыплять надо… Прямо, проклятие какое-то: у нас до Лорда Граф был, тоже сенбернар, и тоже до семи месяцев прожил, а потом от чумки умер. А до него Барон, и тоже пять месяцев всего прожил…

— Так вы что?! — недоумеваю я, — не успели одну собаку угробить, уже вторую в квартиру тащите? Сдурели?! — меня просто взорвало на этих словах, — не знаете, что ли, что если животное от чумки умерло, то потом, год, как минимум, другую собаку в квартиру брать нельзя?! Вы хоть кварцевали квартиру-то после смерти своих… прежних аристократов?

Молчит Пётр Иванович, и видно по нему, что никакой обработки он не делал, и вообще ботаник он, а не собаковод. Хоть и номенклатурный работник… И жалко его, взрослого дурака, и по шее ему бы дал, честное слово!… А ещё больше жалко маленького Лорда, который по дурости своего хозяина теперь умрёт. Впрочем, может быть, ещё и не умрёт? Спрашиваю Петра Ивановича:

— Судороги у него уже начались?

— Нет, — говорит, — не начались.

Видно, что знает дядька: судороги при чумке это уже верный конец.

— А водкой, — спрашиваю, — его поил? Серу горючую давал? Витамины, глюкозу, циклоферон, церукал колол? — от раздражения я уже с ним на «ты» перешёл.

— Нет, — говорит, — а что, надо?

— Конечно, надо! — уже ору на него, — беги домой, дядя, по пути возьми в магазине водки, хорошей, не дряни какой-нибудь! Выпоишь Лорду, примерно, полстакана, если пить не будет, разведи кипячёной водой до стакана, но лучше чистой влей! Потом позвонишь мне, я продиктую, какие лекарства надо брать, схему уколов расскажу! Ну?

Пётр Иванович не заставил себя ждать. В глазах у дядьки надежда загорелась, теперь он хоть знает, что делать нужно, быстренько простившись, побежал. Через час звонит, говорит, что выпоил Лорду полстакана чистой водки, я ему названия лекарств стал диктовать, какие дозы инъекций должны быть, объясняю, сколько раз в день колоть, куда колоть, как… Он мне потом ещё раза три или четыре звонил, докладывал о здоровье «пациента». Пошёл Лорд на поправку!

Целый месяц они с Лордом на нашей «площадке» не появлялись, до самого лета. А как лето наступило, наши собаки вместе с моей матушкой на дачу переселились, и до самой осени я на «площадке» нашей бывать перестал.

Закончился сентябрь. Вернулась в город мама с целой батареей банок варенья, компотов, солений и прочих маринадов. Приехала с ней и наша свора. И опять мы стали каждый вечер совершать наш ежевечерний моцион на Конном острове. И в первый же день нас атаковал заметно подросший Лорд, живее всех живых, и даже слишком! На радостях с ног меня сбил и доберманиху Соню опрокинул.

— Роман! — ещё издали закричал Пётр Иванович, — ужо тебе, аспид! Что мне теперь делать прикажешь? Из-за тебя это всё, из-за тебя! — и кулаком мне грозит, а сам смеётся.

— Что не так, — говорю, — что опять случилось? Лорд, я смотрю, вполне себе жив-здоров, чем вы, сударь мой, недовольны?

— Да насоветовал ты мне лечение, — кричит «лордов папа», — из-за тебя теперь Лорд пьяницей стал!

У меня ступор. Ничего не понимаю. Ничего. Лорд пьяницей стал?! Из-за меня?!

— А кто мне его велел водкой лечить? Я его и лечил, и он, как видишь, жив и радуется! Но ведь он теперь каждый день требует свои полстакана! Я домой прихожу, он меня встречает, хватает за полу пиджака и к бару тащит. И, пока не налью ему сто грамм, не отпускает! Пробовал его обманывать — налью стакан, он меня отпустит. Я стакан убираю — а он рычит, и башкой своей телячьей меня бодает: дай, мол, выпить! Потом ходит полдня косой, углы сшибает по квартире, кайф ловит. Скоро огурец с селёдкой потребует…

— Погоди, — говорю, уже начиная догадываться, в чём дело, — скажи мне честно, дядя: ты его тогда, когда я тебе сказал, напоил водкой, а потом ещё поил что ли?

— Ну да, я его и на следующий день водкой поил, и потом ещё. Весь курс лечения: инъекции, витамины, церукал, камфара, циклоферон, ну, и водка. Все три недели.

— П****ц, — против воли вырывается у меня, — дядя Петя, ты просто идиот. У меня спросить мог? ВОДКУ ПРИ ЧУМКЕ СОБАКЕ ДАЮТ, КАК ЕДИНОВРЕМЕННОЕ ОБЕЗЗАРАЖИВАЮЩЕЕ СРЕДСТВО. Знаешь такое слово: «Е-ДИ-НО-ВРЕ-МЕН-НО-Е»? А ты, стало быть, каждый день?…

— Ну да… Я же думал, что это, ну, типа «наркомовские сто грамм» собаке, как в войну солдатам… я ж не знал… Я же думал, что это для поддержания морального духа…

— Знаешь что, Пётр Иванович, — на этом месте живущий во мне собачник уступил место живущему во мне же закоренелому антисоветчику, — вот гляжу я на тебя, и начинаю понимать, как это в 1991 году ваш «союз нерушимый» удалось опрокинуть с пол-пинка. Я другого понять не могу: как это вы умудрялись им столько времени управлять? Вам ведь не то, что судьбу страны — вам, коммунистам, даже судьбу щенка доверить нельзя!

Знаете, что он мне на это ответил? Он ничего не ответил. Он обиделся.

Отучить Лорда от нехорошей привычки удалось только через пару месяцев. Я присоветовал его хозяину постепенно разбавлять эти «наркомовские сто грамм» водой.

Буряты-колхозники в общаге филфака

Из цикла «Адская кухня-13»

Общага голодала. Натурально. Вся. Той стипендии в сорок рублей, что выдавали старосты каждый месяц, хватало, конечно, на чай-хлеб-сахар-макароны-сигареты, но ведь всё это нужно было ещё и купить. А с провиантом в городе было туго в тот голодный 1989-й год. Без талонов продавали, разве что, хлеб, но ведь и талоны отоварить получалось далеко не всегда. Очереди, очереди, очереди на несколько кварталов и несколько часов, как символ перестройки и ускорения.

Как-то, помнится, в магазине на 1-й Советской сахару всем желающим не хватило, и тогда возмущённые тётки, отстоявшие четыре часа кряду на февральском ветре перекрыли уличное движение. 1-я Советская ведёт из Центра в аэропорт, и по ней на самолёт спешил какой-то важный обкомовский функционер. Получился конфуз и скандал: обкомовца, вылезшего из «членовоза» и принявшегося сочным ораторским басом разгонять толпу, чуть не побили те же тётки. В ответ на речь партийного чиновника они заявили, что улица будет перекрыта, пока в магазин не завезут сахар. В результате, сахар завезли, и член все-таки успел на свой рейс…

Но студенты в тот год ещё не перекрывали улиц и не бастовали. Студенты, жившие в общаге, приспособились решать проблему пропитания иначе. Они узнавали адреса местных однокурсников, живших дома с родителями, и вроде бы «случайно заходили на огонёк» в обеденное время. И так каждый день: то одни «случайно» зайдут, то другие, то третьи, и всё к обеду подгадывают. Как же их за стол не посадить? Традиции гостеприимства обязывают…

На городской рынок студенты не ходили даже в экскурсионно-познавательных целях. И без того известно, что кило говядины стоит 25 — 30 рублей, кило свинины от тридцатки и выше, а про баранину уж и вовсе говорить не хочется. Нет, конечно же, иногда обитатели одной комнаты вскладчину покупали тот же кусок говядины, приносили его в общагу, и, закрывшись, варили суп. Но запах-то не утаишь! В результате, если ты не достаточно нагл, чтобы послать всех подальше, не достаточно хитёр, чтобы не поддаться на увещевания из-за двери и не обладаешь достаточными физическими габаритами, чтобы, выйдя в коридор, сурово спросить: «Ну, чё надо-то?!», то ты обречён делить свой в муках сваренный суп, кроме соседей, ещё с двумя-тремя халявщиками из соседних комнат. Халявщиков кормить не хотелось никому, поэтому, традиция тайного суповарения полностью сошла на нет. Голодно было в общаге осенью 1989-го…

Те двое бурят студентами не были. Вернее, были, скорее всего, но лет за десять до того. А осенью 1989-го года они были тем, кем были — деревенскими бурятами. А у деревенских бурят есть такая добрая национальная традиция — мясом питаться. Для этого они занимаются у себя в деревнях и улусах скотоводством, а по осени режут скот, и часть мяса оставляют себе на зиму, а другую везут в город и продают на Центральном рынке. О ценах я уже чуть раньше рассказал.

И вот, эти буряты, забив скот, загружают пару коровьих туш, хрюшку и барашка в бортовой грузовик, и едут в город, на Центральный рынок. Торговать. Из своей деревни выехали они ещё затемно, надеялись попасть в город к обеду, но что-то там у них случилось с машиной, и в результате, в город они въехали только к вечеру, когда рынок закрылся. И по всему выходило, что в городе им придётся заночевать.

Ни одному, мало-мальски уважающему себя буряту, ни осенью 1989 года, ни сейчас, не приходит в голову, оказавшись в чужом городе, тащиться в гостиницу или проводить сомнительную ночь на вокзале. Вместо этого, любой, мало-мальски уважающий себя бурят отправится в ближайшую студенческую общагу! Потому, что каждый бурят немного, но шаман и знает безотказное шаманское заклинание, благодаря которому ему будет обеспечен в любой студенческой общаге от Санкт-Петербурга до Владивостока и ночлег, и стол, и кров. Гарантия — сто десять процентов! Хотите узнать это старинное шаманское заклинание? Пожалуйста! Только предупреждаю, сколько б вы ни экспериментировали с ним, у вас ничего не получится, потому что вы не буряты, а следовательно, и не шаманы. А у бурята получится! Просто, он придёт в любую общагу, и произнесёт перед первым попавшимся студентом это заклинание: «Буряты здесь живут? Позови!» И всё, вопрос решён! А в том, что в каждой студенческой общаге найдётся хоть один студент-бурят, вообще сомневаться не приходится. Если кто не знает, буряты — первый в Российской Федерации народ по числу имеющих высшее образование на душу населения. У них, кажется, 97% дипломы имеют. Так что, если вдруг в общаге не окажется ни одного студента-бурята, то это, выражаясь словами известного английского поэта и философа, будет какая-то неправильная общага…

Короче говоря, те двое, что везли на рынок мясо и застряли в дороге, подчаливают к филфаковской общаге. И произносят своё магическое заклинание. А в общаге живут, среди прочих, двое студентов, Гомбо и Зорик, и кто-то из них в нужный момент оказывается поблизости. Дальше уж совсем просто: Зорик (или это был Гомбо? — да какая разница!…) подходит к комендантше и говорит, что брат, однако, приехал… однако, надо переночевать… брат, однако-то, с другом, так что пару матрасов пли-из… завтра уедут. А «брат» украдкой суёт коменде нежно-голубую пятёрку со Спасской башней, и вопрос решён!

А едва оглядевшись в комнате студентов-земляков, гости произносят:

— Однак-то, выпить нада! За знакомство! — и извлекают на свет Божий пару пузырей…

Я уже говорил, что среди других добрых бурятских обычаев, есть один, который мне особенно нравится: буряты питаются мясом. И закусывают тоже. Правда, у Гомбы и Зорика мяса сейчас нет, но оно есть у гостей в кузове машины. И значит, праздник состоится! Правда, гостям не совсем удобно. Поднимаясь на четвёртый этаж, они обратили внимание, что остальные студенты смотрят на них как-то… не совсем одобрительно, что ли… А встреченная ими на площадке факультетская красавица Ритка демонстративно отвернула носик, и гости услышали, как она шепнула подружке: «Фу-у!… Буряты…» И что-то там такое про исходивший от них запах сказала. И пошла к себе в комнату — пить жидкий «кофейный напиток» (85% ячменя, 10% цикория, 5% кофе) и читать «Чётки» Ахматовой и «Камень» Мандельштама. Она вообще была эстеткой, а ты, малыш, пока прервись ненадолго и сходи, плюнь в глаза тому умнику, который рассказывал тебе, будто в Стране Советов все народы были братьями, и никакой межнациональной неприязни в помине не было. Была, малыш, была, и никогда никуда не делась. И если ты уже сбегал и плюнул, то мы продолжаем.

Итак, подготовку к празднику жизни гости вместе с хозяевами решили проводить не в комнате, а непосредственно на кухне: там и места больше, чтобы мясо разделывать, и плитка мощнее. Гости совсем не думали, что их кулинарные приготовления произведут такой фурор на всё население филологической общаги, а Гомбо и Зорик, никак не думали, что именно в этот вечер и на этой кухне вдруг обнаружится, что у них в общаге столько друзей! Иначе, чем ещё можно объяснить, что через каждую, буквально, минуту, на пороге кухни появлялся кто-нибудь из здешних обитателей и весело приветствовал их:

— О, привет, Зорик! Здорово, старина! Готовите? Праздник у вас? Клёво! Зайдём, поздравим!

А когда кулинарные приготовления были закончены и вся четвёрка переместилась в комнату, действительно, туда стали заходить и поздравлять, присаживались «на две минуточки», выпивали-закусывали и, пожелав счастья «имениннику», быстренько убегали… Спустя десять минут таких «посиделок» один из «квартирантов» недоумённо глядя на хозяев, спросил:

— Я, однак-то, не понял, парни, у кого из вас день рожденья-то?

— Ни у кого, — невозмутимо ответил Зорик.

— А чо они, однак-то, вас поздравляют всё время? — не унимался гость.

— Жрать хотят, — подал голос тихоня Гомбо, — а у нас мясо, однако…

— Так нада им дать мяса, и пусть сами готовят! — резонно заметил гость, — а то, они у нас всю водку выпьют, а у нас мала. У вас ещё есть, однако, водка?

— Много давать придётся, — возразил Зорик, — они все жрать хотят, вся общага. А водку у коменды купить можно, если чо…

— Тогда, однако, зови их и скажи: кому, однак-то, мяса надо, пусть к машине идут! А то, не дадут посидеть, однако! Скажи, щас спущусь и дам, кому мяса нада…

Через час в общаге царило редкое оживление: на всех пяти этажах, в кухнях и в комнатах на плитках студенты варили, тушили, жарили мясо. В своей комнате, украшенной букетом из сухих трав и репродукцией Обри Бёрдслея, откинув прочь репринт Андрея Белого, на кровати страдала от переедания красавица Ритка. На соседней кровати, с томиком Блока в руках, страдала верная подруга Наташа.

На насыщение всех голодных ушло больше половины коровьей туши, но приехавшие буряты ничуть не жалели об этом. Договорившись с комендантшей, что они поживут у парней пару дней, они выдали вредной тётке кусок стегна, да ещё и получили с неё пять «полбанок». Праздник продолжался…

Через два дня гости уехали. Провожать их собралась, едва ли, не вся общага. Зорик и Гомбо, тихие и незаметные прежде троечники, за эти дни вдруг сделались очень уважаемыми в общежитии людьми. Когда грузовик отъехал от крыльца общежития, Гомбо почувствовал, что кто-то осторожно трогает его за плечо. Он обернулся. Рядом стояла факультетская красавица Ритка, эстетка, недотрога и любительница поэзии Серебрянного Века.

— Гомбочка, миленький… Скажи, а ваши буряты к нам ещё приедут? — в глазах у Ритки светилась чистая, почти детская надежда.

Кто-то говорил мне, что через полгода после этого Ритка вышла за Гомбо замуж. Правда или нет, не знаю.

Банзай, или Месть Знаменосца

Из цикла «Повести о Настоящих Человеках»

7 ноября приближалось неотвратимо, как гигантский астероид или Конец Света. И студент четвёртого курса Мишка Барсуков чувствовал приближение очередной годовщины лучше других и не испытывал по этому поводу никакой радости. Нет, он не был идейным антисоветчиком, просто знал, что, как и в прошлые годы, ему вновь предстоит тащиться ни свет, ни заря в институт, ждать, пока однокурсники построятся в праздничные колонны, а потом, взяв в руки факультетское знамя, гордо вышагивать впереди, неся это знамя на вытянутых руках. И чтобы ни-ни, ни капли спиртного, пока вся колонна гордо не промарширует перед трибуной, на которой выстроились принимать демонстрацию «первые лица». Да и потом тоже — ни-ни! Знамя нужно доставить на факультет, найти на факультете комендантшу и только тогда… А что «тогда»? Тащиться через полгорода в общагу, где все уже «захорошели», где «горючки» осталось совсем чуть-чуть, где самые красивые и отвязные девахи уже разобраны, и где Мишкиному появлению никто особо и не порадуется?…

Мишка был самым высоким парнем на факультете, да и внешностью выдался: широкоплечий блондин с простым и открытым русским лицом, этакий комсомолец с плаката. Лучшей кандидатуры на роль знаменосца было и не сыскать. Вот и таскал Мишка факультетское знамя с самого первого курса и на 7-е ноября, и на 1-е мая, и на 9-е… Тяжеленное знамя из гробового тёмно-красного плюша, обшитое бахромой, с двумя кистями, прибитое к трёхметровой палке, украшенной навершьем — на вытянутых руках, по ноябрьскому первому морозцу, бодрым шагом. А сзади шли однокурсники.

Обычно, пока праздничная колонна добиралась до главной площади областного центра, приходилось постоянно останавливаться в каких-то переулках, пережидать, пока пройдут и провезут свою «наглядную агитацию» другие колонны. Тут-то дорогие однокурсники, как правило, и начинали «разговляться» дешёвой водочкой или портвешком. Среди однокурсников всегда находилась сердобольная душа, которая, взглянув на Мишку, хитро подмигивала: иди, мол, Барсуков, сюда, врежь немного «для сугреву» прямо из ствола! Но тут же чей-то голос осаживал с наигранной суровостью: «Барсукову — ни грамма! Ему нельзя, он должен бодро пронести свою любимую бабу!» Все начинали ржать. Под «любимой бабой» подразумевалось, естественно, факультетское знамя. Ржали, конечно же, беззлобно, но Мишке было обидно.

В тот год, как обычно, за неделю до очередной годовщины Мишку Барсукова вызвал к себе замдекана факультета.

— Значит так, Барсуков! В этом году, как всегда, Вы пойдёте во главе колонны факультета со знаменем. Сбор в 7.30 утра, но Вас я попрошу быть на полчаса раньше, — и вдруг прибавил уже совершенно каким-то другим тоном: — Вы уж, голубчик, не подводите. Скорее всего, это будет последняя демонстрация. Сами ведь знаете, какие времена пришли…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.