электронная
200
печатная A5
550
18+
Любви не названа цена…

Бесплатный фрагмент - Любви не названа цена…


Объем:
250 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-6257-1
электронная
от 200
печатная A5
от 550

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Поэзия

Маша Халикова

Избранное из цикла «Цветок папоротника» (2014)

Ещё один — последний — тёплый день.

И всё же плащ, пожалуйста, надень.

Люблю его за бежевость, крылатость.

И мы с тобой отправимся гулять,

В кафешках пить горячий шоколад.

Жаль, что от жизни много не брала ты.

Боль обжигает горло, дуй — не дуй.

Не отпустить случайный поцелуй

На целый миг, который станет веком.

Ты и сама ещё не поняла,

Кем ты была. Глядеть из-за стекла

На город, в дождь — и никуда не ехать.

Болтать, смеяться… Пальцы, кукла, нить.

Мне ничего тебе не объяснить.

Смотрю, как смотрят в зеркало — не в лица.

Лишь ненадолго станет тяжелей

От жёлтых листьев парковых аллей.

Но вскоре всё забудется, простится.

Морская гладь, набросок корабля,

Пустой дворец чужого короля.

А мне бродить, с небрежностью одетым.

Опять один, ничем не обогрет.

Нарисовать бы в строках твой портрет —

И пропитать горячим южным летом.

Ты снилась мне, а я желал всерьёз.

Лежи себе, мечтай под стук колёс

И ожидай обещанного рая.

Уже черна прибрежная трава.

И нужно быть, искать в себе слова,

Земную жизнь из памяти стирая…

Почему-то нам необходимы другие люди.

И несамодостаточность наших влекомых душ,

И лиричность моих дневниковых тетрадей — трудно.

Но не мучиться у постороннего на виду ж.

Так что, по институтской привычке проснувшись рано,

Собираю огарки усталых остывших свеч,

Крепкий кофе варю на воде из-под крана. Странно,

Я уже не пытаюсь хоть чем-то тебя привлечь.

А пишу свои строки, чтоб стало на сердце легче,

Перед сном осторожно пролистываю статьи.

И осенние листья печально летят на плечи,

И горчат почему-то при встрече глаза твои…

Но вечера особенно пусты.

Я выпиваю пару чашек чаю,

Твои статьи усталые читаю

И всё молчу с тобой — до хрипоты.

А дни летят — тоскливые, как стаи.

Они невозвратимы и долги.

И чайный привкус странно сух и горек.

Как время равнодушное ускорить

Туда, где торопливые шаги

Твои — слышны в пустынном коридоре?

Где тишь аудиторий (в горле ком),

Где остаёшься в куртке, нераздетым,

Где стонут беспокойным белым светом

Больные лампы, что под потолком,

И где по приблизительным приметам

Я узнаю тебя из сотни лиц.

Мои пути уже сплелись с твоими.

Едва я только слышу это имя,

Невольно умоляю: отзовись, —

И кровь, вскипев, почти мгновенно стынет.

Мне не хватает этих карих глаз

(О, как контрастна кожи белизна), но,

Как то ни странно, я тебя узнала

Из трёх возможных лишь в последний раз,

И то во сне. А яви было мало.

Я всё тебя старалась презирать

И осторожно проходила мимо.

О Боже, как мне стать твоей любимой,

Как воплотить в реальности тетрадь,

Сплетённую из холода и дыма?

Туда, где ты во вторник будешь в три,

Меня влечёт болезненно и страстно:

Сойти с ума, к твоим ногам упасть — но

Я не решусь и слушать у двери,

Скользнуть и взглядом — даже по запястьям.

Я жрица, не имеющая чувств —

Не должная иметь их! Так цветы не

Стремятся ввысь дорогами витыми,

Так камни знают судьбы наизусть.

А я — смешно! — хочу владеть святыней.

Прости. Как горячи сухие рты.

Не знаю, право, что я буду делать,

Когда прочту всё черное на белом,

И что тогда ещё мне скажешь ты,

О ночь доски постукивая мелом?

Пообещай, что если напишу,

То ты хоть парой строчек мне ответишь.

Вокруг меня всё только вещи, ветошь,

Знакомая уже карандашу.

А Вечность? Ты молчишь. Я вижу свет лишь…

Вкус кофе — как вкус сигаретного дыма.

Он горек. Минуты проносятся мимо.

За стёклами жёлтые листья — так надо.

А я не прощенья прошу, но пощады.

Дождь — будет потоп. Мы в потоке гребём, как

Безумцы. Я так назвала бы ребёнка —

Чтоб имя твоё повторять бесконечно.

Мне мало, пожалуй, и тысячи встреч, но,

Справляясь с мечтой целовать твои пряди,

В отчаянье переполняю тетради.

Друг друга едва ли забыть с этих пор нам.

Глубоким, прекрасным, большим, плодотворным,

Волнительным чувством — мне жить и томиться,

Когда улетают из города птицы,

И зрелые жёлуди падают с крыши,

И хочется выше… И выше… И выше…

Одна Душа другой — посредством текста —

Кричит о чувствах, видя слабый свет, но

Всё так же в низких серых стенах тесно.

Вторая остаётся безответна.

Бумажный чистый лист ещё упруг и

Лежит под лампой, в синеватом круге.

И мы переплетаем наши руки —

Да только что мы знаем друг о друге?

Я видела в твоих набросках старых

Погрешности — и редкие крупицы.

Ты в этот миг, наверное, на парах.

Влечение однажды прекратится.

Повсюду нерушимые запреты —

Зато никто обидного не скажет.

Одной дешёвой тонкой сигареты

Хватает на четырнадцать затяжек.

Снег выпадет и будет снова бел, как

Крахмальный воротник. Замедлим век, но

Привычных дел, бессмысленных и мелких,

За этими стихами не избегнуть.

О, странный мир. Живи, тоску терпи с ним.

Пей чёрный чай. Начать бы всё с нуля, да

Я собрала тебя из сотни писем,

Случайных слов и мимолётных взглядов,

Усталых жестов, обвинений резких,

Фрагментов, лоскутков. Поэт влюблён, как

Безумец. Клеит целый мир, что фреску,

Из всяческих осколков и обломков,

Скорлупок с острым краем, трав дрожащих.

Сплошная осень: сумерки и тишь — всё.

Тобой живу и умираю. Жаль, что

Ты почему-то этого боишься.

Сны в зеркалах, увы, неотразимы.

Меня спасает ночью слабый свет лишь.

Я тихо отправляю строки в зиму

И жду, что ты когда-нибудь ответишь…

Анатолий Градницын

Бабье лето

Уходит наше бабье лето,

Уходит тихо, не спеша.

Осенним солнышком согрета,

Ты так мила и хороша.

Я подойду к тебе, родная,

И обниму, как в первый раз.

Люблю тебя. За что, не знаю.

За свет твоих зелёных глаз?

За нежность, доброту и ласку,

За солнца луч в моей судьбе?

За то, что подарила сказку,

Спасибо, милая, тебе.

Бредём мы молча по аллее,

Чуть слышно листьями шурша.

И вот уже закат алеет…

Грустит и празднует душа.

Коротким было бабье лето.

А разве жизнь не коротка?

А счастье женщины? За это

Шли на костер во все века.

Потом завоют ветры злые,

Закружат листьев хоровод.

И станем мы с тобой чужие —

Судьба навек нас разведёт.

Зима глубокими снегами

Остудит души и слова.

Любовь, как листья под ногами,

В грязь втопчет подлая молва.

А дальше снова было лето,

В чумном пиру — чужой кураж.

Сгорели в счастье два билета.

А счастье что? Фантом, мираж?

Я столько лет скитался где-то,

Меняя годы, города.

Искал и звал тебя… Но где ты…

И вновь дороги, поезда.

Я в женщинах, что были рядом,

Всегда искал твои черты.

Каким же приворотным ядом

Меня тогда споила ты?

А вдруг нас терпким поцелуем

Поманит старое вино?

Страдаем, боремся, ревнуем,

А всё ведь прожито давно.

За столько лет, бродя по свету,

Познал я истину одну:

Не нужно бабе бабье лето —

Верните женщине весну.

Татьяна Юдина-Михайлова

Лебеди вернутся

В осенней пустоте полей.

Своя, пусть грустная, но прелесть,

Летела стая лебедей.

Несла на крыльях свою верность.

В прозрачной синеве небес.

Мелькнули над притихшей речкой,

Вот позади остался лес.

Березы, белые как свечки.

Шумят листвою золотой.

На лунном диске легкий росчерк

Оставлен ангельской рукой.

Знакомый и любимый почерк.

Летят по звездам в дальний край,

На землю сыплют перья щедро,

Не говорим мы им: прощай.

Весной вернутся к нам, наверно:

Растают белые снега,

И белые вернутся птицы.

А мы уже в который раз

Подумаем, что нам все снится.

Узоры звезд, летящий снег.

Дымки из труб колечком вьются.

И самый близкий человек

Мне скажет: «Лебеди вернутся».

***

В доме, где меня никто не ждет,

Жизнь перелистаю, как страницы,

Вспомню, как зимой здесь снег идет,

Как кричат перед отлетом птицы.

Старые газеты перечту,

Заново все новости узнаю,

Среди книг твое письмо найду,

Где ты пишешь — без тебя скучаю…

Столько лет и столько зим прошло,

Но мне на мгновенье показалось —

В старом доме стало вдруг тепло,

Словно я с тобой не разлучалась.

Я себя ловлю на том, что жду,

Скрипнет под твоей ногой ступенька,

Вот войдешь, тебя я обниму

И скажу: «Не виделись давненько.

Где ты? Как? С кем жизнь свою прожил?

Был ли счастлив? Как твое здоровье?»

И в ответ услышу: «Дорожил

Лишь тобой, единственной любовью!»

Люблю герани на окне

Люблю герани на окне,

Люблю, когда глубокой ночью

Звонишь

— Ты помнишь обо мне?

— Конечно!

— Я скучаю, очень!

Люблю, когда осенний дождь

Сквозь сито сеет за окошком,

А ты звонишь: Меня ты ждёшь?

Скажи, ну любишь хоть немножко?

И вновь звонок, теперь уж в дверь.

Я открываю

— Что такое?!

— Вот хочешь верь, хочешь не верь,

Не стало на душе покоя,

Что ты одна в ночи грустишь…

Прости, что часто огорчаю.

Любимая, что ты молчишь?

Я просто молча обожаю.

Тебе знать это ни к чему,

Вот и молчу во тьме кромешной.

Но на твоё

— Я так люблю!

А ты? — Отвечу

— Да, конечно!

Игла и нить

Наверно Бог связал нас ниточкой одной —

Я от тебя, а ты опять за мной.

А если ты захочешь в сторону свернуть,

Я за тобою продолжаю путь.

«Иголка с ниткой» — так зовут нас все друзья,

И говорят, что разлучать нельзя, —

Обломится игла, иль оборвется нить, —

И что же делать нам, как дальше жить?

Мы связаны с тобою ниточкой одной

И много лет живем одной судьбой,

Но кто-нибудь нам может точно объяснить —

И кто из нас игла, а кто же нить?

За любовь!

Было это все как в первый раз,

Музыка негромкая звучала.

Не сводя с меня влюбленных глаз.

Ты вином наполнил два бокала.

А кругом такая тишина!

В небе перемигивались звезды.

Ты сказал — ну, за любовь — до дна.

Хоть её мы встретили так поздно.

За любовь не названа цена —

Ей покорны юноши и деды.

И когда нагрянет к нам она,

Не посмотрит, молоды иль седы.

И мы пьём за позднюю любовь,

Чтобы дальше с нами ни случилось.

Как она волнует сердце вновь,

Нам с небес дарованная милость!

Светлана Нагибина

Рыжик счастья

Мне сказали когда-то давно,

Будто я не могу рисовать.

Посадила я грусть под окно,

Да и правда — к чему рисковать.

И летели нещадно года

В бледно-матовых красках тоски,

Лишь восторженность иногда

Нежной болью сжимала виски.

Был далёк акварелевый мир

От размытых скучающих глаз.

Но в цветной невесомый эфир

Я пришла насовсем как-то раз.

Стали краски секретам учить,

Появляются с разных сторон:

То сиренево вечер молчит,

То над лесом шафрановый стон.

Нежно-палевой нотой Шопен

Подарил мне палитру любви…

За периметром пепельных стен

Светло-карие очи твои

Обрели акварельную высь

И без лени пространство творят.

Я смешаю оттенки:

— Держись, —

Не укрыть мой смешавшийся взгляд

От промытых хрустально небес

И от плотно звенящего дня —

В бандероль рыжик счастья* пролез,

В ней ты кисти прислал для меня!..

* — рыжик счастья — кисти из белки.

На колокольне маленькой любви

Прими меня на чистый лист бумаги

И в долгий миг на помощь позови.

Развесим в утро родники, как флаги,

На колокольне маленькой любви.

Мир изменился — открываем веки.

Мир изменился — снова первый вдох,

Как скомканная память в человеке

Пробился милосердия росток.

Сквозь толщу несусветных расстояний

От ты до я по звёздному пути

Летим молитвой в поле пониманий

Без страха к невозможности сойти.

Твой белый лист — моя святая сага,

В его строке я малое дитя,

Открытая нечаянно отвага

Закончить недопетое за тя*.

Прими меня, крестя стихообразно,

Молитвой благодатной оживи.

Нежданно, неумело, несуразно

Поговори со мною о любви.

* — тя — церк.- сл., тебя.

В каждом отдавании

В каждом отдавании радость,

Я её волшебную помню.

Заберу я Вашу усталость

И теплом ладони наполню.

За улыбкой трепетной — Бога

Горячо в молчании слышу.

Я всегда теряюсь немного

И стараюсь быть ещё тише.

На руках уснувшая вера

Отворит доверия дверцу.

От меня Вам полная мера

С Богом говорящего сердца.

Для чего нужна я на свете,

Знает благодарное слово,

И прощают Боговы дети,

Что живу я так бестолково.

Немыслимым количеством октав

Памяти мужа

Мне показал Господь твою кончину

За много лет до срока твоего,

Откладывая страшную кручину

Ужасным сном безверья моего.

Но летним утром развернулось время,

Мгновением ненужности сорвав,

И зазвучало эхо надо всеми

Немыслимым количеством октав.

Над опустевшим и недужным телом

Любовь запела множеством хоров,

И старый сад перерождений смелых

Укрыл нас невозвратностью миров.

С тобой плыла в безвременье и звуке

И губы онемелые пила,

На острие разверзшейся разлуки

Взметнула почерневшие крыла.

Увидела прощающего Бога

В распахнутых сияющих глазах —

И ожила, торжественно и строго,

Для новой встречи сделав первый взмах…

Наталья Колмогорова

Кофе для Софьи

Утро вскипает, как в турке кофе,

Солнце играет в нэцкэ,

Крепкий напиток для милой Софьи,

Сваренный по-турецки.

Сон отцветает… Напиток горчит —

Софья пьёт кофе без сахара…

Солнце смеётся! У Софьи вид —

Как у японской сакуры.

Я для любимой сегодня — гуру,

Я для любимой — лама…

Если война — я без Софьи умру,

Жизнь без любимой — драма.

Софья делает первый глоток,

Кофе — крепче бальзама…

Запад горит и пылает Восток,

Дышит огнём Фудзияма.

Всякое было меж Софьей и мной —

Вкус у измены сладок!

После грозы, что прошла стороной,

В чашке остался осадок.

Если окрасится красным песок,

Скатится мир к катастрофе,

Кто ранним утром найдёт предлог —

Сварит любимой кофе?

Раннее утро, домашний уют,

Софья и солнце в квартире…

День начинается с этих минут

И продолжается в мире.

Любовь — позарез!

Остывший чайник на плите.

Негромкий свет,

А ты ушёл, не попрощавшись, в снегопад…

В других мы ищем то,

Чего в нас нет!

Мы слишком разные, никто не виноват.

Не согревает даже свитер

Цвета «беж»,

Морозный иней накрахмалил провода,

А мне ничем не залатать

На сердце брешь!

Нам трудно вместе, но поврозь — совсем беда.

Погасли звёзды — им претит

Столь поздний час,

И даже месяц с поля зрения исчез…

Мы любим тех, кто слишком мало

Любит нас,

Но нам любовь нужна, как воздух — позарез!

А нам любовь нужна надолго,

Навсегда,

Но слишком трудно удержать огонь в груди,

Ты в снегопад шагнул в четверг,

Теперь — среда,

А двери скрипнули вослед — «не уходи!»

Я буду ждать тебя, как ждут

Приход весны,

Как Пенелопа Одиссея — двадцать лет…

Ещё колеблются

Душевные весы,

Ещё качают фонари неясный свет.

А ночь прошла, сложила в ножны

Месяц-меч.

Скребётся кошкой за дверьми седой январь…

Вскипает чайник. День летит

На крыльях встреч…

Мне было горько, а теперь немного жаль.

Яблоки

Мы словно два яблока на одной ветке,

Кому-то солнца досталось меньше, кому-то — больше,

Такие случаи, знаешь, довольно не редки:

Ты сладок на вкус, но мой аромат — тоньше.

Мы сутками грели на солнце с тобой бока,

Подставляя светилу округлости попеременно,

И кричали нам с небушка облака:

— Поспевайте скорей!

Поспевайте скорей

Непременно!

Мы с тобой научились встречать налетевшую тучку,

И вместе держаться за ветку в момент урагана…

Тебя вдруг сегодня сорвала женская ручка,

И положила в карман своего сарафана…

А я в одиночестве гордом осталась на ветке

(Как трудно одной, если делишься с кем-то любовью!)

И с горя упав за забор к престарелой соседке,

Лежу я теперь на земле, возле грядки с морковью.

Но есть притяженье на свете сильнее магнита!

Но есть притяженье одно на двоих — это точно…

Моя сердцевина отныне разбита, разбита!

И мякоть моя стала кислой и вовсе не сочной.

Давай будем вместе…

Пусть в верности каждый клянётся,

Ведь наша любовь в каждой строчке скрижалей воспета!

Пусть яблоком спелым вращается красное Солнце,

И жёлто-зелёным вращается наша Планета.

Сколько же в нашем саду удивительных яблок?

Видишь огромное? — Это поспела Селена…

День догорает. Сегодня он ветрен и зябок.

Сбор урожая. Пахнет дождями и сеном…

Столкновение

Мы с тобой возводим баррикады.

Раной на груди алеет брошь…

Двери комнат нашей ссоре рады —

Хлопают фанерою ладош.

Ты стоишь ко мне в пол оборота,

Преломляясь в зазеркалье бра.

В ссоре потерять легко кого-то,

Даже если ты, бесспорно, прав.

Вот и ночь — великий чернокнижник —

Нам готовит серповидный нож…

Иногда страшнее правды жизни —

Розой распустившаяся ложь.

В эту ночь, у самой баррикады,

Как Гаврош, паду на мостовой,

Чтобы ощутить лицом прохладу

Обвинений, брошенных тобой.

Первый луч скользнёт по небосводу,

Может быть, ты мне уже не враг?

Там, где бились ночью за свободу,

Утро поднимало белый стяг.

Евгений Иваницкий

Одиссей

Ночь прилетает на крыльях бесшумных, совиных,

Ночь, за которой, похоже, не будет рассвета,

И Одиссей засыпает в объятиях нимфы.

Выпита терпкая влага, попадали кубки.

Чёрными водами Стикса клянётся Калипсо,

Вечную молодость нимфа сулит Одиссею.

Ночь пахнет бездной и вечной виной, и забвеньем.

Небо пугает своей высотой непосильной…

Ночь на Итаке. Над пряжей поёт Пенелопа.

Боль, растворённая в песне, стала слезою.

Чайка кружит над простором любви и печали.

Утренним светом звезды согревается сердце.

Ах, Одиссей! Ты бросаешь вёсла в тумане

В сумерках жизни и в сумерках горестной смерти.

Годы и волны многое перемололи.

С чем ты вернёшься? В ладонях — ракушка пустая…

Вот и подъезд у дорожного круговорота.

— Здрасте! — басит Одиссею Харибда Петровна.

Сцилла Ивановна, губки поджав, замолкает,

Много чего порасскажет она Пенелопе,

Вспомнит волшебницу Кирку, детей Одиссея —

Щедрое семя далёких и долгих скитаний,

И пробежит скорпион — порожденье улыбки.

Время — по кругу. В ладонях — ракушка пустая…

Часовщик

Это тема для валторны, двух фаготов, клавесина,

Двух свистулек, двух снежинок, колокольчиков зимы.

Открывается шкатулка, где Щелкунчик с балериной, —

Музыкальная шкатулка, где с тобой кружились мы.

Флейте — петь, снегам — искриться, нам — разгадывать загадку:

Неужели мы вернулись, неужели влюблены?

А над нами две снежинки, и несут нас две лошадки

В наше кукольное царство и игрушечные сны.

Мы — две сущности, две ноты царской радостной охоты.

Нас с тобой не испугает волчий вой из детских книг.

Позади большая вьюга, и ликуют два фагота.

Бунтовавший тёмный ангел нынче — тихий часовщик.

Чёрный пластырь вместо глаза на лице его совином.

Словно крылья старой птицы, свисли полы сюртука.

Заржавели зодиаки, и растянуты пружины,

А в сердцах так мало счастья, тут работы на века.

Фея-флейта гасит свечи. Бьют часы, но как-то странно.

Надо смазать шестерёнки износившихся миров.

Спит усталый старый мастер, сполз парик его стеклянный.

Осторожная кукушка не выходит из часов.

Часовщик сердец бесплотных, часовщик миров полночных

Спит, а облако, как птица, звёзды бледные клюёт.

Пусть кружиться нам недолго, наше счастье пусть непрочно,

Но счастливая валторна начинает свой полёт.

Эрос

В путанице сновидений, в ласковом плеске прибоя

Солнце в сетях рыбацких рыбкой плывёт золотою.

Утром на цыпочки встанешь, тянешься к спелой черешне,

Тянешься к поцелую, — вот он, твой первый, вешний.

Эрос, тебя мы не звали, мы не мечтали стать старше.

Белый платок на верёвке нам на прощанье машет.

Даль в перламутровых бликах. Моря и чаек всевластье.

На циферблате крылатом ветреный полдень. Счастье.

Парус, как пёрышко в море. К нам не вернётся детство.

Как о тебе не думать, есть ли такое средство?

Что я посмею поведать той, кто стала богиней?

Небо, храни эту лодку. Парус растаял в сини.

Линии совершенства. Бёдер прохладных лекала.

Буря, минуй нашу гавань. Туча. Предвестие шквала.

Бог беспощадный, прекрасный, Эрос, тебя мы не звали,

Что же ты мчишься над морем с песней, полной печали?

Ах, золотые стрелы! Сколько смятенья и боли!

Волны, их сердцебиенье. Нежность. Желанье. Безволье.

Счастье, разбитое к счастью. Форточек слабые нервы.

Путаница в поцелуях: сотый становится первым.

Эрос, ты победил нас. Будет ли добрым семя?

Волны следы смывают, волны смывают время…

Покидая Вавилон

В непосильные дни, дни любви, бесконечной тревоги,

Где тебя мне искать? Только в сон мой зайдёшь иногда,

Где ты робко ласкаешь смирённого единорога,

Белый агнец уснул, и мерцает серёжка-звезда.

Прохожу виноградник, не здесь ли с тобой повстречаюсь?

Обовьёшь мою жизнь виноградною щедрой лозой.

Я иду мимо розы, и роза бутоном качает,

Чуть задетая каплей дождя, а быть может — слезой.

Вавилон зазывает, морочит, за полы хватает,

А над шумом и гамом — безмолвная кроткая высь.

Финикийские перстни, хитоны, шелка из Китая, —

Как же много всего, без чего я могу обойтись!

Семиглавые звери, огонь в их глазищах-агатах,

Голоса лжепророков, послушные звону монет…

Я хочу позабыть мутно-жёлтые воды Евфрата,

Эти дни без тебя, эту башню, закрывшую свет.

От навязчивой яви хочу — не могу пробудиться.

И в прикрытых усталых глазах — мельтешение лиц.

Город пуст без тебя. В небесах одинокая птица…

Город пуст, как пустые глаза вавилонских блудниц.

Белый агнец пылает в костре, поднимается пламя,

И… мрачнеют жрецы, изучая оттенки огня.

Я ловлю твоё имя в гудящем вечернем бедламе,

Я ловлю жадным сердцем, и нежность сжигает меня…

Менуэт

Это тема для кларнета: едет граф, скрипит карета,

Цок и цок, — стучат копыта, начиная менуэт.

Что не взял огонь заката, догорит в костре рассвета.

В дни любовной непогоды ни на что надежды нет.

В старом замке реверансы и галантные поклоны,

Мимолётные измены, маски фавнов и наяд.

Маски кружатся по зале под присмотром Аполлона,

Розы кружатся по саду, «С» упала — вышел ад.

Эти розы безрассудны. Боль и страсть вплывают в двери.

Альт и скрипка беспощадны — всё расскажут наперёд,

И принцесса так печальна, юный граф самоуверен:

Просит чай и два бисквита, поцелуи сам берёт.

Голос скрипки выше, выше, и на самой горькой ноте

Замирает над беспечным, беспощадным цветником,

И принцесса замирает, понимая, что на взлёте

Хлынет кровь из горла скрипки, иссечённого смычком.

Если пальцы музыканта прикоснулись к телу скрипки,

Пальцы властны, звуки нежны, — им уже не прекословь.

Юный граф кружит принцессу. С повелительной улыбкой

Словно бабочку отпустит, а потом поймает вновь.

Что ж ты плачешь за колонной? Розы шествуют по зале,

На альте играет ревность, а судьба берёт кларнет.

Сердце бейся — не разбейся, всё забудь, и без печали

Делай па и улыбайся: это сон, тебя здесь нет.

Сергей Шилкин

Реквием любви

Без любви под сенью свода

Дом лишён основ.

Повстречала ты кого-то

Из далёких снов.

Прошептала мне: «Не нужен»,

С ноткою тоски.

Приготовила на ужин

Пиццу из трески.

За оконною оправой

Воздух чуть белёс.

Рыба сдобрена приправой

Из солёных слёз.

На лице налипших прядок

Серебрится нить.

Нашей жизни беспорядок

Ввек не изменить.

На столе остыла пицца.

Время истекло.

Камнем уличная птица

Врезалась в стекло.

Рока горестного плошка

Мною испита.

Звуком битого окошка

В дом вошла беда.

Жалят жгучие иголки

Фейерверком брызг.

Наше счастье на осколки

Разлетелось вдрызг.

Стынет каплями на коже

Кровушка — шпинель.

Ждёт меня в углу прихожей

Серая шинель.

На плечо её накину,

Если запуржит.

И в ночи скитаясь, сгину,

Словно Вечный Жид…

Бермудский треугольник

В. Набокову

Во времена душевных смут,

Когда ни Тора, ни Талмуд

Не помогли — в воде Бермуд

Искал я тщетно вдохновенье.

Усугубляя мой раздрай,

Гудел вдали тростник — «курай».

И тут возник — не обмирай! —

Мир инфернальный на мгновенье.

Раздвинув стык бермудских плит,

Взмыл столб, сиянием облит.

Из тёмных вод на свет Лилит

Взошла — вся в кипенном шампанском.

Я был испуган и нелеп,

Как обронивший сыр и хлеб

С осины вран, и, взвыв, «ослеп»

на бреге гибельном, «гишпанском».

Урчал прибой, как злой манул.

Я липкий пот со лба смахнул.

Диск солнца в море потонул —

Покой в лазурных водах канул.

Фантасмагория, бурлеск.

Шипел зловеще пены всплеск.

И дух — как мокрой кожи блеск —

Огнём ирид жемчужных гранул

Во тьме таинственно витал.

Тлел в бездне, булькая, металл.

Меня смертельный хлад обдал

Из приоткрытой преисподней.

Насквозь от страха я промок.

На ноги будто кто замок

Надел — я сдвинуться не мог —

В тот незабвенный день Господний.

Прамать языческих Венер

С французской лёгкостью манер

С меня стянула пуловер —

Затрясся я, как юный школьник…

…но, в духе древнего лубка,

Призвал срамного голубка

Невинной прелестью лобка

Любви Бермудский треугольник…

***

Парк. Ограда литая.

Средь деревьев больших

Видел я, как, «летая»,

Ты лобзала чужих…

Всполох тьмы полуночной.

Чёрной бездны провал.

Зверем вскрик одиночный

Душу в клочья порвал.

Манит к звёздам дорога

Даже Гончих собак.

Я ж призванье пророка

Променял на кабак.

Встала жизнь на карачки.

Ты, как страсти полпред,

В фазе белой горячки

посетила мой бред

И ко мне прикасалась,

Скинув белый халат…

Белизна оказалась

Цветом земских палат.

Свет дневного огарка

Цедит кружево крон.

Где-то жалобно каркать

Стала стая ворон.

Звуки мерные капель

Тянут в сон. Я ослаб.

Надо мной острый скальпель

Задержал эскулап.

Я куда-то стопою

Утопаю нагой.

И в любви не с тобою

Обретаю покой…

Урга

Я ушёл навсегда на заре долгожданной субботы,

Привязав за плечо шестовину старинной урги.

Не ищите меня. Я в заказнике вечной свободы,

Где следы исчезают в заносах песчаной пурги.

Вам меня не найти. Не сказать лаконичное «Здрасте!»

Ветры тропы ко мне хорошенько песком замели.

Я возьму этот шток, на котором полощутся страсти,

И с размаху воткну, пуповину пронзая Земли.

И кошмовый шатёр под небесною синью раскину.

А вокруг табуны, проторяя весенний маршрут,

Молодую траву разбивают копытом в мякину.

И, завидев меня, потихоньку приветственно ржут.

Заслоняя зенит, в голубой глубине небосвода

Первозданным крестом распластался по небу орёл.

В этих дивных местах я расстался с тобой, несвобода.

В этой дикой степи я любовь и свободу обрёл.

Здешний воздух пропитан пьянящим любви ароматом.

И вдыхая его сквозь дымящийся утра кальян,

Я за счастьем прошёл по степи одиноким сарматом,

Как за волей когда-то давно здесь ходил Емельян.

И тебя повстречал я на самом краю Ойкумены,

Где целинную новь не сквернил ещё плуг бороздой.

Я увидел в глазах твоих чёрных огни перемены

И пленился навеки монгольской твоей красотой.

Я так долго искал тебя в вихре случайных событий.

Ты услышала зов среди шума вселенской игры.

И сегодня с тобою в экстазе сакральных соитий

Мы осанну поём, созидая иные миры…

Аленький цветочек

жене Светлане

По дремучим по лесам, по садам-баштанам,

Ты сбежала от меня к острову Буян,

Где ревущие ветра гнут стволы каштанам,

Да вдоль берега шумит лишь трава-бурьян.

Кружат звёздами в дыму мириады точек.

Горечь выела глаза — не видать ни зги.

Почернел моей любви Аленький цветочек.

Что же делать мне теперь с горя и тоски?

Зло накинулась судьба на меня Полканом.

Подрубил меня мой рок, как топор сосну.

Утоплю печаль-тоску в зелии поганом —

Выпью чарку я до дна и в траве засну.

И приснятся мне во сне страшные картины:

Реет рваных облаков драная фата

На верхушке от ветров стонущей жердины.

С неба падает стеной чёрная вода.

Между мною и тобой тридевятьземелье.

Кружит прахом тыщу лет ветер-ураган.

Я очнусь, преодолев тяжкое похмелье,

И пойду тебя искать хоть на Удокан.

Плешей скошенной травы выцветшие ситцы

Лягут вдоль моих путей лентами торок.

Посулите счастья мне, кумушки-зегзицы.

Я найду его, пройдя тысячи дорог.

По Полесью и горам, сельгам и Ополью,

Суждено не одному сбиться сапожку.

Вырвав сердце из груди, чтоб забыться болью,

Я угольями его вновь цветок зажгу.

И познаю, наконец, радость и веселье,

Сбросив тяготы невзгод в пляске трепака.

Мою душу отравлять перестанет зелье.

Буду громко песни петь.

Буду…

А пока…

В голове моей туман. Боль в душе усталой.

Бьётся с сердцем невпопад жилка у виска.

Верю, снова полыхнёт мой цветочек Алый.

Уходи же поскорей, чёрная тоска…

Анна Швецова-Рыжикова

Ну, вот кто, поймёт эту любовь?..

Пишу и рву, в который раз листок.

Ох, как давно я не писала писем!

Ну, до чего же ты мне ненавистен!

Слова пульсируют и бьют в висок…

Какого лешего вернулся вновь,

Прокравшись под моё окно, средь ночи,

Порасцарапать бы тебе все очи,

За эту, левую твою, любовь!

Ты разозлил меня и насмешил

Просил прощенье, прячась за букетом.

Черёмуха, кипела белым цветом,

И соловей, звенел в ночной тиши…

И облаком окутал снова май…

Воспоминанья счастья и разлуки…

Как в одночасье, опустились руки,

Когда ты, уходя, сказал: « Прощай!»

Всё вспомнилось! Зачем мне эта боль?

Убить хотела, веником, заразу!

Чтоб не обидел никого, ни разу,

И мне не сыпал больше в рану соль.

…в кроватке маленькая дочь сопит,

Улыбка, на твою точь-в-точь похожа…

…она всё ищет папу средь прохожих

…и я, тебя простила, паразит…

Люблю, скучаю, не могу уснуть…

Вновь зачеркнула строчку… ты с причала

Иди домой, ведь знаю, что скучаешь…

Букет возьми, и паспорт не забудь.

Свист игрушечной пташки

…К губам приставив «птицу» из талины —

Афонька зиму злил, и в небеса,

В свистульки дул единственный мужчина,

И дырочки делил на голоса…

…Феклуша — маленькая, снопик будто,

На гору шла, проваливаясь в снег,

Звала весну, холодным, ранним утром

Неся в подоле важный оберег!

Ей мать изобразила жаворонка

Последний жмых пожертвовав весне,

Его несла трёхлетняя девчонка,

На гору, преодолевая снег!

И отпуская в небо хлеба крошки,

Склонив, коленки тощие свои,

Просила, к Богу обратив ладошки,

В село чтобы вернулись соловьи…

И чтобы в день рожденья — синий бантик

Ей подарили, и ещё «Драже»

И чтоб вернулся папка, или братик,

И мама чтоб не плакала уже…

***

Прошли года. И век сменился веком…

Но только, как и много лет назад

Все горки заметает белым снегом,

А на щеке не прошена слеза…

Как в горнице от ребятишек тесно!

И все мечтают только о Весне!

…И вновь замесит бабка Фёкла тесто,

А дед резцы разложит на столе…

Знать, снова запоют на всю округу,

Афонины свистульки, зиму зля!

И жаворонков напечёт супруга.

И вновь проснётся Матушка-земля.

А давай помолчим

Нам слова не нужны.

Мы устали с тобой говорить.

Только врозь абсолютно не можем и очень скучаем,

Нам бы просто в метель снова выпить по кружечке чая,

И смотреть друг на друга и больше ни в чём не корить.

А давай помолчим.

Посидим просто так. Помолчим.

Ты обнимешь меня… Только ты так умеешь. И вечер.

Словно теплую шаль осторожно опустишь на плечи.

И уйти от тебя не сумею найти я причин.

Я могу стать кем угодно, ради тебя…

Как долго, я уже тебя люблю!

И кем я только не был, лишь бы — рядом!

Я всё сумею, хочешь, повторю

Твой силуэт изысканным нарядом?!

Или зажми карандашом в руке,

Забьются строчки, как кардиограмма…

А может, скрипкой, прислонюсь к щеке?

Рви струны мне, разучивая гаммы…

Могу быть стулом под тобой — присядь.

Тебе удобно? Отдохни родная…

Вот надо же так наглухо застрять

В слепой любви, всегда, тебя желая!

Мария Целуйко

Приходи, казак

Я окно не занавешу.

Ты же — в горницу гляди.

Пусть колышет воздух вешний

Оторочку на груди.

Как обронит небо в речку

Месяц гнутый, молодой,

На высокое крылечко

Приходи, казак, за мной.

Бус стеклянных мне не надо,

Ни к чему они в ночи.

В перелесок, мимо сада,

На коне меня умчи.

И с тобой мы будем слушать

Перепёлку до утра.

Пусть над нами звёзды кружат

И сегодня, как вчера.

Если даже в косах мяту

Принесу, не угляжу,

О тебе, казак, девчатам

И мамане не скажу.

Хорошо-то как в полесье!

Только крепко б спал отец…

С казаком всю ночку вместе.

На Покров уж — под венец.

Месяц крыльями захлопал,

Покатившись в буерак.

Ты меня, по нашим тропам,

Отвези домой, казак.

Нелюбимая тобой

акростих

На пике чувств держалась, как могла.

Ему дарила зори семицветья.

Легко впитала страсть. Она цвела!

Юдоль, как целое столетье.

Бродили чувства в тонкости души-

И сладость новизны, и обаянье.

Меня не замечал ты, не спешил.

А я ждала. Ждала любви сиянье!

Я упивалась сладким родником,

Текла во мне восторженность без края.

О миг прозренья! Словно молотком,

Боль застучала, мысли разрывая.

Отцвёл цветок, бутон не раскрывая.

И пламень не погас… И обжигает.

Марианна Гронская

Запах корицы

Он пах раскаленным металлом,

Грозою, и страстью опасной,

И билось удар за ударом

В груди сердце бешено-часто,

И не было сил отвернуться,

Уйти, не смотреть на сиянье,

В глазах где безумие бьется

Как пламя, сбивая дыханье.

Кружился вокруг мир, и ветер

Рвал платья прозрачные грани,

И не было силы на свете

Порвать эту связь между нами.

Его обжигали ладони,

Скользя по плечам обнаженным,

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 550