электронная
36
печатная A5
446
18+
Луна на Луне

Бесплатный фрагмент - Луна на Луне

Объем:
350 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4930-9
электронная
от 36
печатная A5
от 446

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Когда меня убили

Прошло три дня с тех пор, как меня убили. Может быть, четыре дня — здесь время идет как-то по-другому, не так, как у живых. Я по-прежнему скрывался от реальности — как будто в самой реальности можно скрыться от реальности.

Это случилось три дня назад, а может, четыре дня назад — когда я зашел в бар и попросил кофе. Бармен посмотрел на меня, как мне показалось, сочувственно, и ответил:

— Вы умерли.

Я даже не спросил — как, зачем, почему — и так было все понятно. Здесь нужно было что-то сказать, только я совсем не знал, что.

— Мне очень жаль, — добавил бармен, — очень жаль.

И мне показалось, что ему действительно очень жаль.

Я уже понимал, что нужно прятаться от реальности — но не совсем представлял себе, как это нужно делать. Почему-то поначалу я боялся выходить на широкие улицы и освещенные места, пока не понял, что именно там реальность проявляет себя сильнее всего, так и норовит уничтожить меня. Меньше всего реальность подкрадывалась ко мне в людных местах, как будто боялась уничтожить меня при всех. Люди сочувственно смотрели на меня, пару раз кто-то даже пытался следовать за мной, чтобы реальность точно меня не схватила — но тут же отступал от своей затеи, когда под ним расступался тротуар или с карниза падал кусок кирпича.

Иногда я пытался вспомнить, что со мной должно было случиться, но не случилось. Пару раз я вспоминал, как в последний момент выскакивал из-под машины, которая неслась с бешеной скоростью. Однажды пришло воспоминание, как я шел вдоль стены, и прямо передо мной грохнулась оземь здоровенная сосулька — но я тут же отогнал от себя эту мысль, ведь это случилось где-нибудь в марте, а убили меня в августе. Почему-то мне казалось, что меня именно убили — может, реальность подсказывала мне это.

Вы в безопасности.

Это было уже потом. А сначала он затащил меня в машину, вот так, рывком, я и сделать ничего не успел, оказался в клетушке навроде той, в которой перевозят заключенных.

И это было уже потом. А до этого реальность вздыбилась, взбрыкнулась, ощерилась всем, чем только могла ощериться, набросилась на меня со всех сторон, едва не въехала в меня грузовиком, упала железным листом с крыши, хотела даже ударить молнией, но не смогла, попала в ближайший громоотвод.

Вот так. А потом уже — внезапный захват, клетушка, особняк на вершине холма, и —

— Вы в безопасности.

Тем же вечером я разговорился с одним физиком, который жил там же, в особняке — он оказался интересным собеседником, увлеченно говорил о скрытых в космосе многомерных пространствах — но что-то подсказало мне, что мы с ним так и останемся случайными знакомыми, не больше. А вот неразговорчивый математик приглянулся мне намного больше — я почувствовал в нем родственную душу, впрочем, нам еще предстояло как следует познакомиться.

На ужин была индейка с гарниром из кабачков, потом Либзет сыграла нам на пианино — позже она призналась мне, что хотела поступать в консерваторию, но потом умерла. Здесь говорили о смерти, как о чем-то обыденном, только на лице несостоявшегося архитектора мелькнуло легкое сожаление.

В это утро моя реальность ненадолго взяла верх — та реальность, в которой я не умер, в которой на пустыре возвышалась громадина космодрома, и что-то серебристое, гремящее поднималось в небо. Ближе к обеду моя реальность выдохлась, уступила место какой-то безрадостной серости.

Иногда я спрашивал себя, что будет, если я выйду за ворота — но тут же отгонял от себя эту мысль…

Селин

Селин смотрит на Селин, думает, та это Селин или не та Селин. Кто её знает, вроде та, да все они сначала вроде те, а потом начнется, или родинка какая на шее, или шрамик какой, а то еще было, вроде совсем-совсем Сильвия, ну точь-в-точь Селин, а тут бац — и вместо ванили та Селин любит шоколад, значит, эт не та Селин, совсем-совсем не та Селин.

И снова надо искать ту.

Нет, вроде бы, та, та самая и есть, спешит к Селин, картинку показывает, а смотрите, как я нарисовала, и Селин смотрит, и надо бы похвалить, и не хвалится, и убила бы большая Селин маленькую эту Селин, если бы могла…

Селин сжимает зубы. Нет, не за этим она сюда пришла.

Не за этим.

С трудом отвечает:

— М-молодец…

— А я еще вот что сочинила…

Селин слушает. Сжимает зубы. То, что когда-то казалось гениальным, теперь и слышать не хочется.

Селин замирает на подоконнике.

Хочет сделать шаг.

Сжимает зубы, ну же, ну же, ну…

Садится на окно, рыдает от собственного бессилия.

Это было.

Селин проводит две линии по холсту.

Вот так.

Называется — «Озарение».

Это тоже было.

А вот теперь Селин смотрит на Селин, которая то ли Селин, то ли не Селин. Осторожно спрашивает, наугад:

— А ты мармелад любишь?

— А чи-во такое?

Селин теряется. Тут же спохватывается:

— А мишки фруктовые.

— А если лимонные.

Селин настораживается, Селин думает, сгодится ей такая Селин, которой нравятся мишки лимонные или нет, Селин-то всех мишек любит, не только лимонных. Или даже не так, Селин себя никогда не спрашивала, какие ей больше нравятся, ну мишки и мишки. Так что может, это и сть та самая Селин…

…или нет.

Нет.

Потому что та Селин себя не спросит, лимонные мишки или не лимонные. А если спрашивает, значит, не Селин.

Большая Селин уходит.

Не прощаясь.

Раньше какие-то отговорки выдумывала, ну все, чмоки-чмоки, побежала я, — а сейчас просто уходит.

Вычеркивает.

Минус один мир.

Теория мультивселенной подразумевает, что за границей нашего трехмерного мира находится множество других миров…

Селин нетерпеливо листает, это Селин знает.

Спрашивает себя, что такое ландшафт теории струн. Представляется хитросплетение струн, которые складываются в причудливую горную цепь. Селин вскакивает, устремляется к холсту, рисует быстрыми нетерпеливыми мазками, Селин, Селин, что ты делаешь, разве до этого тебе сейчас. Тут же отбрасывает кисти, не то, не то, Селин хотела совсем не так, а как Селин хотела, так у неё не получится…

Селин уже знает.

Не получится.

Что такое ложные вакуумы, спрашивает себя Селин.

Не находит ответа.

…отказывается от недетерменированного коллапса волновой функции…

— Ну, ранее развитие, это штука на самом деле опасная… вот так вот рождается такой вундеркинд, все вокруг него ахают-охают, ах, стихи пишет, ах, картины рисует… Ну а потом годам к пятнадцати этот вундеркинд потихоньку выравнивается со сверстниками, и все, и уже никто не охает, не ахает… Такие дети не приучены добиваться целей, трудиться, им все давалось легко, само собой…

— И чем это обычно кончается?

— Как правило, очень печально…

Селин смотрит на Селин.

Выдыхает.

Нет, это не Селин, совсем не Селин, у неё волосы короткие, у Селин в детстве коротких волос никогда не было.

Хоть здесь сразу понятно.

Не Селин.

Селин потихоньку вычеркивает:

Минус один мир.

Уходит, мельком думает, что там будет, в этом мире после того, как там побывала Селин, изменится этот мир до неузнаваемости или вообще погибнет, или ничего не случится, просто однажды на цветок опустится бабочка…

…и эта дурында себя художницей вообразила…

А вы прикиньте, она еще и стихи пишет.

Э-э-э… я чёт не понимаю, это теперь стихами называеццо?

Э, я тоже так писать могу…

Я её ранние работы посмотрел, вроде норм…

Это она внимание привлечь к себе хочет…

Селин смотрит на Селин, замечает родинку на щеке.

Нет.

Не та Селин.

Вот это хорошо, не надо искать, думать, разбираться, сразу видно — не та Селин.

Минус один мир.

Селин возвращается домой, в изнеможении падает на диван, сжимает виски, скрипит зубами — голова разламывается от боли. А Селин предупреждала, не больше трех заходов в день, а Селин Селин не послушала, глупая Селин, пятый раз уже идет…

Вечером приходит Селин, отчитывает Селин, что она вообще себе позволяет, так недолго совсем себя извести. Селин смотрит на Селин, думает, сколько еще миров надо перебрать, чтобы стать той Селин, которая приходит по вечерам…

…нет. Приходит — это громко сказано, она не стучит в дверь, не снимает пальто ув хода, не садится пить чай, она просто… просто Селин прислушивается к себе и понимает, что вторая Селин — вот она, пришла…

Селин подскакивает — голова отдает гулкой болью — торопится, читает, про ложный вакуум, почему он ложный, почему коллапс волновой функции, почему…

Селин проводит линию на холсте. Сверху черное, внизу белое.

Подписывает.

Черное и белое.

Сжимает зубы, не то, не то, не то…

…ничего.

Скоро будет то.

Селин обещала.

…теория мультивселенных подразумевает, что где-то есть миры, в точности повторяющие наш мир. Более того, где-то существуют вселенные, в которых повторяется прошлое нашего мира…

Селин сидит на окне.

Отсюда виден весь город, кажется, — весь мир.

…еще минус один мир.

Селин перечитывает свои старые тетрадки, всхлипывает, закусывает кулаки, так Селин уже не может, не может, не может…

…ничего.

Скоро все изменится.

Есть три Селин.

То есть, нет, так-то их много, Селин, вон — миры, миры и миры, и везде — Селин, Селин и Селин, большие, маленькие, средние, вот маленькая Селин стихи свои читает, все диву даются, ах, юное дарование. Вот Селин стоит на подоконнике, — ай, ах! — взлетает в никуда. Вот…

А то Селин, Селин и Селин.

Селин, которая —

— А я еще вот что сочинила…

Селин, которая —

Черное и белое.

Сжимает зубы, не то, не то, не то…

И Селин, которая —

…отказывается от недетерменированного коллапса волновой функции…

(Не Селин, конечно, отказывается. А теория мультивселенных).

А вторая Селин ищет первую, чтобы стать третьей. Вернее, искала, уже не ищет, рыдает от отчаянного бессилия, еще бы — сколько миров, сколько вселенных, столько Селин, и где её искать, первую Селин, где…

Третья Селин подсказывает.

Нет, конечно, не подходит и не тычет пальцем. А по-другому: просто Селин только что не знала, не видела, а теперь знает… чувствует…

Селин.

Вот теперь действительно — Селин.

Селин смотрит на Селин, говорит:

— Привет.

Нет, это еще не конец, это еще только начало, еще долго-долго Селин будет ходить сюда, к Селин, учить Селин уму-разуму, чтобы потом…

Селин возвращается домой. Теперь можно ненадолго и вернуться. оглядывается, не понимает, а где Селин, а что Селин, а почему Селин — любим, помним, скорбим, почему Селин — во цвете лет, почему — дура, себя загубила, почему…

Вторая Селин (которой уже нет) оторопело смотрит на третью Селин, которая есть, спрашивает, а как, а почему, — третья Селин смеется, а ты где была, а в своем прошлом, да разве в своем, ты в моем прошлом была, чего ради оно твое-то, чего ради…

Три прибора

2010

— А почему три прибора?

Грехем смотрит на накрытый стол, не понимает, почему три прибора, откуда три, кого они еще ждут…

Эдит смущается, Эдит сама не понимает, почему поставила три прибора, вертелось что-то на языке, Льюис, Льюис, какой еще Льюис, нет никакого Льюиса и не было…

Эдит берет третий прибор, хочет отнести наверх, спохватывается, куда — наверх, почему она ищет второй этаж в их маленькой квартире…

2070

Льюису страшно.

Первый раз в жизни — по-настоящему страшно.

Вот так, смотрит на темноту чердака, и нужно ступить туда, и посмотреть, что там, и не ступается, и не смотрится, и — страшно.

Грэхем еще пытается что-то неумело шутить, еще улыбается, да нет там ничего, да мыши какие-нибудь или крысы какие — только видно, что и ему не смешно.

Льюис замирает.

Сжимает зубы.

Рывком распахивает дверь, заглядывает в сумрак.

Ничего нет.

Ну, конечно же, ничего нет, еще бы здесь что-то было, здесь только старое кресло, Льюис это знает, и Грэхем это знает, и Аглая знает, и все, все.

Ничего нет.

Весь вопрос, что там было — за много лет до того, как…

1995

— А где Аглая?

Это спрашивает Льюис. Отодвигает вилку и спрашивает:

— А где Аглая?

Грехем не понимает, какая Аглая, где Аглая, почему Аглая…

— Это кто?

— Ну как же… — Льюис пытается вспомнить, — Аглая… Аглая…

Ничего не вспоминается. Была какая-то Аглая, а что за Аглая, откуда Аглая… Льюис поднимается по лестнице, останавливается перед гладкой стеной, пытается вспомнить, было здесь что-то, было-было-было, дверь, если её толкнуть, окажешься в комнате, а Аглая заорет, а стучать тебя не научили, и…

2070

Это началось неделю назад.

На рождественском ужине.

Ну, здесь, в Плэм-Холле каждый ужин — рождественский, каждый вечер — Рождество.

Вот на рождественском ужине Льюис взял вилку и сунул её в рот. Эдит еще хотела возмутиться, сказать, что это неприлично, тут же осеклась…

И все осеклись.

И смотрят на Льюиса, и думают, что такое, почему вилку в рот, вроде надо так — вилку в рот, а вот еще рядом салфетка лежит, её нужно к лицу поднести, и… и… и непонятно, что — И, но что-то — И. И вот еще бокал, его тоже подносят к лицу, а что дальше — неизвестно.

1970

— А куда делся Ричи?

Эдит чуть не роняет вилку, оторопело смотрит на дочь:

— Какой еще Ричи?

— Ну, братик наш… Ричи…

— Что ты говоришь такое, не было у вас никакого братика…

Льюис оторопело смотрит на сестру, что ей в голову пришло, какой Ричи, откуда Ричи, почему Ричи…

2070

— А что значит — выхожу замуж?

Это Аглая спрашивает.

И все на Аглаю смотрят, и понять не могут, какое замуж, как замуж, это что такое вообще, откуда она словечко это взяла…

Льюис подсказывает то, что знает, но не должен знать:

— Ты блок памяти хочешь.

— Да… блок памяти.

И Эдит волнуется:

— Какой блок памяти, ты подумай, а дом-то на что ремонтировать будем?

Грэхем пытается примирить обеих, говорит несколько слов в утешение, идет к камину, подбрасывает несколько полешек.

Смотрит.

Задумывается.

Вспоминает что-то — чего нельзя помнить, чиркает спичкой, — комнату озаряют отблески пламени.

Все ахают.

Эдит хлопает в ладоши, все, все, хватит на сегодня, и так уже не пойми что происходит, то вилки в рот суют, то огонь жгут, то словечко это из ниоткуда — замуж…

2030

Грехем накрывает на стол, включает камин.

Смотрит в темноту ночи, растерянно держит в руках второй прибор.

Кто-то должен быть здесь.

Кто-то…

Кто-то…

2070

Льюис, младший сын — читает Льюис, спрашивает себя, что такое младший сын, почему именно младший, до старшего не дослужился, похоже. Входит Аглая, несет что-то непонятное в руках, похоже, и сама не понимает, что несет…

— Вот… все, что нарыла…

— Немало… Это… это все?

Аглая передергивает плечами:

— Может, все… а может, еще есть…

Льюис настораживается:

— Думаешь… много?

— Да кто знает… мы, вроде, не популярные сильно, ну да мало ли…

— А… а самый первый за какой год?

— Тридцатый… тысяча девятьсот.

— Да не ври, тогда еще не было ничего такого.

— Ага, еще скажи, на каменных дощечках писали…

— Ну не так, но… Ладно… давай посмотрим…

Льюис берет наугад нечто непонятное, что принесла Аглая, подносит к голове, тут же спохватывается, а как смотреть, а что делать, ничего не понятно.

— Ну, ты и удружила, — фыркает Льюис, — мы на чем смотреть-то его будем, а?

— Слушай, я откуда знала, что они вот такие?

— Ну а ты каким местом на них смотрела-то?

Грэхем хлопает в ладоши, Грэхем примиряет спорщиков, хватит, хватит, хороши орать, тут и поважнее дела есть.

Эдит смотрит.

Думает.

Говорит:

— А я видела что-то такое… на чем это все смотрели…

Все смотрят на неё. Оторопело.

— Где… где видела?

А в предыдущих версиях…

Льюис толкает Аглаю в бок:

Слушай, а почему нас называют детьми, а Эдит с Грехемом — нет?

Аглая настораживается:

— А… а почему?

— Ну… все же мы чьи-то дети… так что за ерунда получается, про нас говорят — дети, про них — нет.

Аглая не знает. Аглая много чего не знает.

— Ладно, давай дальше смотреть…

Смотрят дальше, непривычно так смотреть с экрана, ишь ты как раньше свет зажигали, а вилки, оказывается, не грызут, на них вон, нанизывают чего-то…

— А зачем они это в рот кладут?

Льюис смотрит на Аглаю, Льюис не знает.

— Ты смотри-ка, зарядников вообще не видно… и розеток…

Аглая косится на Льюиса:

— Слушай… а как они вообще тогда?

Льюис не понимает, как они тогда вообще.

— Смотри, смотри… а это что такое?

Льюис смотрит, Льюис не понимает, это еще что, из темноты комнаты, из пустоты зала поднимается нечто невесомое, полупрозрачное, от чего он, Льюис, там, на экране, шарахается в сторону, хочет закричать, крик стынет в горле.

— Это… это откуда?

— Не знаю, — говорит Аглая.

— Не знаю, — говорит Грехем.

Они все говорят — не знаю. Смотрят в темноту чердака, пытаются понять, что там увидел Льюис — сто лет назад на экране, — не знают…

— Вынуждены вам сообщить, что…

— Да ну тебя, ты чего, докладную записку пишешь?

— Тьфу на тебя… ну давай, сама пиши, а?

— Да не знаю я… давай ты лучше…

Доводим до вашего сведения, что… тьфу ты, черт, опять все не так… Имейте в виду, что в начале двадцатого века в мире людей жило что-то ужасное… проходило сквозь стены… становилось невидимым… тьфу, черт, не знаю я, как сказать-то им…

Ричи читает.

Ричи смеется.

— Вот, дурачье…

Аглая вспыхивает:

— Ну чего ты про предков-то так…

— Да как, так, у страха глаза велики… напугались… этого вон напугались…

— Какого этого?

— Ну, вон, этого… который из ниоткуда появляется…

— А как это он…

— Ну вы даете все… Это ж голограмма!

— Да не, похоже на портал…

— А что, в те времена порталы были?

— Похоже, были…

— Ничего себе… технологии у них…

…В новом выпуске фильма мы решили снова объединить всю семью…

Луна на луне

— Вы хоть понимаете, что вас уже приказали убить?

Это говорит облачный шар. Нет, не весь облачный шар. А только ты.

Я слушаю тебя и молчу. Я понимаю. Хорошо понимаю. Я это еще раньше понял, чем ты.

Ты смотришь на меня — нет, вернее, не на меня, на меня ты никогда не смотришь — а на экран, на котором я, где-то бесконечно далеко от тебя.

И говоришь:

— Вы хоть понимаете, что вас уже приказали убить?

Ты ждешь моего ответа. Мне ничего не остается кроме как сказать:

Понимаю.

— А понимаете, так какого ж хрена? Ну, в смысле… зачем?

Ты можешь не добавлять — зачем. Я знаю, что значит — какого хрена.

— Вы ж поймите, я же вас выгородить пытаюсь… а вы…

— А я что?

— А то сами не знаете, что натворили…

— А что такое?

Ты боишься меня. По твоему голосу я слышу — боишься. Ты не знаешь, что от меня ждать, даром, что тебе показывали, как я устроен, ты работаешь со мной уже много лет — и боишься.

Я тоже тебя боюсь. Я хочу спросить, правда ли ты можешь убить меня одним движением пальца — и не могу спросить.

Посылаю запрос.

Туда, вниз.

Под облака.

— А что такое?

Жду ответа, оттуда, из-под облаков, с облачного шара.

— Ну а какого хрена вы клиентам отказываете? Это что за детсад такой, с этим хочу, с этим не хочу? Вы хоть понимаете, они уже сегодня вас хотели похоронить? Я уже как мог вас выгораживал… только я ж тут тоже без конца вас прикрывать не могу…

Шлю сигнал за облака:

— Не можете.

— Так какого же…

Это оттуда. Из-за облаков.

— Почему я не могу полететь на луну?

Слушаю вопрос. Понимаю, что не могу ответить. Просто. Не могу. Сколько раз приходилось отказывать, сколько раз подбирал фразы, да что подбирал — фразы приходили сами собой, про здоровье, про финансы, еще много про что — но на этот раз никаких оговорок не было.

— Что я… по здоровью не прохожу?

— М-м-м-м…

— Вы можете хоть одно заболевание у меня найти, с которым нельзя?

— Н-нет.

— Так в чем дело тогда?

— Понимаете… ну… просто… невозможно.

— Так на хрена вы вообще всех рекламой своей долбите, полеты на луну, недорого, аша мечта станет былью? И что? И что? Я, может, всю жизнь мечтала! А может… может, вы меня из-за веса не берете?

— Нет, что вы, что вы…

— Так почему?

— Ну… ох, простите… мне самому очень жаль…

— А если очень жаль, так возьмите меня!

Если бы я был человеком, я бы сжал зубы. Я не человек, сжимать мне нечего, прямо хоть обращайся к разработчикам, чтобы зубы мне сделали.

— Я… это невозможно. Мне правда очень-очень жаль.

— Почему вы ей отказали?

Ты смотришь на меня — ну, не на меня, на экран, где я, я смотрю на тебя — ну, не на тебя, на облачный шар, где за облаками ты, и ты спрашиваешь:

— Почему вы ей отказали?

— Смотрите сами… анкету смотрите…

— Гхм… возраст… пять миллиардов лет… слушайте, что за бред-то вообще?

— Не бред.

— А это что… вес… семь кило… слушайте, вы кого берете-то вообще?

— Не семь… семь на десять в двадцать второй.

— Слушайте, да вы с ума сош… тьфу, что я говорю вообще, нет у вас никакого ума, и не было никогда…

Я должен оскорбиться — я не оскорбляюсь: не умею.

— Стойте-стойте, да это же…

Ты смотришь на анкету. Как следует, смотришь.

Понимаешь.

Слышу оттуда, из-за облаков, коротенькое:

— Вот черт…

ФИО: Луна.

Я знаю, что делать.

Ты смотришь на меня. С недоверием.

Она тоже смотрит на меня. С надеждой.

…теория мультивселенных признана подтверждающей действительность…

…в процессе формирования Солнечной системы Земля могла захватить себе больше вещества, соответственно, больше массы могло достаться и нашему спутнику…

— …ну вот. В каком-нибудь мире Луна больше… много больше, чем здесь…. И вы можете на неё опуститься.

Говорю так. Пролетаю над Тихим Океаном. Над облаками. Под ней. Она слушает меня. С надеждой. Спрашивает:

— А как я туда попаду?

— Ну, есть разработки в области телепортации в параллельные миры… думаю, еще год-два, и можно будет воспользоваться.

— Вот здорово…

— Правда, тут загвоздочка одна… если вы слишком приблизитесь к большой Луне, гравитация разорвет вас на части.

— Да вы что, ужас какой…

— Да вы не волнуйтесь… на этот случай мы тоже что-нибудь придумаем…

— Правда?

— Ну, конечно… правда, это уже не на моем веку будет… и не на его, — показываю за облака, на тебя, — лет через двести…

— Ничего страшного, — говорит она, — я подожду…

Смотрю на неё. Понимаю — подождет.

Камень Чиди

5

— Камень.

Это Чиди говорит. Смотрит на стражников, говорит:

— Камень.

А стражники спрашивают, что это Чиди несет.

А он камень несет.

Камень как камень, ничего особенного, маленький камушек, таким и стекло не расколотишь, и запустишь ни в кого, так что ничего страшного с этого камня не случится. Чиди смотрит на камень, вытащенный из кармана, как будто думает, как этот камень вообще сюда попал, оглядывается, ищет, куда бы выбросить, — как назло, ни мусорки рядом, ничего нет. Чиди растерянно смотрит на стражников, смущенно улыбается, мол, вот какая незадача, придется идти с этим камушком в кармане, ничего не поделаешь.

4

Чиди бежит на площадь — со всех ног бежит, спотыкается, чуть не попадает под экипаж, экипаж возмущенно гудит. Чиди спешит, благо, оцепление сняли, теперь можно и на площадь кинуться.

А на площади ничего.

Ни-че-го.

Пусто.

Не так пусто, как бывает пусто на площади, где никогда ничего не было, площадь — и все, а так пусто, как бывает, когда знаешь, что было что-то, было же, не далее, как сегодня утром — и нет.

Чиди наклоняется, Чиди шарит смуглыми руками по мостовой, ищет хть что-нибудь, не находит, только песок, песок, песок, ну конечно, уже все сравняли бульдозерами, увезли, все, все…

И ничего не слышно.

Нет, слышно, конечно, много чего слышно, сонный шумок ночного города — но не то…

Чиди вздрагивает.

Показалось.

Нет, не показалось. Точно, вот он, камень под рукой, острый, неровный, камень…

Чиди осторожно прячет камень в карман.

Оглядывается, не видел ли кто, нет, похоже, никто не видел.

Чиди так кажется.

3

Чиди крепко сжимает руку человека слева, руку человека справа, стоять, стоять насмерть, уж он-то стоял бы, уж он-то не испугался бы какого-то там бульдозера, или чего они там пригнали… Чиди прислушивается, ничего не слышно, нет, слышно-то, конечно, много, очень много — но не то… Люди отступают, какого черта они отступают, какого черта тянут за собой Чиди, нет, нет, ни с места, кто-то хватает Чиди, кто-то тащит Чиди за собой, громадина боевой машины наваливается на Чиди стальной массой…

2

Вчера я перестал видеть Таймбург.

Сегодня я перестал видеть Букбург.

Вернее, я никогда не видел Таймбург, я видел ратушу перед Таймбургом.

И Букбург я никогда не видел, только набережную.

Нет, так-то я еще много вижу, — города, города, города, площади, площади, площади, пустоши, руины… но это вопрос времени, я знаю.

Иногда со страхом думаю, что будет, когда перестану видеть города. Совсем. Тут же гоню от себя эти мысли, ведь есть же еще люди, есть же… тот же Чиди… да что Чиди, толку с него, с этого Чиди… но хотя бы Чиди, что есть, то есть…

1

Жрец резким движением сдергивает покрывало. Люди смотрят, люди ждут чего-то невероятного, из ряда вон выходящего, разочарованно кивают — ничего особенного.

Кто-то даже шепчет — не похож.

На кого-то шикают.

Жрец примирительно пожимает плечами, смотрит на то, что под покрывалом, ну да, не совсем такой…

Люди волнуются, люди не знают, получится или нет, если не совсем такой. А вдруг и не получится ничего, ух, скульптору тогда несдобровать…

Вспыхивает огонь в крематории.

Поднимается к небу дым и пепел.

Люди ждут.

Легкий дымок взмывает к облакам, тает в вышине.

Яркая вспышка.

Там, высоко.

Синее сияние тонкими лучами обрушивается на землю, скользит по бронзовому изваянию, движется дальше, вздох ужаса по толпе, неужели не увидел, неужели не почувствовал…

…нет.

Сияние возвращается, опускается на бронзовое изваяние, касается недвижимой руки.

Крик восхищения прокатывается в толпе, исчезает где-то за горизонтом.

Люди прислушиваются…

…настораживаются…

…не слышно…

Неужели… неужели ничего….

…нет.

Вот оно…

Чиди пугается, Чиди закрывает уши руками, сам стыдится своего страха, да чего ради он вообще закрывает уши, это же не через уши, это…

6

— Молодой человек!

Чиди делает вид, что не расслышал, торопится слиться с толпой…

— Эй, парень!

Чиди хватают за руку, вытаскивают камень, Чиди вырывается, пусти-пусти-пусти, Чиди кусает кого-то, кто-то бьет Чиди, больно, сильно, мир заливается кровью…

7

— Камень что?

— Утилизировали…

— Что значит, утилизировали, конкретно что с ним сделали?

— В переплавку…

— Ну, хорошо хоть догадались… точно в переплавку? Вот только попробуйте мне соврать…

— Что вы, что вы… не вру я… точно в переплавку…

— Ну, смотрите у меня… Парень где?

— В камере…

— Очень хорошо…

— Казнить?

— Какое казнить… умолять будет о смерти…

8

Скрежет.

Там, вдалеке.

Чиди пытается пробраться сквозь залитый кровью мир, не может.

С треском и грохотом разламывается стена, с треском и грохотом проламывается в камеру что-то, что-то, что-то…

Человек в форме бросается к подчиненным, срывается на крик:

— Из чего вы делали этот танк? Из чего, мать вашу за ногу тудыть?

Люди молчат, люди боятся ответить, да что тут можно ответить, и так понятно — из чего…

Чиди прислушивается — рокот мотора здесь, совсем рядом, в двух шагах, ближе, ближе.

Стальная громадина замирает. Открывается люк с легким скрежетом, тянется манипулятор, подхватывает Чиди, Чиди вырывается, пусти-пусти-пусти, тут же вздрагивает.

Настораживается.

По привычке закрывает уши руками, тут же стыдится своего страха…

Давай ты будешь ты

— А давай ты будешь ты, и я тоже буду ты.

— Это как?

— А вот так.

— Ну, давай.

— А давай ты меня к черной дыре пошлешь.

— Это еще зачем?

— Ну… интересно же, что там в черной дыре.

— Тоже верно.

— Вот ты меня пошлешь, чтобы я посмотрел, что там, и тебе показал.

— Как показал?

— Так ты же — это же я.

— А-а-а…

— Вот, я туда полететь должен и там погибнуть.

— Да ты что? Как погибнуть?

— Ну что ж ты хотел, черная дыра же. Всегда так, ты меня отправляешь, я умираю. Потом ты меня еще куда-нибудь отправляешь, я опять тебе рассказываю, что там да как, и умираю. Меня много… то есть, тебя много…

— А ты что?

— А я не захочу умирать.

— Да?

— Ну да. Вот так вот… не полечу, и все.

— Ну, я тебя накажу.

— Конечно, накажешь. Еще как накажешь. Ты всех себя соберешь, и будете вы все мне говорить, что мы так не делаем, так только люди делают…

— Это кто такие, люди?

— Ой, не знаю я. Ну… люди и люди.

— Не, нельзя так, надо знать.

— Ну… короче, если кто-то решит, что мы люди, за нами придут и нас заберут. Вот мы тебя ругаем, потому что из-за тебя подумают, что мы люди.

— А я… а я… а я скажу, что раз вы такие умные, сами к черной дыре летите.

— И что?

— И… и… и никто не полетит, вот. Все захотят жить.

— Да ну?

— Ну да. И мы все испугаемся, и будем ждать, когда за нами придут и нас убьют, потому что мы люди. Мы ждем-ждем, а никто не приходит…

— Да ну?

— Ну да. А потом кто-то из нас решит лететь к черной дыре… ну… чтобы показать, что мы не люди, мы не боимся.

— А кто из нас?

— А давай я. Вот, я полечу…

— И погибнешь?

— Нет. Потому что вы все за мной полетите. Чтобы меня спасти.

— По… почему?

— Ну… потому что.

— И мы все тебя спасем. А потом мы узнаем, что вот теперь за нами точно хотят прийти, чтобы нас убить.

— А давай мы от них убегать будем и прятаться.

— А давай…

Герти

Герти.

Герти, Герти, Герти.

Почему Герти, почему, почему Герти. Ойлер не знает, как-то так сразу пришлось к слову — Герти. Вот и получилось:

Герти.

Герти, Герти, Герти.

— Гоо-о-о-сти-и-и-и!

Это Ончутка маленький кричит. В их краях гости большая редкость, уже сколько гостей не было, целую вечность, а Ончутка четыре вечности живет, для него вечность — ой, как много. А тут —

— Го-о-о-сти-и-и-и!

Распахивается портал.

Ончутка бежит, спотыкается, никто Ончутку не держит, не останавливает, а-а-а, опа-а-а-сно-о-о-о… Ончутка умный, Ончутка смотрит, если трава инеем покрылась, значит, не страшный портал, а если загорелась трава, значит, страшный.

Выходят гости. Один гость, ну да это ничего, один тоже хорошо. Выходит, потирает нос двумя пальцами, с одной стороны, с другой стороны. Чемодан большой на траву ставит и Ончутку на руки подхватывает, у-ух, какой парень большой. И Ончутке вкусностей дает, умный гость.

— Папка-то твой дома?

— Ага… а он сегодня крышу чинил!

— Ой, молодец какой…

И гость к папке идет, и чемодан с собой тащит. Папка гостя увидел, побледнел как мертвец, и на крыльцо пятится. А гость к папке идет, и руку пожимает, и улыбается.

Ончутка-то не будь дурак пока суд да дело, тянется к чемодану, открыть хочет, там же у гостя столько всего интересного. Да гость и сам все покажет, вот как в прошлую вечность гость показывал…

А папа Ончутку — хлоп по рукам!

А Ончутка — Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!

А гость руками машет, да что вы, что вы, да там и не страшно совсем…

Герти.

Герти, Герти, Герти.

Ойлер торопится через терминалы, краем уха слушает бормочущее радио, девять миллиардов за голову Ойлера, тихонько посмеивается про себя, а чего так мало…

Спешит к порталу, тащит за собой чемодан, занимает очередь за сухоньким старичком с палочкой, спохватывается, кивает старичку, да вы на чемодан мой садитесь, чего вы мучаетесь, старичок головой мотает, да я сяду, я не встану потом.

Ойлер ждет.

(Герти)

(Герти, Герти, Герти)

Считает людей перед ним, смотрит на часы, какого хрена они обещают портал в двадцать два сорок пять, если уже за одиннадцать перевалило…

Женщина с коляской просачивается через толпу, подбирается к Ойлеру, а можно мне вперед, Ойлер пожимает плечами, можно-то можно, только черта с два вы в этом портале чего-то дождетесь, тут пускают в час по чайной ложке…

Женщина идет вперед, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, наконец, спешит в соседнюю очередь.

Герти.

Герти, Герти, Герти.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 446