Бесплатный фрагмент - Ловец слов

Марк Габдра

посвящается Исламовой Зайнаб

Ловец слов

Часть 1. Недуг угасания

Глава 1. Сон

«Ата, туп-тум…», — бабушка Аникай проснулась от собственного голоса. Морщинистыми ладонями она закрыла глаза, мокрые от слёз, и долго лежала так, в надежде сохранить как можно дольше ощущение присутствия отца рядом.

Во сне она снова была ребёнком и умоляла папу поводить пальцами по её ступням. Этот ритуал служил ей колыбельной — мягким, убаюкивающим прикосновением, что провожало её в мир снов. Когда отца не стало, незримая нить, связывавшая их, оборвалась, оставив в душе зияющую пустоту. Теперь лишь во сне она могла увидеть его, поговорить с ним.

О чём же он говорил в этом сне? Аникай пыталась вспомнить, но образы расплывались, ускользали. Она точно знала: разговор отличался от их обычных бесед. В этот раз было что-то важное — что-то, связанное с её внуком. Что именно? Мысль ускользнула, оставив после себя лишь горькое разочарование. От осознания этого слёзы вновь навернулись на глаза.

В сердце Аникай томилась ещё одна мысль: атий снова не позвал её с собой. По поверьям её народа, если во сне приходит умерший и приглашает тебя пойти с ним — значит, вскоре наступит и твой час. Но он вновь оставил её здесь. Значит, время ещё не пришло.

Сколько же осталось ждать? В свои сто двадцать лет она давно была готова к последнему пути. Тело устало, душа истомилась, а память, словно старая книга, начала терять страницы. Но жизнь всё ещё держала её здесь — возможно, ради того самого важного послания, что она не сумела уловить во сне.

Глава 2. Комани

Постепенно из памяти стирались тяжелые воспоминания о беспокойных временах. Тех самых, когда Земля как раненый зверь зализывала свежие раны. Когда континенты ещё трепетали в лихорадке подземных толчков, а большая вода, словно отступающий завоеватель, возвращалась в свои владения, оставляя в сердце суши новые моря.

Но среди всеобщего хаоса, оставалось убежище, сокрытое в лоне девственных лесных гор. Его именовали Белым Сердцем или ХартЛендом, что на языке мореходов означало чистоту и непорочность. Там, как «древний страж», стоял реликтовый лес. Там среди зазубренных пиков Рифейских гор укрылось от посторонних глаз племя, нарекшее себя Татами. Эти «дети гор и леса» берегли традиции и жизненный уклад предков. Именно здесь, вдали от бушующего мира, они стали последними хранителями главного сокровища.

Ранена была не только Земля — пострадала и природа человека. В ту испорченную эпоху мудрость предков оказалась преданной забвению. Люди искали лишь собственную правду, не видя за ней истины.

Многие пытались отыскать место обитания племени Татов: одни — одержимые жаждой наживы, другие — в погоне за славой первооткрывателя. Годы шли, но неточные сведения на старых картах и ошибочные толкования летописей не приводили искателей к цели.

Так сказания о некоем племени-хранителе окончательно превратились в миф и небылицу, где рассказывалось только лишь о несметных богатствах, которое охраняют грозные каменные стражи. Даже имя племени «Таты» исказилось до неузнаваемости и стало звучать на языке мореходов как «Комани».

Глава 3. Сокровища

Далекое поселение татов надежно укрылось от посторонних глаз в объятиях неприступных скал. Каменные исполины вздымались ввысь среди крон древних сосен, словно соревнуясь с ними: кто быстрее достанет до облаков. Помимо гор и густого леса, тайное пристанище хранителей окутывал непроницаемый туман, рожденный бьющим из самого сердца поселения ключом горной реки. Вода в ней оставалась неизменно ледяной, её мощный поток не ослабевал ни в изнуряющую жару, ни в лютую стужу.

Источник воды, бравший начало в глубоких недрах, создавал быстрые ручьи. Они извивались лентами между домиками татов и собирались в единый поток. Он постепенно набирал силу и в конце концов срывался с ущелья скалы искрящимся водопадом. За этой сверкающей завесой водной стихии скрывался единственный путь в поселение племени хранителей, которые жили своей скрытой от чужих глаз жизнью.

В этой глуши гор ранним весенним утром, когда вода в ручье кристально чиста, но беспощадно холодна, детские голоса разлетались по окрестностям. Они играли в лодочку: небольшой обломок коры дерева с помещенным на него камешком должен был проплыть вниз по быстрому течению сквозь все преграды в целости и сохранности. Чей камешек на лодке будет первый — тот победил! Девочка, бережно опуская свою лодку-кору на воду заприметила, как под большим камнем на дне ручья что-то блеснуло. Это край самородка, он игриво сверкал, привлекая внимание детей. Мальчик, который был в этот момент рядом, вызвался ей помочь, пока другие дети убежали вниз по течению.

Изрядно промокнув, вдвоем они сумели извлечь находку из-под валуна, но, увы, самородок раскололся надвое. Две части, соединяясь, образовывали подобие сердца. Дети огласили окрестности звонким смехом и, не сговариваясь, каждый забрал себе по половинке этого «сердца гор». Словно сама река подарила им этот символ нерушимой дружбы.

Да, дети часто, играя по берегам ручьев, доставали из воды самородки драгоценной руды. Часть собираемого золота мастера-ремесленники деревни переплавляли в ювелирные украшения изумительной красоты, но большая часть так и оставалась не переработанной и складывалась в хранилище старейшин. Другое же дело — янтарь, добываемый в пещерах и гротах, он использовался для изготовления особых сосудов, мистических талисманов и дивных украшений.

В старые времена именно эти сведения о несметных богатствах влекли людей на поиски поселения Комани. Данные о нахождении источника золота у искателей были сбивчивы и запутанны, поэтому поиски драгоценных гор оставались тщетными. Ослепленные мерцанием одного только золота, чужаки не имели никаких шансов найти заветный вход в главную сокровищницу человека.

Таты действительно были хранителями сокровищ, но не тех, что можно взвесить на весах или измерить мешками. Их богатство не лежало в земных недрах — оно хранилось в сердцах и умах, передавалось из поколения в поколение как драгоценная нить знаний, связывающая прошлое с будущим. Это были сокровища иного порядка: мудрость, традиции, язык и память предков способная преобразить душу.

Глава 4. Выбор старейшин

В глубине ущелья, за завесой туманных водопадов, в скрытом от посторонних глаз селении татов шло собрание. Под сводами древнего каменного зала, освещённого дрожащим пламенем масляных ламп, восседали белобородые старейшины. В центре — Аксак, чей взгляд, острый как клинок, скользил по лицам собравшихся.

— Сегодня, под знаком новой Луны нам надлежит принять очередное важное решение, — прогремел голос Аксака, и эхо отозвалось в каменных стенах. — Пришло время решить, кто на этот раз спустится по Белой реке к городским воротам?

Молчание повисло в воздухе, густое, как горный туман. Затем встал хранитель с черной как эта ночь бородой:

— Внуку Аникай через три дня исполнится пятнадцать… Когда как не сейчас?

По залу прокатился шёпот, похожий на шелест осенних листьев.

— Он искусен в работе с металлом, — подхватил другой старейшина, поглаживая узловатыми пальцами рукоять резного посоха.

— Но готов ли он к испытанию? — возразил третий, хмуря седые брови. — В городе глаза следят за каждым шагом. А сейчас следует быть вдвойне осторожнее.

Периодически один из жителей деревни по решению совета белобородых старейшин сплавлялся вниз по реке в ближайший город, чтобы выменять ювелирные изделия, выполненные на продажу, на съестные припасы и инвентарь для мастерских.

Осторожность при этом была превыше всего. Появляться на глаза людям могли только молодые таты, строго до пятнадцати лет. До этого возраста их невозможно было отличить от жителей других деревень и городов, что нельзя было сказать о взрослых татах.

Аксак поднял руку, и шум стих.

— Он знает правила. До пятнадцати — свобода выбора. После — долг хранителя. Но, если решит остаться в городе…

— Память будет стёрта, — тихо произнес старейшина с глазами, похожими на тёмные озёра. — И забудет себя, а мы — его, как забывают сон на рассвете.

— Да, — продолжил Аксак, и в его голосе звучала не угроза, а древняя печаль, — если он не вернется через три дня, обратной дороги не будет. Город заберёт его целиком — и тело, и память, потому что город всегда голоден до новых лиц.

В углу зала, едва видимый в полумраке, притаился юноша. Его пальцы невольно сжали рукоять кинжала с инициалами «ЮЯ», выкованного его лучшим другом. Он только что закончил поручение по уборке в Зале Молчания и невольно услышал, что обсуждали на собрании.

В голове его крутились невысказанные слова старейшин. Он знал то, о чём они умолчали… Завет безбрачия — негласный, но нерушимый закон, тенью лежащий на судьбе каждого, кто выберет путь хранителя.

«Два порога, — думал он, поглаживая в кармане бугристый самородок. — Первый — город или деревня. Второй — семья или служение».

Он вспомнил, как три года назад, едва достигнув тринадцати, выбрал себе невесту — смешливую Айлу с глазами цвета горной речки. Они поклялись друг другу у могучего дуба, и с тех пор каждый вечер он мастерил для неё крошечные металлические цветы, вкладывая в них всё своё умение.

Но теперь… теперь всё изменилось. Он среди хранителей в статусе младшего помощника.

В памяти всплыл разговор с дедом, случившийся накануне:

— Если останешься в деревне, — хрипел старик, с трудом поднимая иссохшие веки, — будь готов к выбору. Либо продолжай род, либо стань хранителем. Третьего не дано.

— Почему так? — негодовал тогда юноша.

— Потому что хранитель не может делить сердце между семьёй и долгом. Его жизнь — это память племени, его глаза — стражи тайн. Жена, дети, ремесло… это отвлекает, а хранитель должен быть сосредоточен и верен одному делу. В нашем роду уже достаточно ремесленников… Юнус, твой долг прославить наше имя служением в храме Слова.

Юноша провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену. Перед ним вставал образ Айлы: её смех, её тёплые ладони, её мечты о доме с очагом в самом центре. Но рядом, неотступно, шелестел другой образ: молчаливый страж в пещерных лабиринтах, чья тень никогда не покидает пост.

«Если я выберу её, — размышлял он тогда, — то стану обычным мастером. Буду ковать мечи, вырезать каменные узоры, создавать ювелирные украшения, растить детей, внуков, стареть в доме, который построю своими руками. Но если откажусь от неё…»

Он представил, как входит в Зал Молчания уже в статусе хранителя, где старейшины проводят дни и ночи, изучая древние свитки, запоминая каждую деталь обрядов, каждую ноту песен предков. Как его имя постепенно стирается из памяти соплеменников, потому что хранитель — не человек, а функция, живое воплощение традиций. Но такой выбор велел сделать дед. Это было его последнее завещание.

Прошлым летом точно так же отправляли в город и его. Но совет старейшин решил прислушаться к завету его деда и оставить внука в деревне. После того как ему сообщили о решении за дверью их дома послышались шаги. Юноша распахнул дверь и в проёме возникла фигура Айлы. Её глаза, обычно сияющие, сейчас были полны тревоги.

— Ты не идёшь в город? — спросила она резко.

Он молчал, и этого молчания оказалось достаточно.

— Значит, ты выбрал служение, — прошептала она, сжимая губы. — Ты станешь хранителем.

— Я ещё не решил, — попытался возразить он, но слова звучали фальшиво.

— Решил. За тебя уже решили! — И в её глазах сверкнула горькая мудрость, не свойственная её юным годам. — Хранители не женятся. Это закон.

Он хотел сказать что-то, оправдаться, объяснить, но понимал — она права. Завет безбрачия не обсуждался, не оспаривался. Он был частью их мира, как горы вокруг, как река, несущая свои воды к городу.

— Прости, — выдохнул он, чувствуя, как внутри что-то ломается.

Девушка кивнула, словно ожидая этого. После чего разжала ладонь, из которой на крыльцо упал самородок в форме половинки сердца. Айла развернулась и ушла, оставив его одного в сумраке ночи.

Её шаги всё еще звучали в его голове и сейчас, а он всё так же стоял, сжимая в руке тот самый самородок — символ обещания, которое некогда два ребенка дали друг другу на берегу ручья.

На собрании обсуждали еще какие-то вопросы, голосовали и спорили. Разошлись только перед самым рассветом. Совет старейшин во главе с Аксаком утвердил решение, что в город отправится тат по имени Яш — внук бабушки Аникай.

Глава 5. Внук Аникай

Домов в деревне было не больше дюжины. Сложенные из грубого камня и дерева, они гармонично вписывались в ландшафт, будто проросшие из самой земли. Каждый камень, каждое бревно хранили в себе память поколений, шепотом пересказывая истории о мудрости предков и нерушимости традиций. «Мы — часть скалы, часть реки, часть этого леса», — говорили старики, и молодые внимали каждому их слову, впитывая вековую мудрость. В центре дома обязательно находился очаг. Здесь готовили пищу, согревались в холодные месяцы и обязательно собирались всем родом для общения. Вечера, как правило, завершались чтением вслух старинных текстов, возглавляла чтение обыкновенно самая старшая в семье, которую с уважением называли абыстай.

Яш старался не шуметь, открывая дверь дома. Наступал выборочно именно на те половицы, которые точно не заскрипят. Однако она сразу поняла, что внук вернулся домой.

— Яш, кил али. — Бабушка Аникай редко называла его по имени, только когда предстоял серьезный разговор. — Аксак решил отправить тебя, это большая честь! — Она протянула руку вперед, пытаясь нащупать что-то в воздухе. — Будь аккуратен и не оставляй следов… — Внук не подавал ни звука в ответ. Он часто так дразнил свою слепую бабушку. — Ну ты и сам всё знаешь, улым, — добавила она, опустив руку на колено.

— Да, Аникай, знаю, — наконец отозвался Яш.

Он подошел ближе, нежно взял руку бабушки в свою и приложил её ладонью к своей щеке. Она погладила его гладкую кожу, пальцами скользнула по губам, считав с них улыбку. Потом ощупью прошла по волосам и, глядя как будто сквозь него, облегченно вздохнула «Хаирле булсын…».

Яш был невысок, как и все таты, но в таком возрасте это еще не бросалось в глаза. Черноволосый и большеглазый, он напоминал всем своего прадеда Козгана в молодости. Но не только во внешности прослеживалась их схожесть. Они имели удивительную способность видеть и слышать то, чего не могли заметить другие. Все представители племени обладали такой особенностью, но истинный смысл услышанного слова, его значение и всю историю, связанную с ним, Яш (как и его прадед) мог прочитать лучше остальных соплеменников.

Глава 6. Напутствие Аксака

Внук Аникай бодро шагал вверх по улице, попутно здороваясь с соседями, а если навстречу попадался старожил, то парень сменял бег на ровный шаг и достаточно поравнявшись со встречным, снимал с головы скуфейку. Он направлялся к дому старейшины Аксака, который был за источником, на противоположном краю деревни. В отличие от всех остальных строений, его жилище было выдолблено в скале и только крыльцо под кроной старого дуба было сколочено из дерева.

Шнурок от колокольчика свисал из-под козырька крыльца. Яш дернул его, и где-то внутри раздался перезвон. Не дожидаясь ответа, юноша открыл скрипнувшую дверь и стал спускаться по каменным ступеням вниз. Вход в комнату был занавешен покрывалом, на котором с внутренней стороны играл неровный свет, словно от пламени свечей.

На последней ступени Яш снял кожаные бахилки и, раздвинув занавеску, вошел в просторную комнату. Она имела форму большого грота со сводчатым шатрообразным потолком. Проходы в другие комнаты были также выдолблены в стене и покрыты плотной тканью.

Дребезжащий игривый свет создавали не свечи, как могло показаться сперва, а десятки огоньков в янтарных сосудах. Они были хаотично расставлены в каменных выемках по всему радиусу стен. Какие-то сосуды светились ярко-желтым, другие тускло-голубым, третьи — ослепительно-белым. Размером они были не больше детского кулачка.

Один из таких огоньков, сочно-зеленого цвета, висел и у Яша на шее, на кожаной тесемке, в крепко и изящно окаймлённой золотом янтарной капле. Сквозь желтые стенки янтаря рассеивался теплый свет. Таты называли этот огонёк светлячком. Каждый представитель племени имел своего светлячка, которого получал при наречении имени. Это имя и то, что оно обозначало, вся история и память предков было сосредоточено в этом светящемся пучке.

Светлячки же, которые были расставлены по полкам стен комнаты и еще тысячи и сотни тысяч, хранящихся в других внутренних комнатах пещеры, были словами всех языков мира, на которых говорили люди планеты.

Слова родились задолго до того, как на этой горе появились таты. Но лишь хранители знали: каждое слово содержит не просто набор звуков — в нём заключена часть памяти с самого момента его зарождения. Более того, память каждого человека, способного говорить, тесно переплетена с его именем и теми словами, которые он использует на протяжении жизни.

Человечество расширяло территории своего обитания. Языки видоизменялись, произношение некогда единого слова приобретало новые формы. Однако первозданный смысл, значение и изначальная форма праслова сохранялись в янтарных огоньках.

Таты приняли на себя миссию хранителей после первых великих «вздохов» Земли — сокрушительных потрясений, которые стёрли с лица планеты почти всё живое. Обнаружив прямую связь между памятью слов и своей способностью её чувствовать, таты — искусные мастера и обладатели сакральных знаний — научились сохранять память слов. Они использовали ту же технологию, с помощью которой хранили память предков.

Комната под горой, в которую вошёл Яш, была пуста. На полу лежали ковры, а на низком каменном столике в центре помещения дымился чайник. Вскоре Аксак появился из соседней комнаты с двумя пиялами в руках. Ничуть не удивившись присутствию гостя, старейшина расплылся в добродушной улыбке.

Аксак был одинаковых габаритов, что в высоту, что в ширину. При этом на Яша он смотрел снизу вверх. Длинная белая борода старейшины спускалась до самого пола — удивительно, как он умудрялся не спотыкаться о неё.

— Ты вовремя! Садись, чай эчабыз, — поприветствовал гостя Аксак.

Каждый, кто отправлялся в город, обязан был зайти к главе старейшин: получить благословение и список необходимых запасов, которые следовало пополнить. Но главное — выходящий из деревни должен был оставить у старейшины свой нагрудный талисман. Это служило гарантией его возвращения.

В талисмане была запечатлена память тата. Если ушедший не возвращался в деревню больше трёх дней, светлячок в янтаре угасал — а вместе с ним стиралась и память владельца.

Вот почему Яш пришёл сюда. Правда, раньше такое напутствие проходило куда скромнее — без чаепития и долгих разговоров.

Передать свою память в руки старейшин полагалось и тем, кто окончательно решал покинуть деревню. Перед уходом они с трепетом снимали через голову талисман с янтарной слезой и отдавали его Аксаку для совершения обязательного ритуала. Если память временно покидающих деревню старейшина просто хранил до возвращения её обладателя, то с памятью тех, кто уходил навсегда, он поступал иначе…

Старейшина уселся перед столиком на подушки, разложенные на полу. Немного помешкав, Яш последовал его примеру. Аксак, разливая ароматный напиток из длинного носика чайника трясущимися руками, умудрился не пролить ни капли. Закончив, он протянул одну пиалу юноше и, не сводя с него взгляда, спросил:

— В город пойдёшь?

— Да, — ответил Яш. Вопрос казался очевидным.

Юноша понимал: Аксак и так знает, для чего он пришёл и куда отправляется. Зачем же тогда старейшина уточняет?

Не спеша отпив чай, Аксак продолжил:

— Смотри в оба и ухо держи востро.

— Конечно, — ответил Яш, тоже сделав небольшой глоток.

— Зима на носу. В город до весны мы вряд ли вернёмся.

— Да, абый. Я всё распродам и, набрав побольше припасов, вернусь в деревню.

— Не трать время на припасы. Возвращайся в деревню скорее — налегке.

Удивившись, Яш уставился на старейшину. Аксак опустил глаза и взволнованно теребил бороду. Юноша забеспокоился, но не решался спросить, в чём причина.

— Совет старейшин решил отправить именно тебя, — пояснил Аксак. — Твоя способность видеть и слышать больше других сейчас нужна нам как никогда. Необходимо внимательно понаблюдать, что происходит за пределами деревни.

— А что там может происходить? — всё ещё не понимая сути, заёрзал на подушках Яш.

— Мы не знаем точно, но что-то явно происходит…, — Аксак поднялся на ноги и бросил взгляд на огоньки в янтарях. Его белая борода дрогнула — старик нервно покусывал нижнюю губу. — Память слов угасает, — прерывисто выдохнул он.

Яш вновь внимательно посмотрел на сосуды, аккуратно расставленные на полках. Только сейчас он заметил: в некоторых из них светлячки почти не светились. Юноша встал, медленно подошёл к одному из таких янтарей и с трудом разглядел в нём огонёк. Комочек света напоминал потухающий уголёк — почти чёрный, лишь слегка тлеющий на последнем издыхании.

Старейшина встал рядом с юношей и, испуганно глядя на мерцающее слово, повторил:

— Мы пока не знаем, что происходит…

Яш рассчитывал на лёгкое путешествие перед своим пятнадцатилетием — а тут такое… Он испытывал смешанные чувства: был одновременно напуган и польщён оказанной честью со стороны совета старейшин.

В знак согласия юноша стянул через голову свой талисман памяти и протянул его Аксаку. Старейшина бережно взял его в ладонь и на прощание сказал:

— Возвращайся. Мы будем ждать новостей.

Глава 7. Предчувствие

В подвале своего дома Яш молча собирал вещи. Мешок принимал в себя сухари и курт, завёрнутые в льняную ткань, потрёпанные книги с кожаными переплётами, украшения, отливающие тусклым серебром, и товар на продажу — всё, что должно было стать мостом между его миром и городом. Движения его были размеренными, но в глазах таилась тревога, словно тёмная вода в глубине горного озера.

Дежурный визит к Аксаку обернулся предчувствием, тяжёлым, как свинцовые тучи перед грозой. Слова… Они начали угасать.

Судя по всему, совет старейшин обнаружил это недавно. Это было нечто невиданное за всю многовековую историю племени тат. Но сам факт, что старейшины не могли предугадать, какое слово исчезнет следующим, внушал ужас.

Если слова затухают, значит, они угасают и в памяти людей. Главная миссия племени хранителей была под угрозой!

Конечно, временами слова угасали, и это были обычные слова — те, что давно вышли из обихода, архаичные, почти забытые. Яш помнил, как с ними поступали старейшины. Они знали заранее, какое именно слово погаснет и заранее переносили его янтарный сосуд в глубинный грот пещеры, который называли Залом Эха. Там старейшины записывали в книгу памяти (Китаб) это слово, и весь перечень смыслов, которое оно в себе содержало. Затем опускали янтарь с его памятью в голубое пламя и тот, вспыхнув из последних сил, взмывал в небо яркой искрой, растворяясь навсегда в воздухе. После этого «освобождения» память слова звучала эхом лишь в Китабе, а также в виде отблеска, запечатленного в талисмане собравшихся у костра старейшин.

Сейчас же старейшины обнаружили совершенно непредсказуемое и неконтролируемое угасание самого главного сокровища на Земле. Никто не мог гарантировать, что после очередного «вздоха» планета не сметёт с лица земли человечество. А если это случится, выжившим придется снова, как это было не раз, обретать дар речи и возрождать свою историю с помощью хранителей. Теперь же этот бесценный источник возрождения цивилизации людей необъяснимо стал тускнеть.

Яш затянул мешок, пальцы его дрожали. Он знал, что его отправляют в город искать ответы, искать причину. Но в глубине души он понимал, возможно, это уже бесполезно. Если слова, хранителями которых они являлись, теряют силу, это грозит страшной опасностью. Память об истоках человечества начинает исчезать. Что произойдёт, когда она исчезнет окончательно? Мир погрузится в хаос. Люди утратят связь с прошлым. Они забудут, кто они и откуда пришли. Цивилизация лишится своей основы — языка, смыслов, накопленных поколениями. Человечество может превратиться в слепых странников, потерявших дорогу домой.

Глава 8. Исан койт

Бабушка Аникай хоть ничего и не видела, но чувствовала какое-то напряжение. Она не могла понять причину этой тяжести, ведь старейшины ещё не раскрыли соплеменникам своих мрачных наблюдений. А Яш, предупреждённый Аксаком, хранил молчание — закон не позволял ему разглашать суть разговора.

Когда сборы были окончены, Яш зашел к ненейке. В комнате пахло сушёным старым деревом и геранью — запахом времени, которое здесь словно остановилось. Аникай сидела у окна, её пальцы перебирали нити рушника, который она уже не могла видеть, но помнила и чувствовала его каждой клеточкой души.

Яш присел рядом. Бабушка тотчас нащупала его руку — её ладони, тёплые и шершавые, сомкнулись вокруг его пальцев. Лишь слегка шевеля губами, она прочла напутственную молитву — ту самую, что передавалась в их роду из поколения в поколение. Звуки растворялись в воздухе, но сила их, казалось, была осязаема в самой сути бытия.

Потом приклонила его голову к себе и, коснувшись губами лба, произнесла: «Исан койт». В этих двух словах уместилось всё: и просьба, и мольба, и благословение.

Уже выпуская внука из своих объятий, добавила, едва слышно, но с твёрдостью, которая не допускала возражений:

— Аний белян Атий кубек булма.

Яш ответил ей поцелуем в щёку — нежным, как воспоминание о детстве. Не проронив ни слова, он поднялся и направился к выходу, где у порога лежали собранные вещи. У самого выхода он остановился, обернулся.

— Аникай, а папе с мамой сколько было лет, когда они ушли из деревни?

Бабушка словно ждала этого вопроса. Её лицо, изборождённое морщинами, осталось спокойным, но в голосе прозвучала давняя боль, приглушённая временем, но не исчезнувшая.

— Чуть больше, чем тебе сейчас, улым.

Яш кивнул, будто принимая не только ответ, но и груз, который теперь лежал на его плечах. Он переступил порог, и дверь за ним тихо закрылась, оставив Аникай в полумраке комнаты, где каждый предмет хранил память о тех, кто когда-то ушёл из её дома и не вернулся.

Бабушка Аникай осталась одна — и тишина, опустившаяся на дом, вдруг стала осязаемой, словно тяжёлый полог. Она медленно опустилась на скамью у окна, пальцы её невольно сплелись, выдавая тревогу, которую она так старательно скрывала.

Её угнетало одно обстоятельство, о котором она пока не могла рассказать внуку. Пока он был у Аксака, бабушка Аникай вспомнила слова отца из того самого сна. Это была лишь одна фраза, но она прозвучала, как удар колокола:

— Суз тоту була!

Она помнила, как вздрогнула тогда, даже во сне. А отец продолжал говорить — о надвигающейся тьме, о пророчествах, о чём-то важном, что должно свершиться… Но остальное растворилось в утреннем тумане, оставив лишь горький осадок.

Что значит жить в полной темноте, Аникай знала не понаслышке. Слепота лишила её красок мира, но не отняла способность видеть сердцем. И теперь она отчётливо понимала: если Яш действительно станет ловцом слов, это будет означать лишь одно — он должен навсегда покинуть деревню.

Этого ей никак не хотелось допустить. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь сон. Просто игра уставшего разума, эхо тревожных мыслей.

За окном тихо журчал ручей — вечный, невозмутимый, словно напоминание: жизнь течёт, невзирая на страхи и сомнения. Его мерный голос успокаивал, но не мог заглушить тупую боль в груди.

Аникай подняла руку, словно пытаясь коснуться невидимой нити, связывающей её с ушедшим внуком. Губы её дрогнули, и она прошептала — так тихо, что даже ветер не смог бы унести эти слова:

— Исан койт…

Глава 9. Проводы

Проводы юноши в город по обычаю проходили у мельничного колеса. Оно крутилось неторопливо, с размеренным скрипом, будто отсчитывало ход времени. Вода, скользящая по деревянным лопастям, шептала что-то неразборчивое — то ли прощание, то ли предостережение.

За мельницей тянулась мощёная улочка мастерских — живая артерия деревни. Здесь стояли:

— гончарная деда Жирара и двух старших братьев Юнуса, откуда доносился мерный стук вращающегося круга и запах влажной глины;

— стеклодувная дядюшки Беллура, где в глубине пылал горн, отбрасывая на стены танцующие оранжевые блики;

— ювелирная близнецов Куна и Тана, доставшаяся им после кончины дедушки Яша (мужа Аникай);

— бакалейная лавка деда Камыра, пропитанная ароматами баурсаков и мёда.

Улочка, поднимаясь вдоль реки, плавно переходила в переулки частных домов.

У спуска к ущелью, за мельничным колесом, собралась почти вся деревня. Воздух наполнялся смехом, разговорами — привычной суетой проводов. Юные таты, ровесники Яша, оживлённо переговаривались, подбадривали его шутками. Среди них, чуть поодаль, за спиной отца-стеклодува, пряталась Исиль. Её глаза то и дело находили Яша в толпе, но, встретив его взгляд, тут же опускались к земле.

Юнус, подойдя вплотную к лучшему другу, обнял по-братски и, придвинувшись ближе, шепнул так, чтобы никто не услышал:

— А ты точно вернёшься?

Яш лишь усмехнулся в ответ.

Рядом несколько детей, не обращая ни на кого внимания, запускали по воде самодельные лодочки. Те, покачиваясь на волнах, устремлялись вниз по течению, словно маленькие посланники в неведомый мир. С особенной печалью в глазах за детьми наблюдала Айлу. Рана в сердце от недавней разлуки разболелась с новой силой — нет, время не лечит… С трудом сдерживая слезы от нахлынувших воспоминаний, она выбралась из толпы, стараясь не попадать на глаза Юнусу, и стремглав убежала в свой дом. Исиль, заметив это, помчалась вслед за подругой.

С беспечным видом подошли несколько старейшин из совета хранителей. Видимо, даже не все белобородые были в курсе происходящего с памятью слов. Для собравшихся всё было как обычно: напутствия, пожелания легкого пути, списки с заказами о важных покупках.

Но под этой внешней безмятежностью таилось нечто неуловимо-тревожное. Яш стоял чуть в стороне, наблюдая за суетой, и думал о том, что проводы бывают и другие, когда, например, тат покидает деревню навсегда…

— Смотри, — прервал его мысли Юнус, кивнув в сторону группы старейшин, — Аксак даже не пришёл. А ведь обычно он сам произносит напутственные слова.

— Может, он занят? — попытался отшутиться Яш, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

Юнус лишь покачал головой:

— Нет. Он не пришел, потому что думает, что ты можешь не вернуться.

Яш промолчал. Он и сам понимал: три дня, отведённые на поход в город, — это не просто срок. Это граница, за которой начинается иной путь. Путь, где память стирается, как след на песке.

Такие проводы, как нынче, походили на праздник — светлый, почти весёлый. Были еще иные проводы — те, что напоминали похороны. Когда тат покидал деревню навсегда, всё менялось. Не оставалось ни улыбок, ни добрых напутствий. В тот миг он переставал быть своим. Его словно вычёркивали из ткани жизни племени, будто он уже умер.

Та церемония прощания начиналась с передачи янтарного талисмана — священного знака принадлежности к племени — самому Аксаку. Затем путь лежал к водопаду. Спустившись с ущелья, таких татов трижды проводили через обжигающе-холодный поток воды.

Первый проход смывал имя.

Второй — воспоминания о доме.

Третий — саму суть его прошлого.

Постепенно и из памяти жителей племени исчезали даже самые смутные воспоминания об ушедших навсегда соплеменниках.

— Почему они решаются на это? — как-то раз спросил Яш у старейшины после одной из таких прощальных церемоний.

Он посмотрел на него долгим взглядом и ответил:

— Потому что в юности легко обмануться блеском внешней жизни. Город манит свободой, шумом, бесконечным движением — всем тем, чего не было в тихой горной деревне. Соблазны искусственных огней оказываются сильнее сияния настоящей истины.

И правда: немало татов принимали решение не возвращаться — прямо там, среди чужих улиц и незнакомых лиц. Но даже у них был шанс вернуться.

Три дня. Ровно столько времени отводилось ушедшему, чтобы передумать, добраться до входа за водопадом и вновь взять в руки свой янтарный талисман. Только тогда его имя не сгорит в голубом пламени ритуального костра, а память о нём сохранится в сердцах соплеменников.

Однако старожилы помнили и другие редкие случаи. Когда таты, уже вернувшиеся из города после пятнадцатилетия, вдруг осознавали: их место не здесь. Они приходили к совету старейшин и просили — нет, умоляли отпустить их во внешний мир. Их глаза горели странным огнём, а в голосе звучала тоска по чему-то неведомому, но властно зовущему.

Тогда над ними и проводили эту самую церемонию стирания памяти через водопад.

Яш снова посмотрел на весёлых детей, запускавших бумажные кораблики, и подумал: а что, если и его память однажды растворится в этом потоке? Что, если через три дня он оглянется на горы, где прячется его дом, и не почувствует ничего, кроме пустоты?

Ветер донёс до него отдалённый рёв водопада — напоминание о том, что выбор имеет цену. И цена эта — память.

Он не помнил своих родителей. Их образы растворились в памяти, оставив лишь смутные отголоски — то ли сны, то ли выдумки разума. Но именно сейчас, уходя из деревни, Яш ощутил острую тоску, которая медленно разливалась по груди.

Ещё в младенчестве он остался на руках у бабушки Аникай и деда Наиба. Они стали его миром, его опорой, его памятью. Куда исчезли родители — он не знал. Никто никогда не рассказывал. Может, решили, что правда лишь ранит? А может, сами давно стерли из памяти всё, что было связано с теми, кто ушёл…

Конец верёвочной лестницы с лёгким шорохом опустился между водопадом и отвесной скалой. Яш глубоко вдохнул, словно пытаясь вобрать в себя последний глоток родного воздуха, и начал спуск. Каждая перекладина под его пальцами казалась хрупкой нитью, связывающей его с прошлым.

С каждым шагом вниз сердце билось всё чаще, будто пыталось напомнить: «Это не просто путешествие. Это — точка невозврата».

Наконец, он достиг дна ущелья. Взглянул наверх — там, на краю обрыва, едва различимые силуэты соплеменников казались теперь лишь тенями на фоне неба. Яш дёрнул сигнальный конец верёвки. Лестница медленно поползла вверх, исчезая в брызгах водопада, отрезая путь назад.

Всё. Он остался один на один с неизвестностью.

Впереди расстилался внешний мир — огромный, незнакомый, полный соблазнов и опасностей. Здесь, в горах, всё было просто: скалы не лгут, река течёт по своему руслу, а звери следуют законам природы. Но там, в городе, среди чужих людей, правила были иными. Там опасность чаще таилась не в клыках хищника, а в глазах того, кто улыбался тебе в лицо.

Часть 2. Ярмарка

Глава 1. Тайник у реки

Было приятно идти по мягкому ковру из мха и опавшей листвы — каждый шаг словно погружал в тёплую, бархатистую тишину осени. Редкие листья, ещё цеплявшиеся за ветви, срывались неторопливо, будто нехотя, и кружились в медленном танце, прежде чем лечь на землю. Где-то вдали перекликались птицы, оставшиеся на зимовку, — их голоса звучали тоскливо и вместе с тем умиротворённо, как прощальная песня ушедшего лета.

Временами тишину нарушал лишь сухой треск веток под ногами Яша. Он шёл, вдыхая прохладный воздух, насыщенный запахами прелой листвы и влажной земли, и старался сосредоточиться на привычном. Лес был ему знаком до мелочей: он мог прочесть следы лисицы, недавно прошмыгнувшей по этой тропе; различить по едва заметным царапинам на коре, что тут был кабан; угадать по направлению ветра и движению облаков, когда небо заплачет дождём.

Но от всех этих знаний легче не становилось.

Если бы это был очередной поход на ярмарку, как раньше, всё было бы иначе. Он бы шагал с лёгкой душой, предвкушая шум города, запах жареного хлеба и звон монет. Но теперь… теперь он не знал, что ждёт его там, в поселении людей. Не знал, вернётся ли вообще.

Яш вздрогнул, когда с макушки ближайшей сосны сорвалась ворона и пронзительно закричала. Её карканье раскатилось по ущелью, отразилось от каменных стен, зазвенело эхом, будто предупреждая: «Очнись! Ты уже не дома».

— Фу, напугала…, — прошептал он.

Мысли путались, как нити в разорванном полотне. Страхи, сомнения, вопросы — они кружились в голове, наплывали волнами, то отступая, то накатывая с новой силой.

«Может, всё не так страшно? — пытался успокоить себя Яш. — Может, старейшины преувеличивают? Я дойду до города, посмотрю, поговорю с людьми, ничего необычного не замечу. Аксак найдёт причину, слова перестанут угасать, и мы снова заживём как прежде…»

Но внутренний голос, тихий, но настойчивый, не давал ему покоя. Он звучал на задворках сознания, сопровождал каждый шаг, шептал: «Нет. Всё намного серьёзнее».

Спустя пару часов пути лес постепенно расступился, и перед Яшем открылся изгиб одного из истоков реки Итиль. Она брала начало где-то высоко в горах, пробивалась сквозь каменные объятия, а здесь, в низине, успокаивалась, растекалась по пологому берегу серебристой лентой. Вода переливалась в лучах предзакатного солнца.

Где-то тут, под грудой камней и сухого валежника скрывалась кайма — маленькая лодка-однодеревка, выдолбленная из цельного ствола вековой сосны. Он отыскал тайник, осторожно освободил лодку, откидывая в сторону маскировку: каждый камень, каждая ветка лежали здесь не случайно — тайник должен был оставаться незаметным для чужих глаз.

Кайма показалась на свет, словно пробудившееся от долгого сна существо. Яш провёл ладонью по гладкому борту, ощупывая древесину. Весло, по форме напоминавшее лопату, лежало рядом — целое, без трещин. Корпус лодки тоже выдержал испытание временем. Он вздохнул с облегчением: это был добрый знак, слабый, но всё же проблеск надежды на благополучный исход.

Путь до ближайшей ярмарки был не близким. Яш прикинул в уме: если выйти сейчас, ночь неизбежно настигнет его посреди реки. А плыть в темноте — значит довериться течению, которое может унести неведомо куда. Нет, лучше переждать.

Он решил остаться на ночлег. Тайник, где хранилась лодка, идеально подходил для укрытия: небольшая ниша в скале, прикрытая нависающими ветвями. Здесь не страшны были ни дождь, ни дикие звери.

Глава 2. Сон-предвестник

Заснуть долго не удавалось… Угасающие светлячки в янтаре не покидали голову. Перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Аксака — и эта растерянность в его обычно непоколебимом взгляде пугала больше всего.

Яш ворочался на подстилке из листьев, прислушиваясь к ночным звукам: шорохам, скрипам, далёким крикам птиц. Каждый звук отзывался в нём эхом сомнений. «Он же белобородый! Самый мудрый! Кто если не он должен знать ответы на вопросы? Что я должен увидеть в городе? Почему именно я? Что, если не оправдаю надежд старейшин?..»

Вопросы сплетались в тугой клубок, тянули в тупик умозаключений. Он пытался выстроить логическую цепочку, найти хоть одну зацепку, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы.

Теряя нить вопросов и блуждая в догадках, Яш, наконец, уже глубокой ночью провалился в сон. Но и во сне нескончаемые загадки продолжались. Он бродил по лесному лабиринту, среди скал, не находя выхода к реке. Вот он нашел какую-то пещеру, тёмную, похожую на ту, в которой он сейчас пережидает ночь. В ней лежит такая же лодка дном кверху. Он поднимает её одной рукой…

«До чего же она лёгкая!»

И в тот же миг — резкий, пронзительный крик:

— К-А-А-А-РР!!!

Что-то вырвалось из-под каймы, задев мокрыми перьями его лицо!

Яш вскрикнул, рванулся вперёд — и тут же больно ударился головой о корпус лодки. Уже наяву. Он сел, тяжело дыша, ощупывая ушибленное место. Сердце колотилось, как загнанный зверь. Пот струился по спине, пропитывая одежду.

«Кошмар… Такого ещё не было». Никогда раньше сны не настигали его с такой пугающей силой. Обычно они были тихими, размытыми, как утренний туман. Но этот… этот был живым, осязаемым, будто сама тьма пыталась дотянуться до него. Неспроста в их языке одно из названий птицы — это «кош»…

Выспаться не удалось…, а ночь уже уходила в свой закат. Он выбрался из укрытия, чувствуя, как ломота пронизывает каждую мышцу. Тело было тяжёлым, неповоротливым, будто он не спал, а сражался всю ночь. Но пора в путь.

Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но воздух уже наполнялся предрассветной свежестью. Река шумела чуть громче обычного — вода спешила, словно знала, что время не ждёт.

Яш бросил последний взгляд на пещеру-укрытие, на место, где провёл ночь. Всё уже не казалось таким обычным, будничным. Он знал: мир изменился. Даже сны стали другими.

Он шагнул к реке, поднял весло, опустил лодку на воду. Течение мягко подхватило её, и вот уже берег начал отдаляться, а лес — превращаться в размытую линию на горизонте. Впереди — город, позади — горы. Яш плыл навстречу вопросам, на которые пока не было ответов.

Глава 3. Река перемен

К концу следующего дня Яш плыл по широченной реке. Берега постепенно менялись: вместо густых лесов и диких скал появились первые признаки человеческого присутствия — мелкие причалы, дощатые мостки, привязанные к кольям лодки.

«Близко поселения людей», — подумал он, вглядываясь в даль.

Чтобы не терять времени, Яш не делал остановок в привычных местах, где обычно посыльные татов устраивали привалы. Он плыл, напевая под нос старинную песенку, которую ещё в детстве слышал от бабушки Аникай. Мелодия, простая и задушевная, словно согревала изнутри. Слов песни он не помнил, только пару строк:

«…через речку перешли, на поляну сели…

Ой-йо-йо-хо-хо, на поляну сели».

Юный тат держал путь к главному городу на этой реке — к городу с самой большой ярмаркой, который находился за следующим изгибом могучего Итиля, там, где в неё вливался крупный приток Ольги, берущий начало где-то на западе. На этом слиянии река превращалась в настоящее море: с одного берега невозможно было разглядеть противоположный.

Помимо усилившейся волны и смешанного течения, Яшу приходилось постоянно маневрировать между судами: большими ладьями с высокими бортами, средними торговыми лодками, мелкими плоскодонками и такими же однодеревками, как у него.

— Эй, смотри куда прёшь! — раздался вдруг грубый окрик сбоку.

Яш резко повернул голову. Рядом, едва не задев его кайму, пронеслась широкая ладья. На корме стоял коренастый мужчина с рыжей бородой, размахивал веслом и продолжал браниться:

— Совсем ослеп, что ли? Или не видишь, кто тут главный?!

— Вижу, — тихо ответил Яш, и так, чтобы его точно не услышали, добавил:

— Вижу, что невежа.

Он ловко увернулся от очередной несущейся навстречу плоскодонки и поймал себя на мысли:

«Словно в муравейнике. Раньше тут всё было упорядоченно…»

Яш сосредоточился на управлении лодкой. Глаза уже слипались от напряжения, мышцы затекли, но он упорно продвигался вперёд.

И вот, наконец, величественные башни и защитные стены города замаячили на левом берегу. Они вырастали из тумана, словно стражи, охраняющие вход в иной мир.

— Эй, малый! — окликнул его старик на соседней лодке. — Ты откуда такой? Не местный, видать?

— Из горных селений, — коротко ответил Яш, не сбавляя хода.

— А-а-а… — протянул старик, качая головой. — Тогда понятно. Тут нынче неспокойно. Все торопятся, все кричат. Ярмарка-то через два дня, а товаров — море. Вот и толкучка.

— Раньше такого не было, — заметил Яш.

— Раньше… — вздохнул старик. — Раньше и река была поспокойнее, и люди потише. А теперь… Сам видишь.

Яш кивнул и прибавил ходу, осталось немного до ближнего причала. Постоялый двор находился сразу за ним. Яш с трудом нашёл место для лодки среди множества других судов, привязал её, вытащил мешки…

В полудрёме, еле волоча ноги, он добрался до постоялого двора. Юноша не помнил, как расплатился, вошел в предоставленную комнату и, замертво упав на кушетку, мгновенно уснул.

Глава 4. «ЮЯ»

Дружба Яша и Юнуса зародилась десять лет назад — в тот знойный полдень, когда они вместе с другими мальчишками отправились на берег ручья искать янтарь. Солнце палило нещадно, воздух дрожал над раскалёнными камнями, а вода в ручье искрилась так ярко, что слепила глаза.

Ребята разбрелись вдоль берега, внимательно всматриваясь в галечное дно, переворачивая камни в надежде отыскать солнечный камень. Яш, увлечённый поиском, забрёл чуть дальше остальных — туда, где русло сужалось и образовывало небольшой каскад. Он нагнулся, пытаясь разглядеть что-то желтовато-медовое в тени валуна, и в этот момент нога его подвернулась на скользком камне.

Резкая боль пронзила голеностоп. Яш вскрикнул и упал в воду. Скользкое дно и сильное течение не давали возможности ему выбраться на берег.

— Держись! — раздался рядом голос.

Это был Юнус. Не раздумывая, он прыгнул в воду и помог Яшу выбраться на более ровное место. Он усадил его на тёплый камень и осторожно ощупал повреждённую ногу.

— Сильно болит? — спросил он, хмурясь.

Яш кивнул, с трудом сдерживая слёзы — не столько от боли, сколько от досады.

Но Юнус не стал насмехаться, как сделали бы другие мальчишки. Вместо этого он разорвал свой поясной платок на полосы, умело зафиксировал стопу, стянув ткань потуже, нарвал широких листьев, смочил их в ручье и приложил к опухающему месту.

— Потерпи немного, — говорил он, действуя уверенно и сосредоточенно. — Сейчас полегчает.

Пока Юнус хлопотал вокруг него, Яш впервые внимательно разглядел своего спасителя: смуглый, с живыми карими глазами и непокорной чёлкой, падающей на лоб. Несмотря на то что Юнус был немного старше, в его движениях не было высокомерия — только спокойная уверенность и искреннее желание помочь.

С того дня их стали видеть вместе: на проводах у водопада, на сборе трав, у костра во время общих праздников.

Три года спустя, накануне общего посвящения в подмастерья сыновей Жирара, Яш потратил все накопленные медяки на хорошую сталь. Неделями, тайком от всех он вытачивал клинок в ювелирной покойного деда Наиба, полировал, наносил узор. В последний вечер перед церемонией он нашёл Юнуса у старого дуба.

— Это тебе, — Яш протянул свёрток, перевязанный бечёвкой.

Юнус развернул ткань — в лунном свете блеснул кинжал: с плавным изгибом, рукоять украшена переплетёнными завитками. На тыльной стороне, почти незаметно, сияли выгравированные буквы: «ЮЯ» — их общий знак.

— Помни: мы две стороны одного лезвия, — тихо сказал Яш.

Смуглолицый Юнус сжал клинок так, что побелели пальцы. В глазах мелькнуло что-то неуловимое, похожее на тень.

— Спасибо. Никогда не расстанусь.

И не расставался: носил у пояса, демонстрировал с гордостью, шутил, что этот клинок «острее всех городских ножей».

В их дружбу незаметно вплелись ещё две судьбы.

Исиль — задумчивая рукодельница с тихим голосом с детства тянулась к Яшу. Они вместе собирали ягоды, она учила его различать целебные травы, а он мастерил для неё подвески из медных проволок. Между ними росло тихое понимание, не требующее слов. Для Аникай она была незаменимой помощницей. Когда Исиль приходила к ним в дом, после всех хлопот по хозяйству, девушка тайком зашивала порванные рубахи Яша.

Айлу — весёлая лучезарная — давно нашла общий язык с Юнусом. Она слушала его байки о выдуманных подвигах, улыбалась, когда он хвастался кинжалом, и часто вечерами разглядывала в деталях свою половинку сердца-самородка.

Дети взрослели. Все четверо часто собирались у ручья теплыми летними вечерами.

В глазах Юнуса всё чаще вспыхивало что-то колючее, особенно когда старейшины хвалили Яша за точность в толковании слов; или когда Айлу приносила Яшу свежий хлеб за ювелирные поделки. Даже кинжал, его кинжал, становился поводом для чужих комплиментов: «Какая работа! Яш — мастер! Как же тебе повезло с другом, Юнус!»

Однажды Айлу решила вызвать ревность у Юнуса, чтобы пробудить в нем новые чувства по отношению к себе. Но результат оказался не таким, на какой она рассчитывала.

Яш показывал Айлу, как выковывать листочек из меди, Юнус стоял поодаль, сжимая рукоять подаренного клинка.

— Мог бы и меня научить, — бросил он, подойдя ближе.

— Так я же показывал! — удивился Яш. — Ты сказал, что это скучно.

— А ей не скучно? — Юнус кивнул на Айлу.

— Ей интересно. И тебе было бы, если бы попробовал, — просто ответил Яш, не понимая напряжения.

Юнус усмехнулся, но взгляд его скользнул по их переплетённым с Айлу рукам, по сияющему клинку у своего пояса, по беззаботному лицу друга — и в этот миг что-то щёлкнуло внутри.

«Почему ему всё? Почему его хвалят, его любят, оценивают его мастерство… А я — только тень рядом?»

Он не произнёс этого вслух. Лишь крепче сжал кинжал — так, что узор «ЮЯ» впился в ладонь.

И вот, недавно, на проводах Яша в город, Юнус долго с ним разговаривал.

— Вернёшься и мы заживём новой жизнью, — сказал он, но голос звучал глухо.

Яш улыбнулся:

— Конечно. Мы же две стороны одно лезвия.

Юнус кивнул, но в темноте его глаз уже тлела искра, которой он боялся дать имя.

Кинжал по-прежнему висел у его пояса. Но теперь он казался не символом дружбы, а напоминанием: «Ты — второй».

Глава 5. Голоса за дверью

Утро в постоялом дворе встретило Яша приглушённым светом, пробивающимся сквозь щели в ставнях, и настойчивым спором за дверью. Голоса, то взлетающие до крика, то падающие до шёпота, ворвались в полусонное сознание, вырвав его из тёплой дремоты.

Он не сразу разлепил глаза. Тело ныло — каждая мышца помнила вчерашний путь по беспокойной реке, каждый сустав протестовал против малейшего движения. «Мешки!» — эта мысль пронзила его, как ледяной ручей. Яш приподнялся на локте, огляделся. Мешки лежали на кушетке рядом — нетронутые. От этого тяжесть в груди чуть отступила, а остатки сна растаяли, как туман под утренним солнцем.

В коридоре, за дверью спор набирал обороты:

— Ты меня не понимаешь! — твердил первый голос — низкий, с хрипотцой.

— Что я должен понимать, когда ты отказываешься освобождать комнату? — рявкнул второй. Яш смутно припомнил в нём хозяина постоялого двора — , что вчера бросил ему ключ с усталой ухмылкой. — Плати вперёд за два дня, и комната твоя!

— Да не могу я прямо сейчас, я же говорю — дела наладятся и я всё возмещу! — Настаивал первый, и в его голосе сквозила не просьба, а почти мольба. — Дай мне время до вечера, и я расплачусь с тобой сполна.

— Не моего ума, что у тебя… эти самые… — запнулся хозяин, явно подбирая слова. — …плати сейчас или освобождай. У меня без тебя тоже не в этот… невворот.

— Невпроворот, — мягко подсказал первый.

— Во-во! Раз такой умный, то и денег найдёшь, значит, на комнату! — отрезал хозяин и зашагал прочь. Половицы под его сапогами скрипели, будто жаловались на судьбу.

Первый постоялец помедлил, сделал несколько шагов, затем резко распахнул одну из ближайших дверей. Но тут же захлопнул её с грохотом, будто передумав, и бросился вдогонку:

— Постой! Послушай, я кое-что придумал! — его голос эхом прокатился по коридору, а следом раздался топот вниз по лестнице. Ещё несколько отрывистых фраз, и всё стихло.

Яш сел, опустив ноги. Дремота окончательно отступила, оставив после себя лишь лёгкую тяжесть в висках. Он провёл ладонью по лицу, стёр остатки сна и прислушался. Только где-то вдали, на первом этаже, звенела посуда и доносились приглушённые голоса.

«Надо поесть и собираться на ярмарку», — подумал он, поднимаясь.

Он подошёл к окну, приоткрыл ставни — в комнату ворвался поток свежего воздуха, смешанного с запахами речной влаги и едкого дыма.

Напротив, через улицу, уже суетились торговцы: расставляли лотки, развешивали ткани, выкрикивали первые объявления. Ярмарка пробуждалась, как огромный зверь, растягивающий свои лапы после долгой спячки.

Яш бросил последний взгляд на мешки, убедился, что всё на месте, и начал собираться. Он достал из одного из них чистую рубаху, натянул её через голову. Каждое действие было размеренным, почти ритуальным — так он пытался успокоить взбудораженный разум.

В голове крутились вчерашние события: ночной кошмар, хаотичное движение на реке, крики, толчея, сегодняшний странный разговор двух мужчин за дверью. Всё это складывалось в тревожную мозаику, где не хватало главного кусочка — смысла.

«Что-то здесь не так», — подумал он, застёгивая пояс.

Глава 6. Ярмарка оживает

Торговые лавки раскинулись сразу за верхней пристанью. Их ряды начинались у самой воды, где шум и суета смешивались с дыханием реки.

Нижний ярус, мощный настил из грубо сколоченных досок, напоминал гигантский стол, накрытый для пира. Здесь царило изобилие: горы рыбы с перламутровой чешуёй, переливающейся на солнце; туши мяса, подвешенные на крюках; корзины с моллюсками, из которых то и дело вырывались струйки пара. Всё это легко выгружали прямо с пришвартованных судов — торговцы лишь успевали перекрикиваться с матросами, сверяя списки и отсчитывая монеты.

Выше, на приподнятых платформах, расположились прилавки с сыпучими товарами. Мешки с зерном, солью, пряностями выстроились в ровные ряды, укрытые от влаги плотными полотнищами. Воздух здесь был особенно густым — смешивались ароматы корицы, перца, сушёных трав, создавая пёстрый букет, от которого щекотало в носу. Торговцы, в широких поясах и кожаных фартуках, размеренно отмеряли товар деревянными ковшами.

А дальше, словно по волшебству, хаос превращался в стройный порядок. Ряды лавок вытягивались в извилистую торговую улочку — пёструю, шумную, живую. Здесь можно было найти всё: от кованых гвоздей до тончайшего шёлка, от глиняных горшков до драгоценных камней. Лавки теснились друг к другу, их навесы из цветного полотна создавали причудливую мозаику теней. Над головами колыхались вымпелы с гербами ремесленных цехов, а с карнизов свисали связки сушёных перцев, пучки трав, колокольчики, позванивающие на ветру.

Яш занял место в одном из рядов, среди мастеров-ремесленников. Здесь, в окружении резчиков, ювелиров и переплётчиков, он чувствовал себя как рыба в воде. Таты издавна славились своим искусством — их товары не просто продавались, они завораживали. На его прилавке раскинулась целая вселенная мастерства:

— украшения из янтаря — каждый камень хранил в себе застывший свет солнца;

— свитки и книги в кожаных переплётах, украшенных тиснением и позолотой;

— редкая бумага, почти прозрачная, на которой можно было писать мельчайшим почерком;

— ювелирные изделия с тончайшей филигранью, где каждая нить металла сплеталась в причудливый узор;

— чаши и кубки из полудрагоценных камней, в которых игра света создавала иллюзию жидкого огня.

Книги особенно притягивали взгляды. Их обложки были украшены завитками, миниатюрными сценами из легенд, узорами, напоминающими морозные рисунки на стекле. Переплёт держался крепко, а заголовки, выведенные каллиграфическим почерком, манили заглянуть внутрь, где ждали чарующие тексты — сказания, знания, тайны.

Как только Яш раскладывал товар, вокруг тут же собиралась толпа. Кто-то восхищался тонкостью работы, кто-то приценивался, а кто-то просто любовался, как дети разглядывают диковинки. Уже через несколько минут после открытия лавки первые покупки находили своих хозяев.

— Глянь, какая красота! — восклицала женщина, проводя пальцем по краю чаши с глазурью цвета морской волны.

— Это же работа горных мастеров? — уточнял купец, прищуриваясь. — Знаю, знаю! Их изделия — на вес золота.

— А книга? Покажи книгу! — настаивал юноша, заглядывая через плечо мешавших подойти ближе.

Яш улыбался, отвечая на вопросы, демонстрируя товар. В этой суете, среди звона монет и весёлых перекличек, он ненадолго забывал о тревогах. Ярмарка жила своей жизнью — яркой, шумной, щедрой. И в этот миг казалось, что всё возможно.

Глава 7. Корал и король

Яш бодрым голосом зазывал проходящих, не намереваясь задерживаться тут больше, чем еще на одну ночь. Вчерашние догадки при маневрировании между ладьями и сегодняшняя сцена спорящих за дверью мужей подкреплялась тем, что он наблюдал в окружающих его сегодня людях…

— Ты это… чего мне плетёнку-то худую таку отмерил?! — раздался грубый окрик слева.

Корабельный мужичок — широкоплечий, с обветренным лицом и руками, похожими на канаты, — тыкал крючковатым указательным пальцем в грудь торговцу напротив. Тот, в свою очередь, невозмутимо поправлял стопки верёвок, не собираясь уступать.

— Мне во-о-о така нужна, как палец мой, видал? — продолжал бушевать корабельщик, демонстративно выставляя вперёд свой толстый палец.

— На каку ткнул, таку и отмерил, — лениво отшутился торговец, даже не поднимая глаз.

— «На каку ткнул, на каку ткнул»… — передразнил его мужичок, краснея от досады. — Глядел я, что ли, каку ты мне в мешок сунул?! На кой мне она нужна така худа? Вешаться если токо!

— Вешайся, коль дурень такой! — грянул хохот из-за прилавка с мёдом. Круглолицая деваха, в ярком платке и ярко-красных бусах на пышной груди, зашлась в смехе, а за ней — и все вокруг. Корабельщик, окончательно сконфузившись, опустил плечи и побрёл прочь, сжимая в кулаке злополучную верёвку.

Яш невольно улыбнулся, но тут же вспомнил: подобные сцены не просто забавное зрелище. Они — отражение глубинных трещин в этом мире.

Инвентарь для ремесла — инструменты, верёвки, арканы, детали для ремонта — был самым дорогим товаром на ярмарке. На медной вывеске напротив Яша красовалось выбитое слово «КОРАЛ».

Это был не просто инструмент. Это была власть.

Корал — слово древнее, уходящее корнями в языки прибрежных племён. Оно означало одновременно и инструмент, и ремесло, и умение. Тот, кто владел КОРАЛом, владел и миром вокруг: мог построить корабль, сплести сеть, выковать меч, возвести дом.

Секреты ремесла не раздавали направо и налево. В подмастерья брали только членов семьи, а то и вовсе хранили тайны в узком кругу посвящённых. Знания передавались только своим, через поколения, как священные тексты.

Из-за дороговизны производства инструмент был в ограниченном количестве. Не каждый мог позволить себе новый топор, крепкую верёвку или кованый крюк. Потому споры из-за качества товара вспыхивали часто, а грабежи лавок с коралом — не редкость.

Неспроста позже в крупных городах, стоящих в устьях рек и на морских перекрёстках, следящий за порядком стал называться КОРоль — страж торговли, судья и каратель в одном лице. Его власть держалась на двух столпах:

— доля от прибыли с продажи корала;

— право поКОРать — то есть наказывать, судить, а то и казнить нарушителей.

Король не просто охранял лавки — он охранял порядок. Без корала не будет и торговли, а без торговли — не будет цивилизации.

Поэтому корабельщик, немало уплатив за «худую» верёвку, ушёл с поникшей головой. Он не просто потерял деньги — он потерял доверие к миру, где даже простая верёвка может стать причиной позора.

— Во, балда! — продолжала кричать вслед медовуха, но уже без злобы, скорее для забавы толпы. — Забыл аль, чем замерять-то надо размер надобный?! Даже я, баба не мастеровитая, а скажу тебе, дурень, что… этим мерят… как его… тьфу ты!

И снова — взрыв хохота. Теперь уже над ней.

Яш наблюдал за этой сценой, и в душе нарастала тяжесть. Смех, крики, торг — всё это было привычно, но за привычной пестротой ярмарки он чувствовал трещину.

Что-то менялось.

Не только в его деревне, где угасали слова. Не только на реке, где царил хаос у причала. Но и здесь — в самом сердце, на яру меркеза (как говорят таты).

Он оглядел свой прилавок: гончарные изделия, янтарные украшения, книги в кожаных переплётах — всё это тоже было инструментом — коралом. Но его корал был иным — он хранил память, а не силу. А память, как он знал, сплеталась из тонких воспоминаний, как верёвка.

И если не сберечь память — смех может смениться плачем.

Глава 8. Лица ярмарки

Городские улицы, прилегающие к базарной площади, были полны народу. Купцы с берегов Океании закупали впрок зерно, меха и соль, щедро осыпая продавцов серебром. Одинаково комфортно чувствовавшие себя что на морозе, что под палящим солнцем верблюды, груженые тяжелыми тюфяками, неторопливо ступали за своими поводырями. Среди толпы сновали дети-попрошайки — юркие, как ящерицы. Они ныряли между ног прохожих, вытягивали руки, выклянчивая медяки. Порой кто-то из торговцев, не выдержав назойливости, отвешивал им лёгкий пинок сапогом — дети с визгом отскакивали, но через минуту уже снова крутились у другого прилавка.

Среди всего этого пестрого разнообразия Яш научился подмечать ценителей знаний и знатоков слова. Это были, в том числе, персиане, которые выглядели необычно для здешних краёв. Их густая черная борода резко контрастировала с белоснежными зубами и белками глаз. Они не торговались — лишь кивали, услышав цену, и отмеряли столько динариев, сколько было сказано. Их интерес был не к блеску золота, а к смыслу: они искали книги, свитки, редкие записи, хранящие мудрость веков. Благодаря им Яш уже практически распродал весь свой товар.

Один из них поинтересовался, из чего сделаны чернила, которыми Яш делал заметки в своей переплетенной кожей тетради.

— Из чернильного ореха и медного купороса, — учтиво ответил Яш.

Персианин кивнул, не произнеся больше ни слова, выложил горсть монет и бережно завернул покупку в шёлковый платок. Яш даже не стал объяснять ему, что это был товар не на продажу.

К соседнему прилавку подошёл ещё один заморский гость. Его облик не оставлял сомнений — представитель Океании. Обтягивающий камзол из блестящей ткани, украшенный вышивкой с морскими узорами, цилиндрическая шляпа с узкими полями, трость с набалдашником из слоновой кости — всё кричало о богатстве и статусе.

Рядом с ним кружил толмач-арбачи из местных, который одновременно помогал ему складывать закупленный товар в повозку и переводить продавцам то, что он говорил.

— Он спрашивает, есть ли у вас ткани с узором «волна океана», — быстро проговорил толмач, склонившись к продавцу. — Говорит, что только такие подходят для церемониальных одежд.

Торговец, не скрывая досады, развёл руками:

— Таких нет. Это редкий узор, его плетут только в прибрежных мастерских Южного моря.

Толмач мгновенно перевёл ответ, но гость лишь высокомерно усмехнулся, достал из кармана маленький свиток с образцом и бросил на прилавок:

— Найди. Или я отыщу другого поставщика.

Толмач сглотнул, быстро перевёл угрозу, и торговец тут же засуетился, обещая «всё уладить».

Яш наблюдал за этой сценой, из-за которой нарастало странное чувство.

Он уже почти распродал весь свой товар: книги, украшения, гончарные изделия. Но вместо облегчения ощущал лишь тревогу. В этом пёстром мире, где золото звенело, верблюды жевали, а толмачи вились вокруг богатых гостей, он вдруг осознал: всё переворачивается с ног на голову. Пока одни признают истинную ценность предметов — другие пытаются её присвоить. Одни признают бесценность этого мира, другие — лишь раздувают собственное эго за счет возвышения над другими.

Для Яша речь окенитов была понятна. В ней он легко улавливал схожесть с родным языком. Вот и теперь, когда покупатель в цилиндре закупался впрок товарами, Яш услышал знакомые слова. Он внимательно вслушивался и мысленно выстраивал параллель с языком татов:

«buy» — купить и «бай» — богач;

«big» — большой и «биг» — большой;

«eat» — еда и «ит» — мясо;

«sugar» — сахар и «щикар» — сахар;

«say» — сказать и «суля» — говори;

«name» — имя и «исем» — имя…

Поток его мыслей прервал детский голос — тонкий, как струна, и звонкий, будто колокольчик в утреннем тумане. Чумазая девочка проползла под прилавком и робко дёрнула Яша за штанину.

Глава 9. Сказка для Маруси

— Дядяш, почитай сказку, — упрашивала она, зная, что «дядя Яш» не сможет отказать, если она часто похлопает ресничками.

— Ишь ты! — деланно серьезно ответил он, сам явно обрадовавшись её визиту.

Это была Маруся — дочка той тучной хохотушки, осмеявшей незадачливого корабельщика с веревкой. Она непременно проползала под лавку к продавцам так, чтобы того не заметила мать. Особенно она любила, когда кто-нибудь из татов приходил на ярмарку. Её тяга к сказкам согревала душу юному продавцу книг, и он с охотой показывал ей, как пишутся буквы, как их следует произносить и соединять в слоги. Но больше всего она любила, когда «дядяш» читал ей сам что-нибудь вслух, только чтобы «маманя не дай бАже, не заметила, не то пришибёт и все косы повыдергает!»

Яш посадил Марусю на прилавок и накрыл со спины полупустыми мешками так, чтобы её не заметила мать. Он с любовью открыл книгу и показал ей сперва иллюстрации на развороте, потом заглавные буквы с изящно закрученными узорами и самое ценное: слова, словно нанизанные на ниточку бусинки, которые собирались в осмысленный текст.

Юноша читал вполголоса, одно слово за другим, предложение за предложением, и с каждым мгновением внимательную слушательницу уносило далеко от этой промозглой погоды, от этой грубой матушки; уносило из сырой и темной землянки на краю города, из этого лживого мира, в котором маленькая Маруся видела больше зла, чем добра.

Она слушала, затаив дыхание:

Было время, когда «вдох» Земли был настолько разрушителен, что поднялся великий потоп. Вода покрыла равнины, смыла города, поглотила память о былом. Но когда волны отступили — это уже был другой мир.. И поняли таты, выжившие благодаря тому, что селение их было высоко в горах — в этом новом мире их миссия: сохранить память слов, чтобы не угасла искра благоразумия предков.

Годы текли, как реки к морю. Другие люди снова отстроили города на равнинах, возвели башни, наполнили кладовые золотом. Особенно славен был один город — Сузы («слова» на языке татов) богатейший на всей земле. Там ремесленники творили чудеса, поэты слагали песни, а мудрецы искали истину. И всё это было возможно потому, что люди говорили на едином языке — языке, рождённом из дыхания земли, из шепота звёзд, из ритма волн.

Но однажды в сердца горожан вкралась тень. Жадность, словно ядовитый плющ, оплела души. Главы семейств возжелали не общего блага, а личной власти. «Пусть мой род будет выше других!» — думали они. И тогда начали измышлять отдельные языки — каждый для своего племени.

О, как горько было смотреть на это!

Слова, прежде объединявшие людей, стали разделять их. Понятия, что звучали одинаково, обрели искаженные смыслы. Люди, жившие бок о бок, перестали понимать друг друга. Споры вспыхивали из-за каждого слова, распри множились, как трещины на сухом камне. И вот уже вместо песен зазвучали крики, вместо созидания — разрушение.

Пришла война.

Город, бывший чудом света, превратился в поле битвы. Башни рушились, книги горели, а единый язык — столб созидания, — рассыпался на тысячи наречий.

И тогда таты, видя приближение очередной гибели общего достояния, приняли решение. Они ушли далеко на север, в неприступные горы, где ветер поёт древние гимны, а снег хоронит плоды осени, чтобы весной земля вновь разродилась яркими красками. Там, в тайных хранилищах, они собрали свет Первородного Языка — каждое слово, каждый оттенок смысла, каждую ноту интонации.

Они не просто запомнили — они сохранили их для будущих поколений.

В их устах язык продолжал жить, как пламя в лампаде, защищённое от бурь и запечатленный в янтарных сосудах. В их книгах он расцветал, как сад, где каждое слово — цветок, несущий аромат истины. И хотя мир снаружи забыл единство речи, таты знали, придёт день, когда живительная влага этого языка вновь напоит землю своим потоком.

Потому и по сей день таты берегут слова не как товар, не как украшение речи, а как живой свет, способный оживить память человечества. Мы говорим на Первородном Языке, потому что он не мёртвая грамота, а дыхание мира, которое мы обязаны передать дальше…

Вдруг тишину ярмарки разорвал громогласный окрик:

— Куда опять провалилась эта дряная девка? — Торговка мёдом, словно разъярённая медведица, металась между прилавками — Как нужна её помощь, так её днём с огнем не сыщешь!

Пригнувшись, Маруся побежала окольными путями к матери — сквозь толпу, мимо корзин с яблоками, мимо лотков с пряностями, словно маленький зверёк, спасающийся от хищника.

Яш проводил её взглядом, и сердце его сжалось. Как может ребёнок, окружённый такой жестокостью, оставаться таким чистым, таким светлым? Как в этой маленькой душе ещё живёт вера, надежда, жажда прекрасного?

Он раскрыл книгу на следующей сказке, где говорилось о девочке, которая нашла волшебный ключ и открыла дверь в мир, где все были добры и счастливы.

«Может, — подумал он, — именно такие, как Маруся, и есть те самые ключи? Может, их души — это и есть то, ради чего стоит хранить слова, книги, память?»

Ветер зашелестел страницами, словно шептал: «Да. Именно так».

Часть 3. Возвращение

Глава 1. Ждут

Исиль и Айлу сидели у низкого окна в доме Аникай. За стеклом медленно угасал закат, окрашивая крыши домов и верхушки сосен в оттенки янтаря.

Аникай, несмотря на усилившуюся слабость, настояла на том, чтобы вместе с девушками испечь коймак. Сейчас же она дремала в углу на своей кровати, укрытая пуховым платком, а подруги тихо переговаривались, стараясь не нарушить её сон.

— Она всё ждёт, — тихо сказала Айлу, поглядывая на Аникай. — Каждый час спрашивает: «Не пришла ли весточка от Яша?»

Исиль промолчала, лишь крепче сжала в руках вышивку. Нитка дрожала в её пальцах, словно живое существо.

— Ты тоже ждёшь, — негромко добавила Айлу.

Исиль подняла глаза. В её взгляде смешались тревога и робкая надежда.

— Жду. Но не весточки. Жду его самого.

Айлу отвернулась к окну. Её пальцы машинально стали нащупывать пустой внутренний карман на груди, в котором она бережно хранила все эти годы половинку сердца из золотого самородка.

— Юнус выбрал путь хранителя, — произнесла она, и голос её дрогнул. — А я… я думала, мы будем… вместе. Он обещал. Говорил, что мы одно целое.

Исиль осторожно коснулась её руки.

— Он не мог знать, что так выйдет.

— Мог, — резко ответила Айлу, отдернув руку, но тут же сникла. — Нет, ты права. Не мог. Но всё равно… — она вздохнула. — Хранители не женятся. Их жизнь — это книги, ритуалы, молчание. Они не принадлежат себе. И не принадлежат тем, кто их любит.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Лишь треск догоравших дров в печи нарушал покой.

— А Яш? — наконец спросила Айлу, глядя прямо на подругу. — Ты веришь, что он вернётся?

Исиль медленно отложила вязание и пяльцы.

— Верю. Но боюсь, что, вернувшись, он тоже… — она запнулась, не решаясь произнести вслух то, что мучило её ночами.

— Тоже станет хранителем? — хладнокровно закончила за неё Айлу. — Да, это возможно. Аксак давно присматривается к нему.

Исиль встала, подошла к полке с травами и принялась перебирать сухие стебли, будто искала в них ответы.

— Я знаю, что он чувствует. Он любит меня. Но он слишком… слишком предан племени. Если Аксак скажет, что его долг — стать хранителем, он согласится.

Айлу грустно улыбнулась.

— Ты всё ещё надеешься, что он сделает выбор в пользу тебя?

— Да, — просто ответила Исиль. — Потому что если он станет хранителем, я потеряю его навсегда.

Айлу подошла к спящей Аникай и бережно поправила сползший платок.

— Наша абыстай говорит, что судьба не выбирает за нас. Она лишь предлагает пути. А мы решаем, куда идти.

— Но как понять, какой путь правильный? — спросила Исиль, глядя на подругу.

— По сердцу. Если оно болит, значит, ты идёшь туда, куда не должна.

Исиль опустила взгляд.

— Тогда почему моё сердце болит уже сейчас?

Айлу не ответила. Вместо этого она взяла подругу за руку и тихо сказала:

— Мы будем ждать. Вместе. И будем заботиться об Аникай. Пока еще она тоже не сказала своего последнего напутствия Яшу…

За окном совсем стемнело. Вдали, у святилища, зажглись огни — старейшины готовились к очередному ритуалу. Их тени скользили по стенам, словно молчаливые стражники, охраняющие тайны.

Аникай зашевелилась, приоткрыла невидящие глаза.

— Кызым, — прошептала она, — койтты мы?

Исиль подошла к ней, села рядом, взяла её сухую, морщинистую руку.

— Юк але, Аникай.

Аникай слабо улыбнулась, закрыла глаза, но пальцы её крепко сжали ладонь девушки.

В комнате стало совсем тихо. Лишь ветер шелестел листьями за окном, будто шептал: «Ждите. Всё ещё может измениться».

Глава 2. Venator ad verbum

К лавке Яша подошёл совершенно нетипичный персонаж. В этот поздний час на прилавке осталось несколько украшений да пара книг: «Сказка об обезьянках, которые научились людским повадкам, но так и не стали людьми» — причудливое творение фантазёра Даривана из Океании; «Сборник древних легенд Комани» с картами и описаниями на старинных языках — фолиант, переплетённый в выцветшую кожу, с позолотой, стёршейся от времени.

— Наконец-то! — выдохнул незнакомец, заворожённо глядя на обложку второй книги. Его пальцы задрожали, будто от внутреннего жара. — Нашёл, нашёл… — приговаривал он и руки его потянулись к заветному томику.

Яш мигом положил свою руку на книгу — твёрдую, спокойную, словно камень, преграждающий поток.

— Два золотых, уважаемый.

Цена, будто пощёчина, вернула незнакомца к реальности. Он оторвал взгляд от притягательной обложки, которую скрыла от него рука продавца, укутанная в рукавицу, и уставился на Яша. В его глазах читалась не просто досада — одержимость.

— Два золотых?!

— Два золотых, — спокойно повторил Яш.

— Это… возмутительно… — покупатель пытался подавить негодование, но слова застревали в горле.

Худой и высокий, с морщинистым лицом, впалыми щеками и редкой растительностью на подбородке, он выглядел как человек, годами скитавшийся в поисках чего-то неуловимого. Одет не по-местному: длинный кожаный плащ, мягкая шляпа с широкими полями — в здешних краях такую не носят. Не купец-эллин, не местный горожанин — чужак, одержимый идеей.

Яш сразу раскусил его: один из тех горе-искателей, что рыщут по свету в поисках малейшей зацепки о поселении легендарного племени Комани. Для них любая карта, любой намёк на древние знания — ценный источник данных.

— Я только взглянуть, малец, не откажешь же ты взрослому дяде посмотреть на красивые картинки, — нараспев заговорил искатель, пытаясь одурачить продавца.

— Платите — и книга ваша, — непоколебимо стоял на своём Яш. — А смотреть картинки — это не ко мне.

— Ишь каков! — воскликнул покупатель. — Со старшими как разговаривает, а? — Он оглянулся по сторонам, ища поддержки, но базарная суета поглотила его слова. Мало ли на ярмарке подобных споров, когда один просит сбить цену, а второй — выручить за товар как можно больше.

«Да это же тот самый постоялец!» — осенило Яша. Тот, что сегодня утром разбудил его спором с хозяином гостевого дома. Как только незнакомец повысил голос, Яш сразу узнал его. «Странный тип…», — ещё раз подметил он, начиная собирать остатки товара.

Но тут незнакомец вынул из кармана единственный золотой и поднёс его к глазам Яша. Поближе наклонившись к его уху, он, перегнувшись через весь прилавок, уже совершено другим тоном решил заново попробовать удачу:

— Вот всё, что у меня есть. И я готов отдать последний золотой за эту книгу. Неужели ты мне откажешь в этом? А впридачу к деньгам… я тебе открою один секрет! С его помощью ты сможешь сбывать свой товар в десятки раз выгоднее! — искатель, не двигаясь с места, нетерпеливо сверлил взглядом Яша и ждал ответа. Его несимметрично посаженные глаза были вдобавок еще и разного цвета: один — зеленый, а второй — карий. — Ну?… По рукам?

Представителям племени тат не было особого дела до увеличения прибыли, и они никогда не торговались до последней танги. В данном случае Яша пугала одержимость покупателя книгой, в которой, по существу, не было ничего особенного, кроме пересказа всем давно известных легенд и карт с ошибочным нанесением топонимов. Он поскорее хотел отвязаться от этого неприятного типа и поэтому согласился на его условия.

Незнакомец облегченно вздохнул, совершив, наконец, заветный обмен.

— Верный выбор, юноша! — горделиво расправил плечи новоявленный обладатель книги, прижимая её к груди. — Теперь вторая часть вашего вознаграждения. Секрет успеха! Мои рекомендации, кстати, ещё никому не навредили! Вот, к примеру, ваша лавка… Она совершенно не обращает на себя внимание. Ни флага, ни знака, ни герба! А ведь покупатель сперва смотрит, потом — берёт.

Яш, не проявляя особого интереса, продолжал складывать остатки товара в холщовый мешок.

— Нужно название! Вывеска! — продолжал незнакомец, размахивая рукой, будто уже видел эту самую вывеску воочию. — Надо придумать броское имя! Например… «VENATOR AD VERBUM!» — он произнёс это с таким благоговением, словно открывал священную формулу. — И написать непременно заморскими символами. Тогда и покупателей богатейших прибавится. Сразу поймут: здесь не базарная лавочка, а храм слова!

Яш замер. Незнакомые, уродливые слова больно ударили по слуху.

— Что вы сказали? — переспросил он, невольно выпрямляясь.

— «VENATOR AD VERBUM»! — торжественно повторил искатель, будто провозглашал титул. — В переводе — «Ловец слов»! Звучит, а? Благородно, таинственно, дорого!

Яш промолчал, но внутри всё сжалось. Он услышал слова из несуществующего языка. Нет, он не кичился тем, что таты от природы были полиглотами — хранителями памяти слов мира, из которых сложились все языки планеты. Он знал десятки наречий, понимал шепот древних рун и пение южных диалектов. Но эти слова… они были неправильными.

Они не выросли вместе с первыми людьми, не взошли из земли, не вызревали в устах сказителей, не ковались в горниле народной речи. Они были слеплены — да, аккуратно, расчётливо, но с холодным умом и без теплоты сердца. Они были искусственные, как стеклянный цветок, который никогда не пахнет.

«Всё, рождённое искусственным образом, не может принести добрых плодов», — вспомнилась ему поговорка бабушки Аникай.

Незнакомец, не замечая внутреннего сопротивления Яша, продолжал вдохновенно рассказывать про оформление вывески, про высокую прибыль. Он говорил быстро, рисуя словами яркие картины.

Яш всем видом показал, что разговор окончен. Торопливо перекинув завязанный мешок через плечо, протянул искателю руку:

— Спасибо за совет. Мне пора.

Покупатель, поглощённый вихрем собственных мыслей, не расслышал последних слов. Он воспринял жест прощания как знак расположения — с энтузиазмом сжал ладонь Яша и, одарив двукратным рукопожатием, просиял: