электронная
240
печатная A5
351
18+
Ловушка для демона

Бесплатный фрагмент - Ловушка для демона


Объем:
146 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-0338-3
электронная
от 240
печатная A5
от 351

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1

Ветка хлестнула по лицу; резко, наотмашь, со всей силой отпущенного оружия. Боль на мгновение ослепила его, заставила замереть. От неожиданности он вдохнул слишком много воздуха, поперхнулся этим комом и его немедленно затошнило. Мужчина почувствовал, как кипящие лёгкие разрываются от хриплого, надсадного дыхания, слюна переполнила раскрытый рот — он ощутил привкус крови на губах. Что это, откуда? Ах, да. Секунду назад на его щеке вспыхнул глубокий шрам. Он не видел его, но почувствовал жжение, и капля крови заскользила по его коже. Потом ещё одна, и ещё. Как же больно! Мужчина провёл рукой по лицу, стирая обильный пот, невольно смешав его с кровью — соль тот час попала в свежую рану, причинив ещё большую боль. Но это отрезвило. В своём безумном беге он уже не разбирал дороги, а так ведь и шею сломать недолго! Он согнулся, держась руками за судорожно вздымавшиеся бока. Сейчас дыхание восстановится, это пламя внутри погаснет — боль пройдёт. Всего минута; может — две, и он придёт в себя, и сможет прикинуть, что делать дальше. Он постарался подавить хрипы, вырывавшиеся из горла, и прислушался. В первое мгновение он услышал глухой частый топот, и страх новой волной окатил его. Но он уже немного совладал с собой и смог подавить приступ паники. Что же это за звук? И ещё через мгновение понял: это бешено колотится его сердце! Всего лишь его собственное распухшее, ослабленное сердце, перепуганное до полусмерти. Мужчина невесело усмехнулся: надо же, знать и не выдержит моторчик-то! Хотя нет, вот удары становятся реже и тише, и даже не отдаются болью в висках — дыхание начало восстанавливаться. Он облизнул губы, почувствовал пот и кровь на кончике языка. Попить бы сейчас! Выбраться отсюда и выпить целую бутылку воды! И, что бы избавиться от привкуса железа и крови, он сплюнул, но лёгкий ночной ветер обдал его своим дыханием и отбросил плевок на брюки мужчины. Он усмехнулся: да уж, конечно, как же ещё могло быть! Сейчас откуда — нибудь возьмётся собака и помочится ему на ботинки, так в кино показывают. А потом за ним придут «Эти»… — «Так какого же чёрта ты стоишь, баран?» — Сознание наконец-то прояснилось, мысли прекратили свою чехарду. Он огляделся. Вокруг темнели заросли орешника, он без труда опознал эти кусты. Как же не опознать то, что минуту назад дало тебе в морду! А заросли эти означают, что он заблудился. Возле дороги к конюшням не было орешника; выходит, он здорово забрал к западу. Если бы к востоку, так уже показался бы край вытоптанного поля, а ему туда-то как раз и не надо. Так что запад — уже не плохо, но вот где теперь искать дорогу? Правда, погоня наверняка сбилась со следа: они точно пойдут к конюшням, именно там они оставили все свои машины. Да и он, кстати, то же. Беглец наконец-то отдышался и ещё раз огляделся по сторонам. Вокруг, в непроглядной темноте, дремал никем не потревоженный лес. Никем, кроме него. Он напряжённо всматривался в ночь, но пока не было видно ни огонька, ни движения веток — он тут один. Ну хоть что-то хорошо! Он осторожно двинулся вперёд, продолжая настороженно озираться и размышлять. Свою машину, как и все, он оставил возле конюшен, и вернуться за ней теперь нет никакой возможности — там его точно поймают. Значит, в город придётся добираться на своих двоих. От конюшни до первого поста восемнадцать километров, но это по прямой, по трассе. А он в глубине незнакомого леса, непонятно где, и непонятно, куда идти дальше! Надо попытаться выйти на проезжую часть, хоть это очень опасно. Преследователи будут искать его именно на дороге, но выбора у него нет. Надо просто быть осторожнее и успевать прятаться, едва послышится шум. Ладно, с этим ясно. Выбраться бы только отсюда!

Вокруг никого не было, но ему всё время казалось, что за ним следят. Вот и сейчас он чувствовал навязчивый взгляд слева, и с каждым взглядом это ощущение делалось всё сильнее. Наконец чаща поредела, и он вышел на небольшую поляну. И тут же обнаружил соглядатая — над ним взошла огромная, в полнеба луна. С лева — это к беде! Мужчина невесело усмехнулся: что, разве может быть ещё хуже? И напуганный разум тот час сказал ему: да, ещё как может! Надо бежать, бежать, бежать!

Он легонько коснулся шрама — что ж, вот он и стал настоящим мужиком! Будет чем похвалиться в сообществе. Если его, конечно, не поймают этой ночью. Пальцы окрасились кровью, и в лунном свете кровавый след казался совершенно чёрным, глянцевым и страшным. Но по- настоящему страшно будет, если «Багряные» настигнут его. Тогда крови будет намного, намного больше! Они возьмут всю! Мужчина вздрогнул. То ли ночной холод, то ли страх — но его уже начало трясти. Он прибавил шагу, а вскоре и вовсе перешёл на лёгкий бег. Впереди деревья как будто расступились; может, это уже опушка леса? И правда, деревья уже не теснились толпой, а всё больше отдалялись друг от друга, пропуская беглеца. Ему подумалось, что дорога вот — вот появится перед ним. Эта мысль так обрадовала его, что он даже забыл на мгновение об осторожности. Но тут же спохватился и остановился, что бы посмотреть назад. Ничего! По-прежнему ничего и никого. А странно! Ему казалось, что даже отсюда он должен был видеть зарево пожара. Его часы давно стояли, сам он полностью утратил ощущение времени, но, судя по положению луны, он устроил поджог около полутора часов назад. Интересно, поле уже догорело? Как великолепно смотрелся, должно быть, этот фантастически прекрасный, идеальный глиф, когда пламя охватило колосья! Он мысленно представил себе, как огненный рисунок пылает в ночи — красиво, наверно! Жаль, что он сам не видел. Зато «Багряные» наверняка насмотрелись на эту ужасающую красоту вволю. Он хмыкнул: что ж, пусть считают, что им повезло. Они наконец-то испытали нечто по-настоящему потрясающее! Пусть хоть спасибо скажут. Но нет, первые пол — часа они наверняка пытались спасти свою пентаграмму; потом — спасти себя, а после этого уж точно кинулись в погоню. И они, возможно, догонят его, и тогда, в качестве благодарности, оторвут ему башку. И все будут довольны, и всем будет весело. Всем, кроме него, конечно! Он прибавил ходу.

Лес внезапно закончился, и беспардонная, навязчивая луна, всё время пялившаяся на него через левое плечо, сделала наконец что-то полезное. Она бросила перед ним несколько тусклых бликов на серую асфальтовую ленту, и сердце его радостно подпрыгнуло — дорога! Честное слово, это она, родимая! Дорога в город! Теперь его отделяли от асфальта только пара сотен шагов и какой — то низкорослый кустарник. И он даже поверил на секунду, что уже почти выбрался; что самое главное — опасный, незнакомый лес — уже позади, и осталась лёгкая часть… Но в этот момент за его спиной что-то оглушительно ухнуло и земля содрогнулась — мужчина упал. Всё вокруг него гудело и вибрировало, и он никак не мог подняться. Стоя на коленях, он боролся с дурнотой и мучительный спазм в желудке скрутил его. Тошнота подступила к горлу — кислота обожгла его рот. Слюна обильно потекла на куртку, но он не заметил этого. Его расширенные от ужаса глаза застыли, не в силах оторваться от немыслимого зрелища.

Там, далеко, там, откуда он бежал, за чёрными деревьями, к небу взвивались огненные смерчи. Все потоки пламени, которому он позволил разгореться и сожрать самое совершенное его творение, самый главный его труд — все эти жадные багряные змеи по велению какой — то невероятной силы оторвались от земли и устремились в необъятную небесную тьму. Они танцевали над полем, рассыпали искры, сближались, ведомые необъяснимым магнетизмом, скручивались в сложную спираль и сливались наконец в единое огненное озеро где-то высоко — высоко, где неподвижно застыла равнодушная луна. Её лик замутился, словно покрытый пятнами крови — пламя поглощало и её. Озеро огня казалось живым: мужчина, умиравший от страха на другом конце леса, видел, как оно волновалось, распухало, лопалось, на мгновение раскрывая чёрную воронку неба. Эта воронка тут же с гудением всасывала новый огненный вихрь, отрывая его от бессильно поникших колосьев хлеба там, внизу, где мучительно погибал золотистый пшеничный лабиринт — сложная, загадочная пентаграмма, созданная безумным гением и безвольной алчностью. Горело всё. Земля горела, небо горело, луна тоже захлёбывалась в огне… Мужчина видел это даже не глазами, а своим потрясённым разумом. Он отчётливо видел, что творилось там, где его нет, но сейчас это его не удивляло. Только шептал в ужасе: «Господи, пожалуйста, останови это, Господи, Господи, прошу тебя, пусть это прекратится! Не пускай его, умоляю, не пускай!» Но багряное зарево уже накрыло и поле, и лес, и беглеца, и всех людей, которых он не видел, но знал, что они тут, неподалёку. Людей, в панике и ужасе бежавших прочь от огненных смерчей, от разбухшей пылающей тучи, что пожрала уже почти всё небо. И наконец с чудовищным рёвом и гулом твердь разорвалась, и сплошное покрывало огня обрушилось на землю: Красный Демон — Косарь пришёл исполнить уговор!

Неожиданно рёв и уханье стихли; пламя стало опадать. Мужчина несколько секунд непонимающе всматривался в меркнущее зарево, а потом вдруг безумно захохотал, закричал, заверещал, подражая воплям зверей, рёву стихий и улюлюканью толпы… Он вскочил на ноги и пустился в дикую пляску, потрясая кулаками и выкрикивая непристойности:

— Ничего у тебя не вышло, слышишь ты, урод, неудачник! Ты никого не заберёшь, ты, тварь, слышишь, тебе ничего не достанется! Сдохни, Боаз, сдохни, шавка ты сатанинская!

И, словно в ответ на это, из затухавшего моря пламени взметнулась чёрная многокрылая тень. Она набросилась на окровавленную луну и погасила её свет, но мужчина в лесу всё же видел достаточно: адская тварь корчилась, рвалась на части, подыхала… Демон — Косарь вернулся в преисподнюю. Боаз, придурок, хвала Всевышнему, ты и правда неудачник!

И мужчина, истерично похохатывая, всхлипывая, подавляя стоны и тошноту, побрёл к дороге. С той стороны отчётливо потянуло гарью — лес горит! Надо бы убраться отсюда подальше и побыстрее, но прихвостни Боаза так просто его не отпустят; он всё ещё в опасности. Двести шагов до зарослей чего-то — неизвестно чего он едва преодолел. Истерику сменил упадок сил. Но надо идти. Просто идти, и всё.

Проклятие! Заросли чего-то оказались старым малинником. Высокие стебли, в человеческий рост, и даже выше, унизанные шипами, намертво сцепились друг с другом, преграждали ему путь. Да ещё крапива! Не такая жгучая, конечно, как в июне, но всё же хлестала его довольно болезненно, и вскоре он совершенно одурел от усталости, боли и страха. Да пропади же всё пропадом! Он закрыл лицо ободранными, окровавленными руками с последним отчаянным усилием бросился напролом сквозь кустарник. Шаг, ещё шаг; вот стебли расступились… и беглец с треском полетел вниз с пригорка.

Теперь стало совсем плохо. Конечно, он не мог знать заранее, и видеть этого не мог, но малинник и дорогу разделяла огромная канава. Очнувшись на дне, мужчина не мог даже представить себе её размеры, но, едва его разум начал подавать слабые признаки жизни, он прикинул нужное направление. С одной стороны над ним нависали кусты, а в кустах он уже был. С другой стороны кустов не было, и он решил двигаться туда. Попытался встать — не вышло. Боль и слабость придавили его к земле. Тогда он пополз, стараясь приспособиться к боли. Скоро он уже смог встать на четвереньки, и дело пошло быстрее. Мимоходом оглянувшись, он увидел луну, утопавшую в клубах чёрного дыма. Ну и дела! Экологи завтра разорутся, и прокуроры понаедут с пожарниками. Вот будет потеха! А потом приедет агент Малдер с этой его рыжей бабой, и они начнут искать инопланетян, и все эти «Верящие в Плоскую Землю» тоже приедут… Ну ничего, он — то будет уже далеко отсюда… Осталось чуть — чуть, вот уже асфальт…

Он с трудом вскарабкался по склону и буквально вполз на дорогу. Надо подняться на ноги, надо встать и идти. Он уже забыл о преследователях. Толпа перепуганных фанатиков казалась теперь такой несущественной, да и какой смысл ловить его специально? Всё же рухнуло, полный облом! Эта мысль на мгновение взбодрила его. Ещё бы! Боаз пусть теперь поищет новую площадку для игр, да и нового невольника тоже! Он усмехнулся, скривив разбитый окровавленный рот: теперь ты не достанешь меня, сатанинское отродье! Мужчина поднялся на ноги; его шатало, но это уже не страшно! Он справится. В этот момент демон налетел на него; два снопа света из глаз чудовища вспыхнули и ослепили беглеца. Демон издал дикий мерзкий вопль, завизжали тормоза. Мужчина ощутил страшный удар… И всё кончилось, навалилась темнота. Он умер.

Глава 2

Женщина опять рассердилась. Шесть — восемь раз в день — для неё это нормально. Все эти недоумки существовали на свете лишь для того, что бы научить её смирению. Но с этим пока ничего не получалось, и недоумки просто выводили её из себя. Минимум — по шесть раз на дню. Вообще-то она не плохая, и не злая даже. Но она всегда говорила: «Вот попробуйте поработать, как я, да целый день на ногах, да с этими психами — вот я посмотрю на вас!» К примеру, вчера больной по прозвищу «Петечка» взял в коридоре старый чайник с раствором хлорамина — уборщица зазевалась и оставила без присмотра — и напился из него. Немало персонал с ним повозился. А на той неделе «Ангелочек», повёрнутый на всех религиях мира одновременно, задремал ненадолго в общей комнате во время изо — терапии. Ну не хочет псих рисовать, да и пёс бы с ним! Главное, что б не мешал. А он вдруг проснулся, ни слова не говоря поднялся, взял стул, на котором сидел, да как треснет другого больного по голове! Хорошо хоть не убил, даже не покалечил. Стул лёгкий. Потерпевший завопил, конечно; все остальные тоже взбесились, кроме Тихони, разумеется. Все сбежались на шум. Как у нас говорят: «доктора, профессора, медицинская сестра…». Спрашивают:

— Ты зачем это сделал, Ангелочек?

А гадёныш улыбается невинно:

— Я только что видел во сне ангела. Он сказал, что это — он указал пальцем на орущую жертву — исчадье Ада, и его надо убить!

Ну ему и накатили аминазина полной мерой и на сутки привязали к кровати. И как вот с ними по-хорошему? Так и приходится: берёшь полотенце в руки, да и охаживаешь их по бесполезным местам. Не больно, не обидно, но убедительно. И все становится на своё место.

Только Тихоню она ни разу не стегнула полотенцем. Ни разу даже не замахнулась на него. Не то, что бы не было повода: Тихоня раздражал её больше всех. Но она старалась держаться от него подальше. Что-то недоброе мерещилось ей, когда он был рядом. Конечно, все пациенты этой психушки далеко не лапочки, и каждую минуту так и жди подвоха, но этот субъект — он хуже всех! Ей часто казалось, что он нормальный. Не совсем, конечно, и болезнь его была несомненной, но все эти умники с дипломами не видят того, что видит простая санитарка. Этот тип играет с ними, он симулянт! Тихоня, как прозвали его за незаметное, безмолвное существование, был не в себе, это уж точно. Но не в той мере, как хотел это изобразить. Вот сейчас он здорово разозлил санитарку. А что он сделал такого? Да ничего. Она просто перехватила его взгляд.

День сегодня выдался особенно дурной. С утра в их отделение заявились благотворители. Они шныряли везде, делали жалостные лица, пытались рассовать подарки тем, кому они и даром не были нужны. Пациенту, который в приступе белой горячки пытался утопиться, сунули в руки вязанные самодельные носки и шарф, и открытку с ободряющим стишком. Самоубийца очумело таращился на сердобольную дарительницу, пока она выражала надежду на его выздоровление, потом он натянул носки на руки. Она попыталась было возразить и робко заулыбалась, но тут же побледнела и отшатнулась: Самоубийца грубо, дико захохотал и оторвал зубами кусок открытки. Он принялся жевать открытку, не прекращая своего нелепого, гадкого хихиканья. Дамочка спаслась бегством. Скоро все благотворители удрали. Они выставили на стол в общей комнате корзину, наполненную карамелью, и, будучи не в силах вынести безобразного кривляния психов, взбудораженных выходкой Самоубийцы, убрались восвояси. Санитары пытались навести порядок, но больные уже поснимали носки с ног и напялили их на руки. Они совали руки друг другу в лицо и хвалились этой красотой, пытались разворачивать фантики подаренной карамели. А потом, по наущению Самоубийцы, взяли всю корзину и высыпали конфеты под дверь, ведущую в коридор отделения. Зачинщик объяснил своей шайке, что так они смогут запечатать дверь, и злобные санитары не войдут и не помешают им веселиться. Дверь действительно открылась с трудом. Когда сердитая санитарка всё же вошла, она увидела, что весь пол уделан мерзкой давленой карамелью и повидлом. Тут её терпение лопнуло, и она принялась наводить жёсткими мерами порядок во вверенном ей обезьяннике. В этот момент она и перехватила взгляд Тихони. Он смотрел на неё с таким насмешливым презрением, с такой брезгливостью, что она вся взвилась от злости и ненависти. Он презирал её, ну надо же! Да видело бы это чучело себя со стороны!

Тихоню привезли в их дурдом почти год назад из больницы «Скорой помощи». Он не ходил, не говорил, не ел и даже почти не пил. И большую часть времени спал, хотя санитары считали, что он притворяется. Когда же он действительно засыпал, само тело несчастного говорило о том, что душа этого грешника точно поджаривается на дьявольской сковородке. Каждый, кто видел безумные творения Босха, безошибочно признал бы: то, что переживает Тихоня, очень похоже на дикие сюжеты одержимого из Брабанта. Да, должно быть, это и есть Ад!

Тихоня страдал. Его убивали кошмары и изнеможение, а врачи ничем не могли помочь. По крайней мере, в первые месяцы. В «Скорую помощь» он попал с травмами. Вроде бы его сбила машина, но это точно не известно. И хотя что-то уже срослось, что-то зажило, и что-то рассосалось, общее самочувствие его было скверным. Тихоню мучили боли, давление скакало вверх — вниз, вся моторика была в угнетённом состоянии. Сердце, дыхание… В общем, про таких говорят, что «краше в гроб кладут!» Но, поскольку врачи на самом деле не очень-то любят хоронить пациентов, медицина взяла Тихоню в крутой оборот. Сотня уколов, сотня болезненных унизительных процедур, куча бесполезных методик и углублённое изучение этого любопытного случая — всё это доконало несчастного умалишённого, и он стал понемногу поправляться, только бы уж отстали!

Однако и сейчас, год спустя после начала пыток, по нему можно было изучать циркулярное расстройство. Главврач с удовольствием демонстрировал его студентам, и те даже по внешним признакам легко ставили диагноз.

Мальчики и девочки в белых халатах были просто в восторге. Весь облик несчастного больного свидетельствовал о глубокой мрачной тоске, что окутывали разум и чувства Тихони удушающим покрывалом. Выглядел Тихоня крайне удручённым; вся его иссохшая сгорбленная фигура, обтянутая бесцветной кожей, его тусклые мутные глаза, опущенный рот — всё говорило о мучительной боли и отчаянии, что раздавили этого молодого мужчину. Студентам было крайне интересно, что же породило такой яркий психоз. Но ответить он то ли не мог, то ли не хотел. Долгое время он вообще не отвечал на вопросы и никак не реагировал на врачей и их пособников. Люди в белом полагали, что он всецело находится во власти своих внутренних ощущений, и эти ощущения накладывают на него невыносимую печать отчуждения от действительной реальной жизни. Студенты раздевали его догола, стукали молоточками по разным местам, надавливали, сжимали и распрямляли. Но ни кожа, ни мускулы не реагировали нормально, и только крупные слёзы катились по печальному лицу и дрожали опущенные уголки плаксивых губ. И больше — ничего. Специалисты справедливо полагали, что это вряд ли связано с чувством унижения, стыдливости или обиды — пациент не мог этого испытывать. По крайней мере, так в учебниках пишут. Возможно, это была обычная физическая боль. Необъяснимая, беспричинная боль не понятно в каком месте, внезапно приходящая и внезапно уходящая. Но для циркулярного психоза это нормально, и старые опытные профессора писали в учебниках, что такие больные испытывают её почти непрерывно, потому что у них нет представления о времени. Только боль, кошмары, усталость и тоска. Любой человек, не имеющий белого халата и стетоскопа, сказал бы, что это просто ужас какой-то; что очень жаль беднягу и всё такое… Но медики лишены бесполезных сантиментов; их задача — изучать и лечить. А тут такой объект! Ладно, брат, прости и потерпи. Они отлично понимали, что больной будет страдать не зависимо от того, помяли они его или нет. Он не чувствовал себя униженным и не стремился освободиться от них. И, поскольку реальность не имеет для него никакого значения, так пусть хоть науке послужит! Конечно, лечащий врач хотел помочь Тихоне. Он всем хотел помочь. По крайней мере, так было лет двадцать назад. Но за это время он понял, что психиатрия никому на самом деле не помогает, возможности врача очень ограничены. Можно просто поддержать, отсрочить худшее, иногда даже подбодрить, но это как энергетическая шипучка: обходится недёшево, а толку — чуть. Так, видимость одна. Но это всё же лучше, чем ничего. Это даёт немного времени, а иногда это единственное, что действительно нужно. Просто время, что бы продержаться, пока жизнь не возьмёт своё. В свои двадцать лет, впервые открыв учебник под названием «Циркулярный психоз», он сам ужаснулся: вот тебе и теория относительности на душевнобольной манер!

Для несчастных больных время — ненавистный враг, мучитель и палач. Ведь каждый новый день только добавляет боли; с каждой ночью кошмары всё ярче и пронзительнее; и каждый миг их оцепеневшей жизни ещё хуже и безнадёжнее прошедшего. Но для того, кто пытается спасти несчастного, это ещё капля надежды. Ещё немного времени, ещё чуть — чуть! Только бы больной продержался, а там… Кто знает? Может быть, лекарства подействуют, или душ Шарко, или изо — терапия… Может быть хоть что-нибудь наконец сработает!

Но доктор знал, что не сработает. Вначале он низачто бы не поверил в это, потом — всё ещё надеялся, теперь — точно знал. И даже когда понял бесполезность своей профессии, ещё какое — то время не хотел с этим мириться, а теперь …Время подвело и его, и теперь ему было всё равно. Когда пациенты выздоравливали, он не испытывал удовлетворения. Это же не было на самом деле чудом исцеления, просто рутина. Иногда ему казалось, что персонал так достал пациента, что он просто решил взять себя в руки и прикинуться нормальным, только бы смыться отсюда. Но они снова встретятся, так почти всегда бывает. И доктору теперь это было безразлично. Эта болезнь и называется «Циркулярный психоз», потому что настоящие психи намертво зацикливаются на своём бреде. Ха- ха, смешно! Почти смешно. Пройдёт какое-то время, и в голове выздоровевшего опять что-то замкнёт, и вот твоя койка, дорогой! Немного циклодола в обед, чуть — чуть аминазина перед сном… Ладно, не капризничай! Ты знаешь правила!

Иногда пациентам случалось умереть. Как правило, тихо и незаметно, и никто не жалел об их уходе. Что ж, надо заполнить бумаги, закрыть историю болезни, сказать несколько стандартных слов сочувствия тому, кто явится. Если явится! Доктору давно уже всё это стало безразлично. По — крайней мере, он сам привык так думать. Но вот беда: это не было правдой. И его просто бесила санитарка Зоя, хлеставшая надоедливых психов мокрым полотенцем, и он с удовольствием запер бы среди пациентов всех этих жалельщиков — благотворителей, а таблетки забыл бы выдать. Ну хоть на один день, хоть разочек, ну пожалуйста! А бессердечных надутых студентов он просто ненавидел. Их не смущают слёзы и страх «подопытных»; они методичны до жестокости. Доктора не очень волновали стоны и жалобное бормотание жертв науки, но ему почему — то хотелось иногда врезать толстым медицинским справочником по заумной башке гадкого мальчишки в белом халате. Конечно, он понимал, что это всего лишь эхо его прежних устремлений, и это не лечится. И вообще, ничего и никого он не может вылечить. Однажды, после самоубийства одного из пациентов, он всю ночь простоял у окна, вглядываясь в темноту сада, в своего двойника, пришедшего из глубины чёрного оконного стекла, в свою и его усталость. Их беззвучный разговор был долог и невесел; они одинаково покачивали головой, соприкасались пальцами сквозь невидимую преграду, одновременно закуривали. Одну за одной, снова и снова, и так всю долгую ночь. Только доктор и его двойник, и больше никаких иллюзий. Ему всего лишь не хватило времени. Этого ненавистного, дурацкого времени, чтоб его… Наша паршивая планетка вертится как белка в колесе проклятую тучу веков за просто так, а несчастному душевнобольному не хватило каких-то пару месяцев что бы продержаться! Надо было только погасить спазмы — боли тогда сами прошли бы. Можно было победить истощение и приглушить кошмары, а там, глядишь…

Студенты всё время спрашивали его, что бывает потом, после обычной стабилизации. И он каждый раз отвечал им одно и то же. Главное, что он понял — больному может помочь только он сам. Всё в нём, только в нём. И орудие пыток, и средство исцеления — всё в глубине его мрачной отрешённой души. Что запускает механизм разрушения или спасения, никто не знает. Знает, наверно, только самый главный главврач с белой бородой там, за облаками. Но это факт, что существует этот механизм. И рано или поздно он непременно включается, и тогда уж либо смерть, либо выздоровление. И ни врачи, ни общество, никто из реального мира не управляет этим процессом. И уж точно, вены человек режет не из-за кого-то, и это чушь, что чья-то любовь может вдохнуть жизнь в опустевший сосуд. Только сам человек, его рассудок или безрассудство, его душа или его жадная похотливая плоть — только они управляют мечтами и кошмарами, жизнью и смертью. Как сказал один умный человек: «Это всё у тебя в голове, сынок; только в твоей голове!»… Ну или в каком — то там ещё месте, не важно. Важно, что это так и есть, это правда. И нечего показывать пальцами на несчастную любовь, на непонимание окружающих или неудачное стечение обстоятельств — всё это внешнее, сиюминутное, чужое. А самые важные вопросы и ответы — внутри; победа и поражение — всё в самой натуре. Сила и слабость, болезнь и лекарство… по крайней мере, это что касается души и разума. Можете именно это считать психиатрией!

Студенты вежливо улыбались, пока он втирал им эту «бульварную чушь». На любом книжном развале полно брошюрок в дешёвых бумажных переплётах, набитых рассуждениями подобного рода. Тоже мне, учёный; врач, называется! А он понимал, что они не верят его словам. Ну и ладно, кого это волнует? Уж точно ему плевать на их высоколобое, очкастое мнение. Пусть лучше учатся играть в гольф или теннис — самое подходящее дело для психиатров.

Идиоты в белых халатах изучают идиотов в больничных пижамах. Иногда они встречаются вне больничных стен и за невкусным ужином начинают вести идиотские разговоры о политике, о засухе, о положении женщин в Иране, или о том, как выбрать дом в пригороде, о футболе… Мир просто переполнен идиотами при галстуках или в модных туфельках на шпильках! Доктор мрачно усмехался таким мыслям. Приятно считать себя единственным нормальным в этой галактике! Только почему у него самого так тяжело иногда на душе? Может, потому что он и сам, по сути дела, живёт в сумасшедшем доме?

Что ж, вот начался ещё один день в раю! Доктор потянулся к телефону, но тут же отдёрнул руку. Нет, только не с утра! Обрывки давешних мыслей об иранских женщинах, идиотах и теннисе всё ещё вертелись в голове, не давая возможности сосредоточиться. Похоже, надо принимать какую-нибудь дрянь из того, чем он накачивает других, а то в мыслях полный разброд и шатание. И уж точно никакого желания заниматься сейчас Тихоней. Он уже несколько дней откладывал сеанс, и ещё вчера вечером пообещал себе, что прямо с утра возьмётся за Тихоню. Но это требовало особого подхода, а он к этому пока не был готов. Но сегодня — непременно! Тут главное ничего не испортить и не опоздать. Кажется, с этим пациентом всё-таки есть шанс, и доктор его не упустит! Вот только встречаться с Тихоней ему совсем не хотелось, с этим больным было что-то не так. Что он хотел сказать этими дурацкими словами, доктор и сам не знал. У него бывали всякие «типы», он чего только не повидал! Были жертвы диет, был парень, первый раз попробовавший ЛСД — он так и не вышел из этого состояния. Был журналист, допившийся до белой горячки и решивший прокатиться на своей машине по дну озера… Одна пациентка разрубила голову топором самой себе. Он лечил её два года; казалось, ей наконец-то стало лучше. А когда её выписали, она пришла домой и вогнала топор в свой череп. И как только она сумела это сделать?! Доктор пытался себе это представить, но его стошнило. Иногда его действительно мутит от собственной профессии, а теперь вот ещё Тихоня! Другие пациенты сторонились его, словно он их пугал. Персонал то же относился к нему с неприязнью, и это было очень странно. Обычно специалистам и санитарам больные безразличны; медики просто выполняют свою работу, а суровы или добры бывают по необходимости. Да и как можно испытывать чувства к полуживому бревну, или кабачку на грядке? А Тихоня никому не нравился. Доктор тоже чувствовал что — то мрачное, и даже отталкивающее, как будто пятна плесени запачкали эту потерянную душу. Странно! Это всё очень странно. Доктор точно знал, что на каждого человека можно найти диагноз, и всё, что может случиться, давно уже описано в учебниках. Но не этот случай. С Тихоней точно не всё просто. Неделю назад санитарка Зоя попыталась ему это разъяснить.

Эта грубая мужиковатая особа устроила прямо-таки побивание полотенцем непокорных психов, поругалась с двумя другими санитарами и потом полчаса доказывала доктору, что она-то как раз нормальная и хорошо выполняет свою работу, а Док просто не понимает, каково ей приходится!

— Да вы не знаете их, как я знаю! Это они с вами, Док, тихие и послушные, а на самом деле… Вот хотя бы Тихоня. При Вас он нюни распускает, и дышит-то еле — еле, и кормить его надо с ложечки — ну совсем бедненький, несчастненький! А только Вы уйдёте, так он на всех как крыса пялится, и взгляд у него такой злой, гадкий, немигающий — ну точно крыса облезлая!

— Зоя, прекратите это немедленно! Вы говорите гадости и оскорбляете того, кто не может ответить! Не стыдно Вам?!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 240
печатная A5
от 351