Бесплатный фрагмент - Литературный секс

ВАСИЛИЙ ЛИФИНСКИЙ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕКС

Графомания — это «секс по телефону», от которого дети у Литературы не рождаются.

В. М. Лифинский

От автора

В декабре 2023 г. на литпортале, находящемся под эгидой Российского союза писателей, я под псевдонимом опубликовал ряд своих статей (большей частью посвящённых проблемам «нашего?», в меньшей — «золотого» и «серебряного» веков русской литературы), предварительно предупредив читателей, что на портале долго не задержусь (обещание я выполнил, — тем удивительнее статистика — см. ниже).

При регистрации в личном кабинете написал (возможно, кому-то небезынтересно будет это прочитать): «Кратко о себе: я трижды женат. Первый раз женился на поэзии — разведён, второй раз на прозе — разведён, в настоящее время женат на литературной критике, но честно признаюсь, близок к разводу. Из стихотворцев безумно обожаю творчество поэта Никчёмного за то, что он не написал ни одной поэмы и ни одного четверостишья. Также я большой поклонник писателя Пустомели, не издавшего ни одной книги.

Мой «кипящей младости кумир» (А. С. Пушкин) нобелевская «лауреатка» Светлана Алексиевич, особенно мне нравится её шедевр «Меч и пламя революции» (см. Журнал «Неман» №9 за 1977 г.): «И все вещи: письменный прибор из рабочего кабинета Феликса Эдмундовича, его телефон, книги, фотографии, письма — вдруг обрели для меня глубокий человеческий смысл. Ловлю себя на мысли, что мне всё время хочется цитировать самого Дзержинского. Когда у меня вырастет сын, мы обязательно приедем на эту землю вместе, чтобы поклониться неумирающему духу того, чьё имя — Феликс Эдмундович Дзержинский — „меч и пламя“ пролетарской революции».

Этот пронзительный текст сразил наповал Нобелевский комитет, который счёл недостойными премии таких писателей, как Марк Твен, Лев Толстой, Герберт Уэллс, Теодор Драйзер, С. Моэм, М. Горький, В. Набоков, К. Паустовский, М. Пруст, К. Бальмонт, Д. Мережковский, И. Шмелев, Хорхе Луис Борхес, Г. Ибсен, Умберто Эко и др., но устоять «нобельчанам» перед непревзойдённым талантом журналиста «Сельской газеты» Алексиевич-Дзержинской (?) было выше их сил. Как тут не снять перед ними шляпу?!»

А теперь позвольте процитировать своё письмо в адрес «Службы технической поддержки», которое я отправил через экспертную систему портала Проза.ру: «Уважаемая редакция! В моём личном кабинете автора ежедневно на протяжении года в статистике отражается множество безымянных читателей одной и той же статьи (Литературный секс), хотя её давно уже никто не читает. Видимо, произошёл какой-то технический сбой. Поправьте, пожалуйста, статистику. Если нет читателей, то и статистика должна быть нулевой. Откуда берётся такое огромное количество безымянных читателей из Яндекса и Google, ежедневно посещающих мою страничку в личном кабинете? С уважением, автор Проза.ру».

Цитирую ответ, который меня несказанно удивил и озадачил (привожу его дословно, орфография и пунктуация сохранены): «Здравствуйте, уважаемый автор, Ваше обращение рассмотрено службой поддержки портала Проза.ру: Это не сбой. Неизвестные читатели — это пользователи сети интернет, не зарегистрированные на нашем сервере в качестве авторов. Если кто-то другой разместит ссылку на Ваше произведение на другом сайте, то вполне вероятно, что будут приходить и читать его множество неизвестных читателей. Возможно, кто-то из них зарегистрируется, чтобы написать Вам рецензию, и станет впоследствии автором портала. Кроме того, как неизвестные читатели отображаются роботы поисковых машин (!) 1, которые осуществляют индексацию текстов. Благодаря этому Ваши произведения появляются в поисковиках и к Вам начинают приходить в большом количестве новые читатели».

Как объяснить этот странный феномен и столь удивительную статистику? На каждую сотню читателей статьи «Литературный секс» приходится два-три читателя других моих работ, которые, на мой взгляд, интереснее и лучше написаны. Радует лишь то, что «роботы поисковых машин» интересуются только статьями о литературном сексе и не интересуются (трижды перекрестимся!!!), другими видами секса, судя по тому, что не пристают пока ещё к прохожим на улице. Надеюсь, теперь не надо объяснять, почему так «странно» названа книга? Это не столько её заглавие, сколько аллегория на древнегреческое предостережение: «Timeo Danaos et dona ferentes» — «Бойтесь роботов, секс обожающих».

А если рассуждать серьёзно, без иронии, юмора и эпатажа, то вряд ли было бы разумно называть книгу по-другому, поскольку одноимённая статья (судя по впечатляющей статистике), так популярна у большинства читателей, интересующихся Литературой, а не её подобием.

P. S. Признаюсь, первоначально я называл свою работу «Трах (или крах?) литературы», но из-за 10 пункта упомянутой выше статьи изменил заголовок, чтобы не нарушить «Закон непротиворечивости», согласно которому название и содержание текста должны соответствовать друг другу.

В. М. Лифинский

1 — прим. автора

Писательские заборы

Выражай смертными словами

бессмертные вещи.

Лукреций

Нужно усилие для всякого воздержания, но из всех таких усилий самое трудное

— это усилие воздержания языка.

Оно же и самое нужное.

Л. Н. Толстой

Чувство меры в искусстве — всё.

Анатоль Франс

Культурная жизнь России в последние десятилетия, после наложения запретов на запреты, подверглась засилью не только эротики и порнографии, не только нецензурной лексики, но и экспансии сомнительного качества фильмов, газет, книг, художественная ценность которых, в лучшем случае, вызывает одно лишь недоумение.

Даже некоторые наши известные деятели культуры не смогли в этом нахлынувшем потоке плевел отделить ценные зерна и, назовем вещи своими именами, просто растерялись. Хорошо помню выступление С. Говорухина в Государственной Думе и его негодование по поводу опубликования «Луки» И. Баркова. Хочу сразу расставить все точки над «i» и подчеркнуть, что речь пойдет не о содержании того или иного известного сочинения (понимая, что без этого не обойтись), а о целесообразности публикации спорных произведений и о внутренней цензуре в частности.

Одним из главных аргументов, который привел известный режиссёр, был довод, что до настоящего времени на протяжении сотни лет никому в голову не приходила мысль вот так, запросто, без всяких многоточий, рубануть эротическую правду-матку на страницах уважаемых изданий.

Надо отметить, что сама поэма не произвела переполоха в литературной среде (думаю, многие не только о ней слышали, но знали даже, возможно, наизусть, как автор этих строк — говорю без хвастовства и покаяния). И, разумеется, факт публикации не остался незамеченным литературоведами и простыми читателями. «Что в этой поэме запретного и эпатажного?» — удивятся противники всяких запретов и любители острых эротических блюд.

Позвольте возразить, — это не самый главный вопрос. На мой взгляд, значительно важнее решить, как далеко мы готовы пойти, продвигая «барковиану» до самых до окраин? Согласны ли мы или наше общество во всём её культурном, возрастном, этническом и религиозном многообразии читать пародию на «Точильщика» Н. П. Николева с первыми двумя буквами «Др» в заглавии, готовы ли наши дамы и девушки умиляться и восторженно приветствовать «есенинские» (?) стихи Анакреона Клубничкина, что скажут любители Лермонтова, прочитав эротическую поэму-подражание «Демон»?

А как вам покажется мастерски и филигранно переделанная под Гомера «Бл…, или Троянская война» и «трогательный» юмор в трагедии «Король Бардак Пятый»?

В своих воспоминаниях Л. Шуберт утверждал, что даже актрисы, надо думать, не из «деликатного» высшего сословия, отказывались от роли Софьи в комедии со слегка изменённым текстом «Горе от ума», считая эту роль вульгарной.

Список подобных выдающихся (без кавычек) произведений можно продолжить: «Григорий Орлов — любовник Екатерины», «Сказка о попе Вавиле, о его жене Нениле», «К старым бл…», «Пров Фомич», «Чем я мужу не жена»… Конечно, все мы понимаем, что не было бы столько эротических сцен и многоточий вместо слов и строк у Пушкина в его поэтических трудах, если бы не то огромное влияние, которое оказала на него фривольная поэзия Баркова и «оды» других «непристойных» стихотворцев.

Исследователи творчества наших классиков и самому Александру Сергеевичу приписывают ряд монументальных эротических произведений (назовем только одну балладу «Тень Баркова»). Грешили написанием «барковианы» П. С. Потемкин, В. А. Озеров, Н. П. Николев (см. выше), П. В. Шумахер (последнего «подозревают» даже в авторстве «Луки»). Но, у кого из критиков повернётся язык назвать работы этих известных литераторов похабной «заборной» поэзией и прозой?

А что происходит в литературной среде в наше время? Давайте прислушаемся к словам поэта Андрея Вознесенского: «Вспоминаю Баркова — учителя Пушкина, которого у нас считают порнографом. Но в сравнении с тем, что происходит сейчас, это идиллическая, целомудренная порнография… У нас никто не понимает, что Барков — это учитель Пушкина». На мой взгляд, если говорить только об «эротической» поэзии, то тогда стоит признать, что Александр Сергеевич так и не смог превзойти своего учителя («Лука» популярнее и, если хотите, посильнее «Гавриилиады» Пушкина).

Но многие известные литературоведы сомневаются, что поэма «Лука» принадлежит перу И. С. Баркова и написана в период с 1750 по 1768 год, то есть в период расцвета творчества И. С. Баркова вплоть до его смерти. Некоторые исследователи, такие как П. Н. Берков, К. Ф. Тарановский, не исключают, что автором «Луки» мог быть брат Пушкина — Лев Сергеевич.

Хорошо помню, с каким трудом в советское время в Питере мне удалось достать копию письма запорожских казаков на милую нам сейчас «туретчину» и рукописную копию текста «Луки». Каково же было мое удивление, когда спустя многие годы, я прочёл печатный вариант, так «прославленный» в Государственной Думе, и этот вариант «Луки» значительно отличался от варианта моих знакомых «историков» с берегов Невы. Через какое множество рук за два столетия прошла копия эротической классики, переписываемая из поколения в поколение, чтобы дойти до наших дней в столь изменённом виде? Поистине: рукописи не горят! И только всенародная любовь к Ивану Баркову и его «Луке» на протяжении стольких лет смогла сберечь удивительную поэму. Но как этого не смог разглядеть депутат Говорухин?

Из письма А. С. Пушкина П. А. Вяземскому: «Я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утончённости. Грубость и простота ему более пристали».

Вот мы подошли к одному из главных вопросов. Так запрещать или разрешать столь уважаемые тексты? «Быть или не быть», читать или не читать, печатать или не печатать? Эти вопросы в наше время также актуальны, если не больше, как и во времена Шекспира.

А где логика и трезвый расчет? Если запретить (не дай Бог — сжечь?!), тогда как узнать всё то, без чего русская культура и словесность не будет полной и многогранной? С этим, думаю, трудно поспорить любому полемисту. Для себя я давно нашел ответ, посещая наши знаменитые музеи и библиотеки. Не все экспонаты надо выставлять на всеобщее обозрение в залах, и не потому, что в них мало места. Некоторые шедевры, как кому-то не покажется это странным и противоречивым, надо держать в запасниках.

От классиков давайте перейдем к нашим современникам. Как многие из нас хотели бы, чтобы была только одна «живая вода» и только писатели и поэты, вдохновляющие людей своим замечательным творчеством на «вечное, доброе, светлое». Но, одного только «светлого» в литературе не дождутся, видимо, в будущем и наши потомки.

Можно предположить, что все «лучезарные» авторы — мечтатели, утописты и идеалисты, пытающиеся нас поселить в волшебном «Городе солнца». Но их «порыв» хотя бы понятен и, на мой взгляд, благороден. А какую цель преследуют те «творцы», составители шокирующих сенсаций «ниже пояса» или продолжатели дела несмышлёных молодых подростков и взрослых пьяных юмористов, выплёскивающих свое «вдохновение» на заборах?

Никто не спорит, что в этой народной «живописи» присутствуют, иногда, уникальные полотна (опять пишу без кавычек), и некоторым из этой пишущей братии, включая писателей, не занимать таланта. Блистательно, очень интеллигентно и с тонким юмором тема «крепких слов», на мой взгляд, изложена в рассказе Л. Соболева «Индивидуальный подход».

Чтобы быть до конца искренним и беспристрастным, необходимо сказать, что если в России соответствующие надписи на стенах и заборах, мягко говоря, воспринимаются неоднозначно, то количество противников ненормативной лексики, когда мы бываем за границей и слышим «родные крепкие выражения» из уст иностранцев, учившихся когда-то в наших вузах, значительно уменьшается.

Мало того, выскажу совсем «крамольную» мысль, что многих «руссо туристо» охватывает некая гордость за наш поистине могучий и, несомненно, интернациональный в этом качестве, язык. Вот такое раздвоение личности зависимости от нашего местопребывания. Вспомним знаменитое «Письмо к другу» (Ивану Бортнику) Владимира Высоцкого:

Проникновенье наше по планете,

Особенно заметно вдалеке:

В общественном парижском туалете

Есть надписи на русском языке!

Стоит ли всю эту правдивую «заборно-туалетную» или подобную «культуру», какая бы она выдающаяся не была, выплескивать на страницах уважаемых печатных изданий? Еще один важный парадокс: как быть с нецензурными словами и текстами, если сама цензура приказала долго жить? На нет и суда нет?

Интересна, на мой взгляд, и несомненно, справедлива точка зрения по этому вопросу, высказанная Екатериной Великой: «Бранные слова оскорбляют те уста, из которых исходят, столько же, сколько уши, в которые входят».

На одном из литпорталов, в порыве полемики и в качестве доказательства, не замечая того, что таким образом невольно «пропагандирую» и «рекламирую» то, против чего выступаю, я вбросил возмутительные и шокирующие отрывки из опубликованных произведений, которые, думаю, в конечном итоге никого не удивили.

Да и вряд ли любого читателя, ежедневно бороздящего безбрежный интернетовский океан, можно эпатировать скандальными текстами. Что делать, если написано так, как и не снилось пьяному сапожнику, если совсем «ни в какие ворота не лезет»?

Может в этом случае тексты про то, что «ниже пояса» было бы логично туда же и отправлять? Разве безобразное и отвратительное лучше или хуже похабного? Разве некоторые «произведения» без намека на эротику не бывают вульгарными? А что делать, когда тексты просто примитивные, несуразные или абсурдные?

В этой статье я попытался глазами простого читателя посмотреть на совсем крохотный кусочек огромного пласта под названием «поэзия», быстро продвигаясь от поэтического Олимпа (Барков, Пушкин…) к самому подножью, и взглянуть одним глазком на странную и не совсем понятную мне «песенную поэзию». Согласитесь, что содружество строки с нотой иногда приводит к поразительному, если не потрясающему результату. Замечательные стихи известных поэтов всегда приковывали внимание талантливых композиторов. Возможно, именно поэтому в любимых песнях тексты звучат сильнее и музыкальнее, а мелодия — поэтичнее?

А что исполняли солисты в наше перестроечное время и продолжает исполнять сейчас? Зачастую, музыка звучит значительно лучше, чем «стихи», если беспорядочный набор нелепых рифмованных слов так можно назвать. Давайте рассмотрим только «безобидный фольклор», начиная с самых простецких песенных шлягеров недавнего прошлого:

Я за фунты, за франки, за кроны ли

Не поеду потеть за бугром.

Выдавайте зарплату патронами,

Что почём — разберёмся потом!

Удивительно, но фраза «выдавайте зарплату патронами» стала крылатой, вошла в обиход и часто использовалась впоследствии другими авторами.

Следующая песня с «поэтическим» названием «Два кусо-че-ка колбаски» (радует, что не «Два ста-кан-чи-ка водочки» и не «Две таб-ле-точ-ки марафетика») произвела фурор не только среди молодежи, но и восхитила боссов ТВ, судя по тому, что на протяжении долгого времени часто гремела с телевизионных экранов:

Два ку-со-че-ка колбаски

У тебя лежали на столе…

Не менее «волшебно» звучит имя главного героя в одноимённой «песне»: «…уси-пуси-муси-муси…» Немного странноватое имя у «миленького», но, надо признать, завораживает и возбуждает («я дрожу, я вся во вкусе»). В целом — фантастика! Пять баллов по пятидебильной шкале.

…уси-пуси-муси-муси,

миленький мой,

я дрожу, я вся во вкусе,

рядом с тобой…

Или, например: «Я беременна — это временно…»

«У меня мурашки от моей Наташки…»

«Зайка моя, я твой зайчик…»

Вот ещё одна, очень популярная бесхитростная и безобидная песня-вопрос:

Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо?

Может, дам, может, дам, чё ты хошь…

Из песен также можно узнать, за что надо держаться, чтобы не упасть, например, «… твоя талия — поручни любви».

А как обстоят дела у наших классиков? Бывают ли у них «спорные» тексты? Давайте посмотрим: «Что ж ты, милая, смотришь искоса, / Низко голову наклоня?» В свое время, очень популярный певец Марк Бернес, которого авторы хотели видеть первым исполнителем «Подмосковных вечеров», из-за этих стихов наотрез отказался исполнять песню, которая к тому же ещё «слышится и не слышится».

Понятно, что этот вопрос в песне задает не требовательный подмосковный окулист, понятно, что «милая» смотрит не в замочную скважину, «низко голову наклоня», как понятно и то, что именитым (и не очень именитым) поэтам надо быть более требовательными к своему творчеству.

А теперь давайте вернемся к нашим «заборам». Никто не призывает бороться с лубком, напрочь искоренить шутовство, примитивизм, полностью запретить «валять Ваньку», приколы и рифмованное сквернословие. Но неужели трудно понять, что вульгарная халтура, как бы она не маскировалась, не приукрашивалась и не называлась, никогда не превратится в «белого лебедя», а «гадкой» уж точно останется по гроб.

Думаю, что поэта или прозаика, как и простого смертного, надо встречать по одёжке, особенно, когда он «виртуально гуляет» по страницам литературных порталов в домашних тапочках и семейных, простите, трусах, тем более, без них. Публичность подразумевает также соблюдение неких морально-этических норм и правил приличия. Почему бы им не следовать?

И ещё один «маленький» вопрос для всех поэтов. Ведь всем известно, что в России поэт больше (а не меньше), чем поэт. Почему нельзя быть просто поэтом? Настоящим русским поэтом, если не по масштабу, то хотя бы по позиции, как Николай Гумелев, который твердо и смело, со всей прямотой заявил о своем таланте: «Высокое косноязычье / Тебе даруется, поэт».

Всего пять слов, а как много сказано…

Но, немало ещё в нашей поэзии и прозе таких авторов, о которых русский историк В. О. Ключевский говорил: «Есть люди, которые умеют говорить, но не умеют ничего сказать. Это ветряные мельницы, которые вечно машут крыльями, но никогда не летают».

Интернет бесцеремонно ворвался в каждый дом, поколебал в нас прежнее уважение к книгам и нагло исковеркал расписание «свободного» времени теперь уже бывшего книголюба. Столь противоречивого явления в нашей жизни ещё не было. Какими только эпитетами не награждают «липкую» паутину, называя её то «всемирной помойкой», то «самым гениальным изобретением человечества».

Как бы многое не давал нам интернет, но и многое он отнял из нашего прошлого и настоящего, хотя, по большому счёту, все мы прекрасно понимаем, что любое изобретение от бумеранга до интернета нейтрально по своей сути. Всё зависит от того, в какие руки и головы попадают результаты последних достижений науки.

И, тем не менее, нам есть, чему поучится у давно ушедших классиков, особенно, бережному отношению к русскому языку. Знаменитой цитатой М. В. Ломоносова открывается наша «Российская грамматика»: «Карл V, римский император, говаривал, что испанским языком с Богом, французским с друзьями, немецким с неприятелями, итальянским с женским полом говорить прилично.

Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нём великолепие испанскаго, живость французскаго, крепость немецкаго, нежность итальянскаго, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческаго и латинскаго языка. Тупа оратория, косноязычна поэзия, неосновательна философия, неприятна история, сомнительна юриспруденция без грамматики».

К. Паустовский два века спустя пишет: «Нет таких звуков, красок, образов мыслей — сложных и простых, для которых не нашлось бы в нашем языке точного выражения».

Открывать или не открывать ящик Пандоры — каждый решает сам, но открывший его, не сможет больше закрыть, как бы он не старался. Если раньше мы что-то искали в книжных магазинах месяцами или годами, то сейчас на это уходят минуты. Но, при этом одновременно хлынул такой поток ядовитой «мертвой воды» и заборно-туалетной «культуры», что литературное «ЖКХ» (Журнально- Книжное-Хозяйство) не успевает отправлять эти потоки в «очистные», да простят меня высокие начальники, редакторские сооружения.

Не верите? Попробуйте опубликовать свое совершенно невинное, пусть и несколько «капризное детище» в некоторых СМИ без предварительной цензуры! «Какая цензура? Просто в наш журнал мы никого не пускаем в грязной обуви. Возможно, где-то цензура и есть у кого-то, а в нашем журнале — предварительный просмотр!»

Как на столь острую тему не попытаться сказать несколько слов и поразмышлять о цензуре? Не о той цензуре, о которой рассуждают и спорят, начиная с пятого века нашей эры, когда католическая церковь, возглавляемая папой римским Геласием I, запретила целый ряд книг. Не о предварительной цензуре в России, созданной по указу Петра I от 1720 года. Не о цензуре 1884 г., когда впервые в России цензоры провели «чистку» библиотек, и если считали книгу и её содержание недопустимым, рукопись сжигали. Не о цензуре в наше время, а о цензуре, которая всегда с автором, — о внутренней цензуре или самоцензуре.

В недалеком прошлом Общественная палата РФ подняла проблему свободы слова в СМИ и объявила о разработке в нашей стране хартии журналистов. Было провозглашено, что некий свод морально-этических норм поведения журналиста должен стать элементом самоцензуры.

От себя лишь добавлю, что писать Хартии (как и всё на букву «Х») у нас в стране умеют, а вот с соблюдением морально-этических норм не просто проблема, а самая настоящая катастрофа. Понимаю, что вопрос о цензуре не только политический, философский, но и морально-нравственный, идеологический, религиозный. Не берусь на столь сложный вопрос отвечать, так как не являюсь экспертом в данной области, но и молчать не имею права. Молчание и равнодушие в то время, когда надо говорить или кричать, приводит к непоправимым бедам и трагедиям. Не сомневаюсь, что внутренняя цензура должна быть у каждого, кто взял в руки мел, уголек, краски, клавиатуру, ноты, микрофон, ручку… Но, признаюсь, у меня нет уверенности в том, что «самоцензор» будет беспристрастным, неподкупным и справедливым судьей, что он не пойдет на поводу у автора, то есть у самого себя. А что делать, если автор и «самоцензор», прошу прощение, два сапога пара или того хуже, когда автор (он) и цензура (она) — «одна сатана»?

Авторам музыкальных и литературных произведений, а также их почитателям позвольте задать всего два вопроса, один из которых несколько лет назад прозвучал (как и ответ на него) в статье «Самоцензура» («Neue Zurcher Zeitung»):

«В берлинском оперном театре Deutsche Oper из репертуара была исключена одна из «постановок». Зрители не смогут больше увидеть оперу Моцарта «Идоменей», рассказывающую о силе богов и человеческой любви… Предполагаемым камнем преткновения стал очень «смелый» режиссерский ход в эпилоге: по замыслу постановщика, Идоменей, царь Крита, выносит на сцену отрубленные головы Иисуса, Будды и Мухаммеда.

Это заявление директора знаменитого берлинского музыкального театра «Дойче Опер» Кирстен Хармс взбудоражило всю общественность в Германии. Деятели искусства, интеллигенция, а также многие политики расценили решение Хармс как унизительное, и называют её поступок даже сумасшествием. И они по-своему правы. Поскольку… нет ничего важнее, чем свобода искусства».

А где здесь искусство? С чего это вдруг немцы решили, что гильотинирование (или отравление «Циклоном Б»? ) пророков имеет какое-то отношение к свободе творчества, а не к ностальгии немецких бюргеров по недавнему прошлому нацистской Германии?

Не больно ли то общество, в котором публично сжигают Коран, рисуют карикатуры на пророка Мухаммеда, но при этом басня «Моя борьба» известного немецкого «прозаика» спокойно лежит на книжных полках супермаркетов и дожидается своего очередного почитателя?

Таланты и главВреды

Если ваши произведения переживут вас

на сто лет, вы — талантливый автор,

если на тысячу, вы — гений.

В. М. Лифинский

Издательство, кабинет главвреда (все главреды по должности обязаны быть главвредами):

— Анечка, зачем вы опять мне это несёте, я же сказал, чтобы вы всю корреспонденцию, не читая, выбросили в корзину. А почему вы плачете?

— Леонид Петрович, я так и сделала, но верхний листок непроизвольно стала читать… и не могла остановиться. Очень талантливо написано, как новеллы у Проспера Мериме. Я даже не знаю, с чем это мне можно сравнить. По пронзительности и восприятию напоминает одновременно и «Нежность» Анри Барбюса, и письма из «P. S. Я люблю тебя» Сесилии Ахерн, и «Гранатовый браслет» Куприна. Я так увлеклась, что и не заметила, когда у меня появились слёзы на щеках…

— Ладно, Анечка, оставляйте, я посмотрю.

— А вы, Николай, что это за стопку подбородком поддерживаете?

— Это столько у нас, Леонид Петрович, за праздники накопилось.

— И что же там? Есть ли какая-то художественная, культурная, историческая или иная ценность?

— Ну что вы, Леонид Петрович, когда же это она была? Слава богу, что в текстах нет материала, подпадающего под запреты и ограничения действующего законодательства. Но ценность в этих «трудах» всё же есть: все без исключения авторы готовы оплатить издательские работы. Будете смотреть?

— Я уже и так смотрю. Мне столько всего накидали из бухгалтерии, что голова кругом. Я не про свет с водой и аренду, тут и так всё взлетело «мама, не горюй», но вот это… уму непостижимо, как подорожала немелованная и мелованная бумага, картон, краска для печати, оборудование для производства и отделки бумаги, переплетные машины, оборудование для флексографии, офсетной, высокой и глубокой печати…

Как здесь не сказать огромное спасибо графоманам за то, что издательство до сих пор работает и третье десятилетие держится на плаву. Ты что стоишь?! Ну-ка мигом неси все «шедевры» в типографию, раз первым прибегаешь за зарплатой.

Мама-мия (Италия и талия)

Я достаю из широких штанин, чтобы все видели, я — гражданин, а не какая-то гражданка…

Мандато Паспорто,

итальянский поэт

Закоренелому бабнику, почётному ветерану ожесточённых постельных войн, контуженному на юбочном фронте, ничто не ласкает так слух за границей, как слово donna, frau, pani, femme, woman. Красота внутреннего мира женщин без внешней грации изящных поз и жестов может только нравиться, но не пленять душу «руссо туристо». Но кто же из наших мужчин едет в заморские страны только для созерцания духовной женской красоты?

Возьмем, например, красавиц Италии. Как тут с ума не сойти от бесподобной Моники Белуччи? Какие бедра, грудь и талия! И-талия! Нет, вы совсем не поняли, вслушайтесь: И-талия! Исколесив пол-Европы, скажу без колебаний, что самые красивые иностранки — это те, которые не боятся пьяных русских. И одни из наиболее бесстрашных — апеннинские девушки. Разве можно, зная это, не любить Италию?

Вспомним наших великих классиков… «Италия — роскошная страна! / По ней душа и стонет, и тоскует. / Она вся рай, вся радости полна, / И в ней любовь роскошная веснует. / <…> Земля любви и море чарований! / Блистательный мирской пустыни сад!» (Н. В. Гоголь).

Или вот ещё (цитирую по памяти, — могу и ошибиться): «Какой же русский не любит быстрых итальянок. Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: „чёрт побери всё!“ — его ли душе не любить итальянок? Их ли не любить, когда в них слышится что-то восторженно-чудное?»

Именитый критик вторит ему с не меньшим восторгом (прошу извинить меня, если память подвела): «Любите ли вы итальянок так, как я люблю их, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить итальянок больше всего на свете, кроме блага и истины? <…> Но возможно ли описать всё очарования итальянок, всю их магическую силу над душою человеческою?»

Рейс через Рим авиакомпании Alitalia, продолжительностью в пол-литра, и вы в Венеции. Итальянцами нельзя не восторгаться. Как они замечательно, утонченно, с неприкрытой радостью и нежностью в голосе переводят на свой музыкальный язык любимое русское восклицание «твою мать»! Сколько высшего пилотажа, заразительного азарта и неподдельного восхищения в их «мама-мия»?!

Венеция! Вы посмотрите на эти замечательные каналы! Мама-мия! Как много красивых женщин ходит по их берегам! И каким надо быть идиотом, чтобы вместо прекрасных венецианских девушек искать каких-то крашенных гандольеров!

Ребята, плюньте на этих гребцов, они все как один непьющие. Это вам не наши «гандольерки», воспетые советскими зодчими. Сколько их, бедных, одиноко стоящих с веслом на постаментах, тоскует до сих пор в парках и стадионах России?!

Вы только взгляните на туристическую карту Венеции. Мама-мия! Какое созвездие баров и ресторанов! Кто из нас не любит элитарный отдых с вином и женщинами? Главное — не надорвитесь, часто опрокидывая рюмку, берегите свое здоровье, иначе больными много водки не выпьете!

Мужики, не теряя времени, идите скорее в бар неподалеку от площади Сан-Марко. Там всегда музыка и людно, только помните, что пьяному русскому знания иностранного языка лишь мешают и, главное, совершенно ни к чему.

Не понимаю, почему иностранцы наш родной и великий осилить не могут, хотя орут на каждом шагу, что русские весь мир заполонили? Венеция, тоже мне Европа называется! Что мешает гостеприимным макаронникам выучить наш могучий язык, пусть и не в совершенстве? А мы и без их итальянского прекрасно умеем жестами разговаривать. Вот ты, у барной стойки, да — ты, выпить хочешь? Почему бы мне, галантному русскому кавальеро, не предложить полупьяной итальянке помечтать со мной на великолепной, как изящная гондола, венецианской кровати?! Для чего тогда мы в России, как проклятые, целый год сутками вкалываем?

Кто лучше? Блондинки или брюнетки? Тоже мне нашли загадку! При закрытых шторах и открытой бутылке, когда море по колено (и не только море), все девушки лучше. Женщины, как известно, делятся на две категории — на дам и на не дам! Кто из них быстрее «дама», та и самая красивая. Бери всегда ту, которая ближе к тебе стоит. До дальней, если сильно штормит, можешь и не дойти. Итальянский бар — это вам не Гнесинка и не собор Святого Марка!

Как, как тебя звать? Говори громче, а то долбанная музыка грохочет так, что стены и крышу качает. Музыку наши Иваны заказали? Да мы Иванами давно уже никого не зовем. А ты сама откуда? Шведка из Швеции? Мама-мия! Удивительное сочетание. А где же твой «шведский стол» и «шведская семья»? Да ладно, я шучу. А откуда ты русский так хорошо знаешь?

Говоришь, часто в городе на Неве бываешь? А тут что делаешь? Отдыхаешь? Да кто же так отдыхает? Пошли ко мне! В моем номере всё для отдыха есть, одной только выпивки на неделю хватит. Не пьешь? Не переживай, научу!

Кто из нас, мужики, не знает, что самый короткий путь к сердцу женщины лежит через градусы? Как известно, лучше водки хуже нет! Вот только жаль, что пути водки неисповедимы и нам не дано предугадать куда она, родимая, нас занесёт. Что говоришь? Потанцевать пришла? Мама-мия! Да, на моей двуспалке хоть вдесятером танцуй и спортивной эквилибристикой занимайся!

До сих пор не понимаю, почему за бугром принято считать, что горячая женщина гораздо лучше холодной водки? Какой дурак придумал две святыни сравнивать?!

Ты, что?! Американских фильмов насмотрелась? Зачем меня в коридоре раздеваешь? Давай хоть до холодильника подождем. Ты смотри, даже морозилка нипочём! Это сколько же в ней градусов? Что значит «нэй» (нет)? Тут и ста грамм не будет. Не ставь на стол, а то обижусь! Да пойми ты, наконец, что у русских нет ничего страшнее этой обиды! Что значит «не пьешь»? Вот только не надо нас, маленьких, дурить!

Ни хрена себе! Это что же за наколка у тебя на левой груди? Сдается мне, что этот анфас я уже где-то видел. Говоришь, раньше дурой была? Портрет Ди Каприо? Когда? Двенадцать лет назад! Теперь понятно, почему у него морда так сильно вытянулась. Лучше б сделала тату, сама знаешь чего. С годами глаз бы только радовался!

Ты, похоже, такая же любительница «портретов», как наши зеки: «…а на левой груди профиль Сталина, а на правой — Маринка анфас». Кто такие зеки? А это такие туристы, которые путешествуют по родной стране за счет государства.

Это что за иероглифы у тебя на спине и заднице? Японские? Мама-Мия! А почему так сильно на китайские смахивают? Поговорки «Страны Восходящего Солнца»? Как переводятся? «Хорошей мастерице любой инструмент хорош». Сильно сказано! «Спешащий краб в свою нору не попадет». Не слышал. Мудро, что тут еще скажешь!

А это что за цветная змейка обвивает правую ногу по самое никуда? Что значит, присмотрись? Мужские имена? Anders, Peter, Lars, Thomas, Karl, Mikael, Erik, Johan, Коля, Axel… Мама-Мия! Сто тридцать семь наколок! Ну, вы скандинавки, «даёте»! А что моих соотечественников так мало? Редко в Питере бываешь, а хотелось бы чаще. Что чаще? Сколько, сколько? Мама-мия! Да ты точно не лентяйка! Теперь ясно, для чего ты столько свободного места на левой ноге приберегла.

Где так лихо научилась мужиков уламывать? Самоучка? Вот это у тебя талант! Прямо шведская Марья-Искусница! Почему, объясни тогда, везде русских, а не шведок боятся? Больше вас пьем? С чего ты взяла? Да я тебе больше наливаю, чем себе, вот посмотри! И запомни, русский недостаточно пьян, если может лежать, не держась за пол! Почему ругаюсь? Так ведь русская речь без мата, что шведский стол без салата!

Путешествуя по «городам и весям», я сделал для себя удивительное открытие: «От томатного сока, выпитого накануне, голова утром болит меньше, чем от водки!» Сказочные былинные богатыри всегда побеждали Змея Горыныча, но ни одному из них так и не удалось одолеть «зелёного змия»! Зная это, я без тормозов не пью, чтобы не страдать «асфальтной болезнью» и не «ходить по земле лёжа, как змий».

Почему большинству немок и скандинавок не нравится наш русский юмор? В Дрездене как-то в разговоре со знакомой немецкой студенткой я похвалил Польшу, так она сразу обиделась. Я, смеясь, всего лишь сказал ей, что мне полячки больше нравятся! В Польше, говорю ей, всё по-честному, — у кого больше, тот и пан! Стоит только русскому приехать в Варшаву, снять штаны на центральной площади, как все полячки начинают мило щебетать: «О, к нам пан приехал!»

В жизни путника, поверьте, нет ничего страшнее, чем отсутствие чувства юмора у симпатичной иностранки, как, например, у «моей» шведки.

— Что, говоришь, пора нам мосты разводить? Мама-мия! Поэтично про ноги сказала! Недаром французы говорят, что красивые женские ножки перевернули не одну страницу истории. Признаюсь, и мне поэзия не чужда, взять хотя бы творчество Баркова и его бессмертного Луку — русского пьющего Гамлета, подло убитого во время постельной дуэли Луки с купчихой.

А ведь Иван Семёнович всех предупреждал: «От чрезмерной страсти / Возможны горе и напасти». Так что, путешествуя за границей, не грех было бы нашим «руссо туристо» помнить про «облико морале».

Покидая гостеприимную Италию и «свою» шведку, я не испытывал особой грусти. Любая заграница, какая бы она прекрасная ни была, для русского человека — чужбина, пусть и привлекательная.

Как удивительно точно об этом сказал Ф. Достоевский:

«Родина свята для русского сердца, потому что Родина для него высшая и последняя правда… Но если тот же англичанин или швейцарец скажет, что можно жить, вовсе не любя родину, тут же заслужит навечное презрение к себе русского человека. Но ежели русский скажет ему, что он не любит свою родину, — не верьте ему: он не русский».

Наши классики знали толк в «далеких заграницах», некоторые из них находились там годами, но без России себя не мыслили, как, например, И. С. Тургенев: «Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без неё не может обойтись. Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без неё обходится!»

С похмелья мысли нередко набекрень и не к месту. Как говорят в таких случаях: «Никогда такого в голову не приходило, и вот — опять». Видимо, поэтому в самолёте, думая о Венеции, мне вдруг почему-то вспомнились иронические стихи «Прощание с Петербургом» Аполлона Григорьева: «Прощай, холодный и бесстрастный / Великолепный град рабов, / Казарм, борделей и дворцов / С твоей претензией — с Европой».

Люблю путешествовать. Вот только жена своим ехидством достает: «Ты за границей — спрашивает, — из гостиницы когда-нибудь выходишь? Что это у тебя за дурацкая привычка каждый раз один и тот же натюрморт из своей красной рожи и пустых бутылок фотографировать?»

Наградил же меня Бог женой, ничего в жизни не видевшей, кроме своей любимой кухни! И ещё учит, что мне в Европе делать! Ей никогда не понять, что все памятники и музеи одинаковы, а все девушки разные.

Посмотрите на безумно очаровательные женские изгибы — мама-мия! — и вы поймете, что некрасивых женщин не бывает, если вы, разумеется, разбираетесь в абстрактном искусстве и женской красоте.

Графомания не порок, а болезнь

«В начале было слово», а не лопата, поэтому графоманов в 1000 раз больше землекопов.

В. М. Лифинский

Графоман — это Сизиф, поэт Гаврила и бравый солдат Швейк в одном лице.

В. М. Лифинский

Как известно, лучшее средство с похмелья — не пить накануне! Это знает каждый, но не каждый этому следует. Почему? Да потому что похмелье — первая стадия алкоголизма, поэтому алкоголики и похмеляются (выжимают сок из бутыли водки).

Похмелье или «синдром второго дня» бывает только у алкоголиков. У здорового человека если голова и болит утром после «вчерашнего», то это ещё не болезнь, а всего лишь постинтоксикационное состояние, схожее с похмельем, после которого от выпитого поутру спиртного здоровье у него не «поправляется», а лишь ухудшается, в отличие от алкоголиков.

К чему этот ликбез? А без него трудно будет понять, почему графоманов надо жалеть, а не критиковать и не смеяться над ними, поскольку это такие же больные люди, как и алкоголики.

Не верите? Вот доказательства: любой нарколог, как и каждый мудрый редактор, вам подтвердит, что признаков алкоголизма и графомании много, но только пять из них обязательно присутствуют у каждого, подчёркиваю, у каждого алкоголика и графомана. Давайте разберём все эти признаки по порядку.

Первый признак — патологическое влечение (тяга) к алкоголю. Точно такая же безудержная тяга к писательству есть и у каждого графомана. Мне возразят, что графоман под шквалом критики может закинуть свою прозу или стихи куда подальше. Верно! Но это уже будет не графоман, а нормальный здоровый человек, который понял, что «заблудился», и начнёт рисовать или сочинять музыку, если он действительно творческая личность. Или возьмёт лопату и станет, может быть, похожим на Мичурина, который никак не хуже Чехова или Айвазовского творил и сочинял.

Рискну предположить, что самым «известным» в мире графоманом и автором, на мой взгляд, слабеньких стишков, судя по неудачному переводу, был стяжатель «лавров» (А. С. Пушкин, 1819) Герострат, который в 356 г. до н. э. сжёг храм Артемиды, считавшийся одним из семи чудес света. Об этом в главе «О желании славы» пишет римский критик I в. н. э. Валерий Максим (см. Достопамятные деяния и изречения, рус. пер.: СПб., 1772. — С. 398).

Второй признак — потеря контроля над количеством выпитого. Как говорила одна знаменитость, — «Я пьянею от одной рюмки, вот только не помню от 15-й или 17-й». А теперь пусть кто-нибудь назовёт хотя бы одного графомана, который бы написал всего лишь пару рассказов или стихов, и на этом остановился. Бездарь может вымучить одну поэму, но при этом он так и останется бездарем. А графоману мало быть тусклым, ему хочется светиться на людях, как светится солнце днём или маяк ночью, ведь жизнь коротка, а ему надо успеть наварганить на многотомник, чтобы сравняться хотя бы в этом с классиками. Конечно, большинство графоманов помельче, и они не ставят перед собой столь грандиозную задачу, но от этого не перестают быть графоманами, пусть и миниатюрными (статистику и градацию графоманов, если есть желание, можете посмотреть в моей статье «О графоманах на Проза.ру»).

Третий признак (пожалуй, самый главный), — утрата защитного рвотного рефлекса. Позвольте мне на минутку перевоплотиться в писателя В. В. Ерофеева (его жизнеописание было отмечено самой крупной российской литературной премией), и от его имени дать вам совет (далее перечисленные «напитки» воспринимайте как пародию на «прозу» графомана). Если вас не рвёт после перепоя, особенно если употребили в большом количестве тройной одеколон или Бориса Фёдоровича (клей БФ на спирту), не говоря уж о Полине Ивановне (политура — рекомендую её попробовать, Венечке она бы очень понравилась), то срочно бежите кодироваться! Отсутствие рвотного рефлекса — это самый надёжный признак алкоголизма! А теперь скажите, пожалуйста, можете ли вы в самом страшном сне представить, что графомана тошнит от его «шедевров»? То-то! Да как же его будет тошнить, если он убеждён, что кругом сидят одни тупые безграмотные издатели и больные на голову критики, ничего не понимающие в «настоящей» литературе, и не способные по достоинству оценить всё величие пусть и не его писанины, то хотя бы могучую даровитость автора, если даже на лбу у него «дар» выступает, когда он пыхтит и «творит вечное».

Четвёртый признак — увеличение толерантности (выносливости к спиртному и писательству). Тут всё просто: «Пью больше других и не пьянею» — это признак 2-й стадии алкоголизма. Если вы раньше пьянели от 200 граммов коньяка, то сейчас вам надо выпить пол-литра, чтобы войти в своё комфортное состояние. Как понять пьяны вы или нет? Если вы способны лежать, не держась за пол, вы ещё не пьяны по-настоящему. Вам также, полагаю, полезно будет знать, что алкоголика губит как выпивка, так и её отсутствие. То же самое смело можно сказать и о графомане. Чем больше он пишет, тем выше у него толерантность (выносливость к «творчеству»), а значит тем больше он способен написать. И здесь от человека уже ничего не зависит, так как он серьёзно болен и нуждается в лечении.

Если графоман и вовсе не будет «шедеврить», то у него, не исключено, появятся проблемы с психикой (см. P. S. в конце статьи), и своё признание он получит на больничной койке от пациентов, которые будут его «величать» или Достоевским, или Есениным.

Принято считать, что водка — волшебная жидкость, которая превращает чёрную тоску в белую горячку, а графомания — волшебная палочка, которая ваши «произведения» превращает в коммунальные платёжки, поскольку в силу ч. 5 ст. 30 ЖК РФ собственник обязан оплачивать услуги по обращению с ТКО, даже если он и не выбрасывает свои «поэмы» в мусорный контейнер, но при этом «поэт» всё равно обязан платить за вывоз мусора (ч. 11 ст. 155 ЖК РФ).

Толерантность — особая гордость большинства графоманов. Много писать и при этом не уставать писать — это не показатель крепости здоровья графомана, а признак 2-й стадии прогрессирующей графомании.

Пятый признак — систематическое потребление алкоголя. От этого как очень просто, так и крайне сложно избавиться. Почему? А всё дело в воли пациента, которая заставляет его побеждать, когда рассудок говорит ему, что он повержен и ему не выйти из заколдованного круга… Убеждён, что каждый знаком с творчеством Есенина, но вряд ли кто-либо из знатоков перечислит все клиники, в которых поэт лечился от алкоголизма. Кстати, В. Шукшин гордился тем, что его исцелял доктор-старичок, который когда-то врачевал С. Есенина. А вот В. Высоцкий (с его- то умом), всё пытался найти такого врача, который бы вылечил его так, чтобы он мог «пить как все». Совершенно абсурдная затея, если у человека нет железной воли! Да и откуда ей взяться у алкоголиков?

Графомания и алкоголизм неизлечимы, и с этим ничего не поделаешь. Даже если вы не пьёте последние 20 лет, вы всего лишь для врачей непьющий алкоголик. То же самоё можно сказать и о графоманах. Если они много лет ничего не пишут, то от этого не станут талантливее и здоровее. А если опять сорвутся, то забарабанят по клавишам с такой скоростью, с которой алкоголику и не снилось наливать.

Подведём итоги. Есть ли желающие аргументировано опровергнуть все пять пунктов моего «больного» воображения? Почему «больного»? Да потому что я убеждён, что тихий (подчёркиваю, тихий), алкоголик безобиднее тихого графомана. Посудите сами, сидит какой-нибудь внучок при плотно закрытых занавесках с флягой дедушкиного самогона и банкой бабушкиного рассола, и тихо попивает свой «эликсир молодости». Ни бабка Пелагея, ни дед Онуфрий, ни соседка Фёкла, ни кот Артём его не видят так хорошо, что даже глаза радуются. А что делают тихие графоманы (я про агрессивных и буйных молчу!)? Да по-тихому пакостят так, что по всему литературному полю стоят их огромные стога бумажной и электронной «соломы», которые ни один читатель в здравом уме не станет раскидывать, чтобы найти иголку нового Брюсова или булавку знаменитой Друниной. При этом сами графоманы почему-то желают лечиться у лучших врачей, и не хотят идти к лекарям-графоманам (шарлатану дяде Пете и повитухе тёте Клаве).

Но не всё так плохо в доме Облонских, хотя жена и знает, что муж-алкоголик был в связи с француженкою-графоманкой. Одно радует жену, что ни графомания, ни алкоголизм не заразны, и не передаются ни воздушно-капельным, ни странично-книжным путём. И эта её «радость» также роднит графоманов и алкоголиков.

Как тут не вспомнить древнегреческого исполнителя застольных песен и частушек Анакреонта (род. ок. 570 г. до нашей эры), который «сплагиатил», я в этом убеждён, у русских поэтов (видимо, у Ивана Баркова — учителя А. С. Пушкина), бессмертные строки и переделал их в свой злобный пасквиль с целью опорочить светлое имя бабки Степаниды:

Пишет вошь, пишет гнида,

Пишет бабка Степанида,

Пишет северный олень,

Пишут все, кому не лень!

Вот такое биполярное расстройство и раздвоение личности. С одной стороны, грех не жалеть больных графоманией людей, а с другой стороны, — ещё больший грех не видеть тот вред, который графоманы наносят молодым людям с неокрепшей головой и некоторым взрослым дядям, потерявшим здравомыслие.

Могу и ошибиться, но сдаётся мне, что алкоголизм от графомании отличается (?), скорее всего, лишь термином, что не так уж и важно, но мало чем отличается по сути, что важно. Разница лишь в том, что одни больные потребляют материальную пищу (алкоголь), а другие питаются духовной пищей (писательством), поэтому первые — алкоголики, а вторые — писаголики, что звучит непоэтично, поэтому переименуем их в писяголики, что звучит гораздо приличнее, чем член, например, Союза писателей, хотя по рангу первые до вторых также далеки, как графоманка-трудоголичка С. Алексиевич далека до Нобелевской премии.

Мне бы не хотелось обрывать свою песню на этой траурной ноте. Убеждён, что даже неизлечимые болезни — лечатся (вот такой парадокс, противоречащий здравому смыслу!), так что «не падайте духом, поручик Голицын». Если вы сильный и целеустремленный человек, занятый делом, со своими твёрдыми убеждениями и нравственной позицией, упорный, настойчивый, и если лично у вас появилось осознание своей болезни (графомании или алкоголизма), а выпивка и оголтелое «марание бумаги» не является для вас единственным смыслом жизни, то у вас очень высокие шансы научиться пить «как все» и писать «лучше многих» или, по крайней мере, лучше любого графомана и «незрелого» прозаика.

P. S. Представьте такую ситуацию. Сидят в зале серьёзные люди, на трибуну выходит профессор, и ничего не объясняя, начинает читать стихи. Несколько десятков голов стали тут же крутиться и недоумённо переглядываться. Сосед справа спрашивает: «Неопубликованный Есенин?»

Отвечаю ему, что это стихи, несомненно, есенинские, вот только я их раньше никогда не слышал. Когда профессор после пяти или шести продекларированных им стихотворений насладился реакцией зала, объявил, что это стихи пациента психиатрической клиники. Мысленно я поймал себя на том, что я и сам не против был бы так сойти с ума, но тут же понял, что уже сошёл с ума, если думаю, что в России могут быть два Есенина. С тех пор я точно знаю, что и среди графоманов встречаются гениальные поэты, пусть и сумасшедшие.

2025

Пушкин о Есенине и Маяковском

В России талантов много, есть среди них и великие, а гении только Пушкин,

Лермонтов и Достоевский.

В. М. Лифинский

«Пути Господни неисповедимы» —

изумился, крестясь, Дзержинский,

встретив Ленина и Сталина в Раю.

В. М. Лифинский

Оговорюсь сразу, не спешите возмущаться и отметать всё влёт. Уверяю вас, что здесь, как и в священных текстах, написана истинная правда, которую каждый Фома, если такой апостол неверия найдётся среди вас, может легко проверить на свой сороковой день (или на тридцать седьмой после отпевания).

В позапрошлом году мой школьный товарищ, а ныне митрополит Онежский и Санкт-Ленинградский Онуфрий, попросил меня, признанного в оккультных кругах и среди питерских богемных «поэто-писателей» знатока потустороннего мира и загробной жизни, выступить перед послушниками Северо-Архангельской духовной семинарии с лекцией о величайших грешниках в среде знаменитых русских поэтов, а также рассказать будущим святым отцам о реакции на эти смертные грехи других, не менее известных коллег по литературному цеху.

Честно говоря, мне, православному атеисту, странно было слышать эту просьбу, но не скрою, она показалась мне оригинальной, интересной и увлекательной, поэтому я сразу согласился. Так как более тяжкого греха, чем самоубийство (а точнее, убийство человека), — нет, то я решил на примере убийства Есенина Есениным и Маяковского Маяковским, объяснить, почему Пушкин отказался с ними встречаться, сколько бы они не просили его об этом, бросая записки через ограду Рая.

Необходимо отметить, что Господь, памятуя о заслугах Есенина и Маяковского перед Россией, которую Всевышний особо оберегает, простил им все грехи, кроме последнего, поэтому не отправил их в Ад, но и в Рай не пустил, так что бродит по Вселенной эта троица (Господь не стал разлучать Сергея Есенина и Бениславскую), только изредка перебрасываясь приветствиями с мимо пролетающими парами — Цветаевой с Фадеевым и Друниной со Шпаликовым.

Всех литераторов-самоубийц, любящих Россию и всё русское, Всевышний никогда не отправляет в Ад. По этой причине обогативших русскую литературу и любящих русский самогон Фадеева и русскую водку Шпаликова, Творец определил в небесные бомжи, не поселив их ни в Ад, ни в Рай, как и Юлию Друнину, которая во время войны защищала Родину на фронте, и Марину Цветаеву, которая даже в Париже («прекрасном для русских и проклятом для парижан» — прим. автора), испытывала острую ностальгию по духовному божественному свету России («Россия моя, Россия, зачем так ярко горишь?»).

Все, кому довелось в Раю встретиться и поговорить с Пушкиным, в один голос утверждали, что гениального поэта больше всего возмущала версия убийства Есенина большевиками.

Зачем им убивать его? — вопрошал Пушкин, — если Есенин сам себя провозгласил большевиком и кричал об этом на всю Россию: «Небо — как колокол, / Месяц — язык, / Мать моя — родина, / Я — большевик». Не моргнув глазом — взволнованно говорил Александр Сергеевич, — большевики всю царскую семью расстреляли, включая детей! Целыми пароходами высылали за границу писателей, философов, музыкантов… С чего бы это им нянчиться с Есениным и зачем им инсценировать его самоубийство, если большевики, что не трудно предположить, могли бы запросто распять Христа, вздумай Он воскреснуть и прийти в Россию, чтобы осудить революцию?! — бушевал Пушкин.

Также его раздражали нелепые домыслы о каком-то загадочном друге в прощальных строках Есенина («До свиданья, друг мой, до свиданья»). Какой Ганин, какой Эрлих? — негодовал Пушкин, — у Есенина был один единственный друг — это все мы и каждый из нас в отдельности. Как надо не знать Есенина, не понимать его творчество, чтобы нести такую несусветную галиматью про какого-то друга с фамилией. Пушкин так был расстроен этим, что потерял свою любимую кружку, поэтому и предложил Гагарину: «Выпьем с горя; где же кружка? / Сердцу будет веселей».

А. С. Пушкин и Юрий Гагарин познакомились, а затем и подружились, на творческом вечере поэта. Александра Сергеевича очень позабавили неумелые строки Гагарина про космос: «Лечу над Русью вековой / И вижу ангелов, летящих подо мной. / Куда летите? — спрашиваю их. / — Россию защищать от бед лихих». Американский журналист Джон Рид, очевидец тех событий, в журнале «Райская поэзия» в своей сенсационной статье «Десять стихов, которые потрясли Эдем», так описал тот творческий вечер Пушкина: «Куда ни гляну — влево, вправо, / Со всех сторон гремело „браво“! / „Ура!“ кричали только Ленин, Сталин, / Да первый космонавт Гагарин».

В то же время, А. С. Пушкин крайне негативно относился к молве, которую в загробном мире распространяли злые языки (увы, есть в Раю и такие), что Есенин якобы «заблудился в трёх соснах»: Айседоре Дункан, Августе Миклашевской и Галине Бениславской.

Те же злые языки утверждали, что Дункан — американская Мата Хари, приехавшая в Россию, чтобы исполнить танец под гимн Интернационала, тем самым обаять Ленина и попытаться с его помощью отсрочить образование СССР, из чего можно сделать вывод, что Дункан являлась секретным агентом США.

В пользу этого говорит и тот факт, что Дункан была первой американкой, которая применила в России антироссийские санкции и ввела их против Есенина, постоянно поворачиваясь к нему ночью спиной, совершенно не понимая «загадочную русскую душу», загадка которой состоит в том, что русским по хрену, как иметь США и американок, — спереди или сзади!

Слава Богу, что Есенину хватило ума, злословили те же злые языки, не удочерять Дункан, как это сделал в наше время Галкин, допившись до того, что удочерил старшую его на 27 лет певичку Аллу!

Кстати, Пушкина очень рассмешили слова Владимира Высоцкого, которые Есенин процитировал Айседоре, когда она уговаривала его остаться жить во Франции: «Мы с тобой нужны в Париже, — как в русской бане лыжи!»

В потустороннем мире мало кто понимал причину коварства Августы Миклашевской, которая, как утверждала молва, просила Сергея Есенина на неё только смотреть, не трогая руками. Вот что на это ответил ей поэт: «Мне больно на тебя смотреть, / Какая боль, какая жалость!» Есенин, чтобы не обидеть свою музу, умело и тактично уходит от её странной просьбы и вежливо намекает ей, что им пора динь-динь, пока он жив: «Может, завтра больничная койка / Успокоит меня навсегда».

А вот строки Есенина о скрытом холодном коварстве Августины: «Ты целуешь, а губы как жесть». Тут Пушкин проронил свою самую загадочную фразу: «Ни дать, ни взять»! (Вот и гадай, кому «ни дать»? и у кого «ни взять»? ) Что же касается Бениславской, то тут А. С. Пушкин, скорее был на стороне Достоевского, женившегося на стенографистке Анне Сниткиной, с которой гениальный писатель обрёл семейное счастье, а не на стороне Есенина, считавшего, что поэтам надо жениться на музах, театральных актриса, балеринах и танцовщицах, но никак не на секретаршах и стенографистках.

А. С. Пушкина, безусловно, очень удивило и озадачило самоубийство В. Маяковского, целью которого, как полагали некоторые горячие головы, было желание, в том числе, досадить своему «визави» С. Есенину. Пушкин крайне недоволен был тем, как поэты называли друг друга. Есенин считал Маяковского «певцом банок Моссельпрома», а тот Есенина — «балалаечником» (тут А. С. Пушкин задумался: «Почему на Руси барабаны не могут отличить скрипку от балалайки?»). Это надо же до такого додуматься — также негодовал Гений, — чтобы застрелить себя с целью унизить покойного Есенина и показать этим, что в России вешаются только деревенские поэты, нарушая тем самым незыблемое правило на Руси, предписывающее великим русским поэтам умирать от пули.

Какая же несусветная глупость — сердился Пушкин, — уходить в мир иной из-за каких-то капризов Лили Брик, которая ни в какую не хотела лежать рядом с Маяковским на краю постели, а всегда ложилась только между Осей и Володей, требуя при этом ещё позвать Сашу-банкира?! Юра — возмущённо спрашивал Пушкин своего лучшего друга Гагарина, — вот ты можешь представить меня и мою Наталью с Жоржем де Геккерном в одной постели?! — Это же стопроцентное б…, а не любовь!

Сидевший рядом с Пушкиным поручик Ржевский от таких слов заёрзал на стуле, поэтому Гагарин его тут же спросил: «Поручик, а вы кого-нибудь любили, как Маяковский, „возвышенной“ любовью?» — Да-с, признаюсь, приходилось и на люстре любить, — не задумываясь, скромно ответил Ржевский.

Вернёмся к Владимиру Маяковскому. По мнению любителей злословить, мещанско-купеческая предсмертная записка Маяковского показала его некую отрешённость от творчества, так и не сумевшего ни превзойти Есенина, ни отстать от него ни в поэзии, ни в критике, ни в любви к женщинам, хотя Сталин (главный «литературный» критик СССР), называл Маяковского лучшим поэтом страны. Об этом писала и Марина Цветаева: «Маяковский …первый в мире поэт масс… Гулливер среди лилипутов».

Александр Сергеевич Пушкин считал, что Маяковский превосходил Есенина только как острослов, но ни как поэт. Пушкина очень рассмешил ответ Маяковского студентке, спросившей, как он при росте почти два метра целуется с девушками? «Беру её за талию и приподнимаю, а потом ей есть на что у меня встать».

Маяковскому и Есенину — тут А. С. Пушкин опять задумался, — вряд ли дотянуться до Лермонтова. Александр Сергеевич пришел к такому выводу, изучив творчество поэтов, включая посвящённые ему стихи. Лермонтову было 23 года, когда он сочинил «Смерть поэта», а Есенин написал стихи «Пушкину» в 29 лет, но дело не в возрасте поэтов. По понятным причинам, Пушкин не стал публично оценивать эти стихи, но когда он читал есенинского «Пушкина», то на его лице блуждала лёгкая усмешка, а при чтении стихов Лермонтова лицо Пушкина становилось необычайно серьёзным и едва слышны были слова: «Чехов прав, нет языка лучше, чем у Лермонтова».

Пушкин считал Есенина и Маяковского, как ни горько это сознавать и принять, заблудшими поэтами. Есенин — говорил Пушкин — заблудился в самом себе и в двух Россиях — старой и новой, поэтому и шагал по жизни, как и положено Есенину-«большевику», по-ленински — «Шаг вперёд, два шага назад», а Маяковский потерялся в революции, глашатаем и зазывалой которой он был, и которую считал своей главной (старшей) музой. Также поэт заблудился в «Осе с Лилей», которых считал своей младшей музой. Разумеется, от пытливого взгляда Пушкина не ускользнули строки В. Маяковского, в которых поэт-безбожник и богохульник признаётся, что мечтает попасть на Небо, но только не в Божий Рай, а в рай, придуманный им самим и созданный для поэтов.

Вот что в 1920 году пишет Маяковский о своём тайном желании: «Нам грязным что может казаться привольнее — / сплошною ванною туча, и вы в ней. / В холодных прозрачнейших пахнущих молнией / купаетесь в душах душистейших ливней. / А может быть, это в жизни будет, / на что же иначе, когда не на это, / поэтов каких-то придумали люди. / Или я в насмешку назван поэтом?»

Хотелось бы отметить, что Пушкин был полностью согласен с Тютчевым в оценке Маяковского и Есенина, более того, считал, что Фёдор Иванович дал каждому из них точную характеристику: «Поэт всесилен, как стихия — / Не властен лишь в себе самом».

Также Александр Сергеевич обратил внимание на раскаяние Есенина (такого признания никогда бы не сделал Маяковский): «Стыдно мне, что я в бога не верил. / Горько мне, что не верю теперь». «Господи, — восклицал Пушкин, читая эти строки — я то же самое говорил во время южной ссылки, когда брал уроки „афеизма“ (атеизма) у одного философа-англичанина в Одессе».

Вот только в отличие от Есенина, я «в русской рубашке под иконами умирал» (как об этом и мечтал С. А. Есенин), и «на смертном одре» исповедовался перед священником Конюшенной церкви на Мойке, отцом Петром, да так благочестиво, что плакал». Впоследствии отец Пётр говорил друзьям А. Пушкина: «Я хотел бы так сам раскрыть душу Богу. Я не кривлю душой — я видел много слезных признаний. Эта душа пред Богом чиста и искренна».

Революция и «неверие в благодать» затмили Есенину и Маяковскому божий свет, а без веры в Бога трудно быть поэтом, поскольку у них наивные детские души, хотя и философский ум, поэтому поэты, как и дети, говорят правду и жаждут во всём справедливости, но при этом не все верят в Бога. Они, как те же малые дети, придумали себе сказку про рай на земле после революции, которая, как они ожидали, должна была принести всем людям мир и счастье.

Но действительность оказалась другой. Как глубокие мыслители, они не могли этого не понимать. Постоянный конфликт между сердцем и разумом разрывал их на части, подталкивая поэтов к последней черте. Нельзя одной ногой стоять в прошлом (или старом), а другой в будущем (или новом).

Первым за два месяца до своей официальной кончины умер Блок, признавшийся в этом 26 мая 1921 года: «Сейчас у меня ни души, ни тела нет». Также задолго до того, как «…кровью попрощаться, без крикливой обиды, тихо призакрыть дверь рукою…» (Л. Д. Троцкий), сгорели Есенин и Маяковский. «Не судите, да не судимы будете» — это про Блока, а не про Есенина и Маяковского. Почему? А потому, что в 27 книгах Нового Завета упоминается всего один случай самоубийства! Верили бы заблудшие поэты в Бога, — Пушкин в этом был убеждён, — и вспоминали бы чаще имя библейского висельника, то никогда бы не наложили на себя руки, чтобы не встать с ним в один ряд самоубийц.

Подведём итоги. Являются ли С. Есенин и В. Маяковский великими поэтами? Несомненно! Можно ли их назвать гениальными? Нет! Как и Льва Николаевича Толстого, отлучённого от церкви. Гении — это посредники между Небом и землёй, несущие людям своё божественное творчество, дарованное Богом, а в жизни — это обычные люди со всеми достоинствами, недостатками и грехами, за исключением самых страшных и противных Всевышнему. Господь вложил в Есенина и Маяковского частичку самого себя, а они отплатили Ему дьявольским грехом — не только убили себя, но и растоптали данный им Небесами божий дар. Поэтому души Есенина и Маяковского блуждают и мечутся между Раем и Адом, поскольку ни в одной галактике их не принимают, а то что мы их любим и несём на их могилы цветы, души поэтов мало успокаивает, так как люди не боги, по доброте и простоте своей душевной прощают то, что Небеса никогда и никому не простят.

2024

Бес в ребро

(этюд №1

Почему любовь не вечна

И так счастье быстротечно?

Бесконечны лишь века,

Да страданья и тоска.

В. М. Лифинский

Он никак не мог оторвать взгляд от её неуверенной походки, а затем ещё долго стоял у распахнутого окна, продолжая с каким-то непостижимым упорством отрешённо смотреть на угол соседнего дома, за которым скрылась её фигура. Гнетущая тишина лишь усиливала боль и не давала собраться с мыслями. «Зачем открыл окно, ведь ты не собирался что-то кричать ей вслед? Почему так растерялся и сник? А где же твоя хваленая сила воли? Возьми, наконец, себя в руки!»

Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, он подошёл к письменному столу. Ничто так не лечит приступ тоски, и это он хорошо знал по личному опыту, как творчество и водка. Сел, взял чистый лист бумаги и размашистым почерком стал быстро записывать сочиненные днем ранее строки (автор — В. М. Лифинский):

Я тебя не неволю,

Горько видеть слезу,

Сердце рвётся от боли,

Предвещая грозу.

Ты не плачь, боль пройдёт,

Грозу ветер уймет,

Лето снова придёт,

Только память мой образ сотрёт.

Разлуки и тайные встречи —

Это всё не для нас.

Разлюбил? Промолчу, не отвечу,

Что люблю и сейчас.

Ты прости, боль пройдёт,

Грозу ветер уймёт,

Лето снова придёт,

Только память твой образ сотрёт.

Бросив листок на стол, он рывком встал, прошёл в зал, открыл недопитую бутылку и весь оставшийся коньяк вылил в большой фужер. Выпил, чертыхнулся, обложив себя «не первыми» словами, и злобно подвел итог: «Морду надо бить тем, кто пьет коньяк такими дозами, да ещё и залпом!»

Вернувшись в кабинет, повторно прочёл стихи, скомкал листок и швырнул на стол. Но этого ему показалось мало, он поднял бумажный ком, расправил его, порвал на мелкие кусочки и положил в пепельницу. Затем бесцельно стал обходить пустые комнаты.

В спальне подошел к большому венецианскому зеркалу и стал внимательно рассматривать лицо с уже заметными морщинами, провёл рукой по залысинам на лбу и волосам, тронутым сединой, усмехнулся и, глядя прямо себе в глаза, постучал по голове: «Она же младше твоей дочери!» В зале остановился и стал рассматривать всё вокруг, как будто что-то хотел найти, пока его блуждающий взгляд не замер на стопке нот.

Сев за рояль, быстро пробежал пальцами по клавишам, проиграл гаммы, а затем попытался неторопливо и спокойно исполнить один из любимых романсов, пока не понял, что поёт почему-то шепотом и совершенно не то, что играет двумя руками. При этом левая рука всё время отставала от правой, извлекая какие-то странные фальшивые звуки.

Порывисто поднялся, нервно закурил, достал романс, который четверть века не только исполнял, но и знал наизусть без запинки (слова, мелодию, аккорды, гаммы…) и прочитал вверху: музыка Б. Прозоровского, слова Е. Белогорской «Вам 19 лет». А затем ниже нотного стана стал по слогам читать «разорванные» слова:

«В мо-ю скуч-ну-ю жизнь / Вы впле-лись так ту-ман- но, / Не-о-жи-дан-но ра-дост-на Ва-ша тай-на-я власть — / У-ра-га-ном ве-сен-ним, но со-всем не-же-лан-ным / На- ле-те-ла, как вихрь, э-та тай-на-я страсть». Сел, подвинул пепельницу, закрыл глаза и продолжил по памяти вслух:

Вам девятнадцать лет,

У Вас своя дорога,

Вы можете смеяться и шутить.

А мне возврата нет, я пережил так много,

И больно, больно так в последний раз любить.

Всё, успокойся, не сходи с ума! Прав был Ремарк, когда говорил, что кальвадос — лучший анестетик («напиток грёз»), облегчающий душевную боль, а время — лучший лекарь. Но, дуэт — «водка и время» — изгоняет бесов и лечит ещё лучше, чем одно только время. Не мешало бы сегодня на практике проверить эту выдуманную тобой «народную мудрость».

Крупные капли дождя ударили по оконному стеклу. «Мистика какая-то. Даже небо плачет! Или это её слезы?» Он машинально провел ладонью по заплаканному стеклу, вытирая слезинки, и бережно закрыл окно… в прошлое.

P. S. 2012 год. Три десятилетия — срок немалый. Но почему-то именно эта история, рассказанная Владимиром Высоцким более тридцати лет назад на съёмках фильма «Место встречи изменить нельзя», не даёт покоя последние дни. Как там было? Инвалид войны (без рук и ног) цепляется зубами за занавеску, раскачивается, с трудом переваливается через подоконник и, разжав зубы, расстаётся с жизнью… Вот и мне пора. Опираясь на трость, «Фокс» вышел из квартиры, поднялся на два этажа выше (чтобы наверняка), на лестничной площадке распахнул окно…

Вся Москва содрогнулась, узнав о его смерти. И лишь только в Третьяковке невеста на картине «Неравный брак» загадочно усмехнулась: «Бес в ребро, седина — в окно».

Тихо дремлет сад заброшенный,

Низко стелется туман,

Шепчет ветер — гость непрошенный:

«Нет любви — один обман».

Лечить добротой

(этюд №2)

Любовь не пробуйте умножить,

И не пытайтесь разделить.

Отнять её никто не сможет,

Сердца лишь надо вам сложить.

В. М. Лифинский,

«Арифметика любви»

Пронзительная тоска и опустошенность не давали сосредоточиться на чём-то главном. Куда идти? Как жить дальше? С чего начать?

Вопросы возникали подсознательно, помимо её воли, мелькали и исчезали внезапно, не успев зацепиться за память. За что? Почему? Ведь я его так любила! Любила? Почему в прошедшем времени? Почему я плачу? Почему не удержал?

Приступ невыносимой боли заставил остановиться. Не было сил идти дальше. Я сойду с ума! Как тяжело быть одной! Зачем всё это? Зачем эта гордость? Разве она избавляет от боли или, наоборот, приносит такие страданья? Что со мной? Почему не уступила? Куда делись силы, ведь ещё сорок минут назад я была такой непреклонной, когда говорила с ним? Понял ли он кого теряет? Кто его будет так любить? Почему, почему не остановил? Я больше не выдержу, совсем нет сил!

— Девушка! У вас слезы на щеках, возьмите букет, только не плачьте. Всё будет хорошо. Извините, меня ждут, я опаздываю. Мы две недели как познакомились. Она тоже плакала. Я её добротой лечу.

Она не успела его разглядеть и осмыслить всё сказанное им. Где-то далеко, как эхо, пронеслись непонятные фразы. Она силилась что-то вспомнить, что он сказал на бегу, что-то важное, но мысли путались и обрывались.

Посмотрев с удивлением на букет, она вдруг поняла, что эти цветы ей подарил совсем незнакомый мужчина. Зачем он меня остановил? Кому он нёс букет? Он говорил про какую-то девушку… Для чего? Имела ли она право принять цветы? Успела ли сказать спасибо? И тут она отчетливо вспомнила его улыбку. Ей показалось странным всё это. Помнит улыбку, но не может вспомнить лицо. Почему с такой лёгкостью поверила в его доброту? Что он про доброту говорил? Почему я думаю о незнакомце? Чем он ей запомнился? Ведь он что-то сказал, что меня отвлекло от мрачных мыслей… Что? Какие слова?

И вдруг, как из небытия, как вспышка где-то глубоко в памяти, пронеслись слова: «Я её добротой лечу». Да, вспомнила. Так и сказал — лечит добротой. Всё, хватит слез!

Посмотрев внимательно на букет и в ту сторону, куда ушёл парень, она машинально открыла сумочку и достала зеркальце. Издалека со стороны её фигура смотрелась странно, если не сказать нелепо. В приподнятой левой руке были цветы и зеркальце, от которого искрился солнечный зайчик, а правая рука проделывала на уровне лица какие-то витиеватые движения. Но в этой фигуре уже не было нервного напряжения, наоборот чувствовалось что-то обыденное, спокойное.

Жизнь на Земле закончится в тот день, когда женщины перестанут смотреть в зеркальце, а мужчины перестанут быть добрыми.

Солнечный Зайчик

Кому смешно детей стенанье, Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит…

А. С. Пушкин

Земля как будто потеряла силу держать на себе людей. Ф. М. Достоевский

Вина без вины — тоже вина.

В. Г. Распутин

Стремительная жизнь опустошает и больно ранит душу. Вечная погоня за временем не дает остановиться, заставляет только ещё ускорять и без того бешеный темп бытия. Останавливаемся мы лишь тогда, когда исправить уже ничего нельзя.

Своих соседей по лестничной площадке я знал достаточно хорошо, но не настолько мы были дружны, чтобы ходить друг к другу в гости. Мы часто встречались на улице, в подъезде, на автомобильной стоянке. Иногда, останавливались и разговаривали, но беседа, как правило, длилась не более пяти-десяти минут. Наши дочери были почти ровесницами, мы их водили в один детский садик, и я почему-то всегда с какой-то отцовской ревностью смотрел на соседскую девочку.

Мне она представлялась послушным, бесконечно наивным, очень светлым и жизнерадостным ребёнком. Она всегда всем мило улыбалась, как-то по-особому заразительно смеялась и искрилась, за что я её прозвал Солнечным Зайчиком.

Семья соседей, насколько я могу судить, была благополучная и ничем не отличалась от многих других молодых семей. Говорят, что все счастливые семьи счастливы одинаково. Жили они весело и дружно. Единственно, чему я в тайне завидовал и что не мог понять, где сосед зимой для своей жены достает букеты сирени. Он говорил про каких-то знакомых цветоводов, теплицы, про сирень, выращенную в домашних условиях, но я никак не мог себе представить сирень в глиняных горшках. Кусты белоснежной сирени у подъезда нашей высотки распускались в мае и достигали балконов второго этажа. Белая сирень в лучах весеннего солнца всегда завораживает и невольно притягивает взгляд. Но мне с того страшного памятного дня больно смотреть на эту сирень.

Летело время. Солнечный Зайчик за эти годы почти не изменилась. В этой подросшей девчушке я видел всё того же большого ребенка. Она, как всегда, была приветлива, смешлива и очень жизнерадостна. Мы с женой сожалели, что наши девчонки так и не подружились.

Солнечный Зайчик никогда не расставалась со своей любимой школьной подругой. Последний раз я столкнулся с ними в начале апреля. Они, весело смеясь, пронеслись к выходу, чуть не задев меня. Вязаная шапочка и красный шарфик Солнечного Зайчика мелькнули и исчезли в стеклянном отражении.

Через две недели я опять увидел их вместе. В тот день я впервые ощутил свою полную беспомощность и непонятный страх, который не мог преодолеть длительное время. Спускаясь по ступенькам, я увидел перед подъездом собравшихся людей и сердце тревожно заныло. Страшная догадка пронзила холодом и парализовала привычную уверенность. Через приоткрытую дверь доносился громкий женский плачь.

Я стоял в подъезде и долго не решался выйти на улицу. Мне так и не хватило мужества, чтобы ближе подойти к распластанному на земле безжизненному телу Солнечного Зайчика. Сквозь толпу я успел разглядеть красную вязаную шапочку и неестественно вывернутую детскую руку. В оцепенении я плохо понимал происходящее и почти не слышал вой сирен подъезжающих машин, крики в толпе, какие-то отрывистые команды спасателей, снимавших с козырька подъезда тело второй девочки.

Машинально посмотрев на крышу нашей высотки, я повторно ощутил жуткий страх и понял весь ужас происшедшего. Зацепившись за голую ветку сирени, весело играл в прятки с апрельским ветром красный шарфик. Солнце било прямо в глаза, слепило. Я отрешенно и растерянно думал, что все солнечные зайчики рождены солнцем, без которого невозможна жизнь, и как это несправедливо умирать в весенний солнечный день. Нелепые мысли отвлекали и не давали сосредоточиться на чем-то главном. Подсознательно я понимал, что изменить уже ничего нельзя, но отказывался в это верить.

Дети воспринимают самоубийство, как некое временное романтичное путешествие во что-то загадочное и неизведанное, увидев которое, можно ещё попытаться вернуться домой, но только в другом, ими придуманном, измерении. Они надеются, что родные и близкие в той, другой «жизни» соединятся с ними. Дети воспринимают смерть, как некую страшную игру, как тяжелый сон, после которого может наступить пробуждение. Они не до конца осознают, да и просто не могут своим неокрепшим умом понять всю глубину и необратимость рокового поступка.

И в это «вечное путешествие» детей, вольно или невольно, зачастую отправляем мы, взрослые. Родители не только дают жизнь детям, но, иногда, бездумно отнимают её, не понимая, насколько хрупка и уязвима детская душа. Это не дети уходят от нас. Это мы уходим от детей и оставляем их в полном одиночестве, хладнокровно закрываем дверь в нашу взрослую жизнь так плотно, что перестаем слышать беспокойные удары слабых детских сердец, страдающих и непонимающих нашего равнодушия, нашей бестактности, несправедливости, а порой, и жестокости.

Дети не понимают, почему мы стараемся держать их в узде, навязываем им свою волю, почему пытаемся сделать их покорными, бессловесными и, как следствие, во многом бесправными. Дети не в меньшей степени страдают и от неразделенной любви своих сверстников, и от недопонимания родителей, и от безразличия окружающих.

Уход детей из жизни — это результат нашего легкомысленного отношения к их детским переживаниям, нашей душевной глухоты, когда немой детский крик о помощи мы не можем вовремя услышать. Как надо «устать» им от жизни, которой, по сути, ещё не было, отчаяться до такой степени, чтобы решиться на последний шаг? Дети не понимают, почему взрослые не верят в их светлые чувства и почему проявляют, иногда, бессердечность к детским мечтам и желаниям.

Насколько же окружающий мир для детей должен быть несправедливым, лицемерным и ненавистным, если они видят спасение в вечной пустоте? Почему при всей нашей несомненной родительской любви и заботе, дети чувствуют себя одинокими и никому не нужными во всей вселенной? Почему так трудно понять взрослым простую истину: нет ничего на свете дороже детей.

Не по-детски четкий и красивый почерк прыгал у меня перед глазами: «Мамочка, прости! Я знаю, что ты меня поймешь и простишь. Ты учила меня не бросать друзей в беде. Я не могу оставить Свету одну и ухожу вместе с ней. Пожалуйста, похороните нас рядом. Я вас всех очень, очень люблю!»

Пронзительно простые и наивно-добрые слова, но какая невыносимая боль от этой святой наивности… («Ведь если можно с кем-то жизнь делить, / То кто же с нами нашу смерть разделит?» — И. Бродский.)

Золотая ниточка Солнечного Зайчика оборвалась, так и не соткавшись в свой единственный и неповторимый волшебный ковёр-самолёт под названием Жизнь. Почему наши дети устают жить?!

Мы, здоровые сильные мужчины, не отрывая взгляда, молча смотрим на усыпанные венками два холмика земли и стыдливо прячем друг от друга глаза. Я не сомневаюсь, что Солнечный Зайчик простила всех нас, но как оправдаться перед самим собой?

Нахал

Даже вежливость оскорбительна,

если она слишком подчеркивается.

Бальтазар Грасиан

Пояснение к тексту. Миниатюра разделена на две части. В первой — буква «р» заменена на букву «л». Из-за дефекта речи у главного героя слово «проза» звучит как «поза». Во второй части все слова без буквы «р». Homo sapiens имеет разум для того, чтобы поделиться им с теми, у кого разума нет. Человек разумный смотрит на окружающее с юмором. Шутки и смех — лучшее лекарство от комплекса неполноценности (аксиома №247).

«Л» я не выговаливаю с детства, потому как калтавлю. Отсюда — голе големычное и все беды! Алкаша меня зовут.

Я до сих пол со стлахом вспоминаю, как в детском саду «Телемок» влачи-логопеды пловодили коллекцию моей дикции, заставляли клуглый день плоговаливать тлудные скологоволки, изоблажать цоканье копыт, тлениловать алтикуляцию лечи, но всё безлезультатно.

Они мне всю голову плобили своим клейселом Авлолой, октябльской леволюцией тлудным и многоклатным повтолением: «На дволе тлава, на тлаве длова», «Солнце светит ялко, всем лебятам жалко», «Ехал Глека челез леку Нил, видит Глека — клокодил»! Глех смеяться над влачами, но такие улоки, повельте, хуже голькой ледьки!

Спасибо лодной школе и учителям, что научили меня гламотно писать. С тех пол лусский язык я полюбил самозабвенно. Слазу плизнаюсь, от беллетлистики я плосто без ума.

По облазованию я филолог, лаботаю коллектолом в на- шей типоглафии, с увлечением пишу лилические стихи, ма- лую и клупную позу.

Лазумеется, знаметитого тлибуна или ялкого олатола из меня по понятным пличинам не получилось, но позу я пишу плевосходную, если велить нашим клитикам. Из-за этой ло- ковой любви к стихам и позе я до сих пол неженатый.

Стоит мне только познакомиться с очеледной девушкой, как я слазу задаю ей воплос и машинально сплашиваю: «Вы какую позу любите? Нлавится Вам изящная и плекласная поза Тулгенева?» Вот так и пликлеилось ко мне плозвище «Нахал».

Клестика на них нет! Дулёхи! Ну сплятал от меня Бог букву «л», так что тепель, застлелиться? Недалом говолят «Искусство и лителатула тлебуют желтв!»

Эти «улоды», выговаливающие «л», достали меня своей какофонией. Говолят, у меня комплекс лотацизма с лечью, и чтобы я не гэкал, не виблиловал и не кавелкал слова, мне надо слочно заменить баталейки в лечевом аппалате или подсоединить его челез лозетку к электлической сети (это у них такая шутка юмола).

Экспелты хленовые! Сплашивают, почему я не лодился немым или лилипутом? Плидулки! Я их шутя так называю. Калтавость, повельте, — классная фишка, плидает изюминку взлослому мужчине, особый шалм. Не каждому дано глассиловать — это необычно мило и класиво звучит.

Лазве кто-нибудь называет фланцуженок дулами калтавыми? Даже по ящику некотолые диктолы калтавят. Только в лусском балете нет хломых балелин, а на лоссийском телевидении клугом одни полуслепые видеоопелатолы или наплочь глухие аланжиловщики и звуколежиссёлы. И что, опелатолы и лежиссёлы тоже все неженатые?!

Моя Клистинка от меня отвелнулась, нашла себе длугого палня. Тепель лядом нет лодной подлуги, я замкнулся и пелестал велить в свое плизлачное счастье. А у меня, как и у всех моих ловесников, есть чувства, лазум и нежное селдце. Лазве это плавильно делить палней на холошо и плохо выговаливающих букву «л»?

Если вы можете научить человека быть чутким к чужим бедам и жить по совести, но не делаете этого — вы лишаетесь частички самого себя. Я нисколько не сомневаюсь, что настоящий мужчина никогда не позволит себе шутить или смеяться над физическими недостатками кого-либо, и в любой ситуации будет вести себя всегда достойно, а в случае своей невольной вины, вежливо и тактично извинится.

Есть ещё немало людей, что само по себе удивительно, но факт остается фактом, готовых без всякого повода оби- жать кого угодно, не понимая несложною истину, что чело- век создан не для того, чтобы в его жизни были одни только беды, несчастья и бесконечная душевная боль.

Я ещё молодой, мне недавно исполнилось двадцать пять лет, подскажите, пожалуйста, как с моей далёкой от идеала дикцией, найти симпатичную, милую и ласковую девушку? Мне бы хотелось, чтобы мы жили с ней душа в душу, ведь самое важное и необходимое для создания семьи — это любовь и любящий тебя человек, твой надёжный спутник, готовый вместе с тобой идти бок о бок всю оставшуюся жизнь.

Не каждый способен также безошибочно, как это делает талантливый музыкант, извлекая ноты-звуки из своей флейты, озвучивать без изъяна все буквы и слова, но это вовсе не означает, что ваш оппонент обделён интеллектом и музыкальным слухом, мыслит и слышит хуже своего собеседника. Может он выглядит внешне как-то иначе, не так, как все остальные? Конечно, нет!

Нельзя в людях замечать одни лишь недостатки, дефекты и всё только плохое. Неужели кому-то непонятно ещё, что лишать человека вашего общения, так необходимого ему, жестоко! Как и непозволительно безучастно наблюдать за его бесконечными мучениями и видеть, как он постепенно сходит с ума от безысходности и навязчивых болезненных идей, изо дня в день думает о своем изъяне и несчастной судьбе, постоянно слышит от своих коллег и знакомых едкие обидные шуточки по поводу дикции?

Скажите мне по совести, зачем так цинично, необдуманно и совсем не по-человечески делить всех людей на «инвалидов» и «аполлонов»? У каждого из нас есть душа, все мы живем на одной планете и находимся в одной, не нами созданной лодке, медленно плывущей по волнам жизни в таинственное, далекое и загадочное будущее.

Как бы мне очень хотелось, чтобы наши невидимые и еле слышные колокольчики безостановочно звенели и не давали засыпать глубоким сном нашим заблудшим душам.

Вот видите, как я могу чисто, без запинки и, не фальшивя, излагать свои мысли вслух.

Я хочу, чтобы вы все знали, что я ни на кого из вас не обижаюсь, так как я вас всех люблю, испытываю к вам большую симпатию и надеюсь, что эти чувства, особенно в моих отношениях с девушками, станут взаимными. Давайте не будем забывать, что все мы люди и все мы не без своих слабостей и недостатков. Будьте богаче душой и тогда вы поймёте не только мой язык, но и язык немого.

Блудить или не блудить?

Один палец в рот, другой — в задницу, да почаще переменять. А. Н. Афанасьев (1826—1871)

— историк и литературовед

Толк-то есть, да не втолкан весь.

Поговорка

Браться за столь сложную тему в здравом рассудке способен, на мой взгляд, или отчаянный графоман, или смелый «богемный ловелас». Когда ты не «то», надеюсь, и не «другое», уверен, а замысел завораживает, то на помощь надо звать всё свое «вдохновение». Тем более, когда оно под рукой. Итак, открываем холодильник и наливаем в равнодушный хрусталь живительный эликсир внутреннего душевного озарения. Хотелось бы знать — кто же это такой умный позволяет себе утверждать, что «вдохновение» нельзя измерить, например, граммами или рюмками?

Первые сто грамм. Великие писатели — великие грешники

Самая гуманная профессия неоднократно спасала меня в трудных жизненных ситуациях. Нет ничего сложнее в мире, чем поутру разлить бутылку водки на четверых, двое из которых — дамы. Ссылаясь на несуществующие в этом вопросе запреты, я всегда заверял присутствующих, что врач не имеет право лечить страждущих ядом, коим, несомненно, является алкоголь. Поскольку убедить меня в обратном ещё никому не удавалось, то драгоценную жидкость, трижды перекрестившись, пришлось разливать батюшке Свято-Никольского храма отцу Михаилу.

Глядя на двух молодых сестёр, сидящих за столом, я невольно вспомнил сцену из пьесы «Три сестры» Чехова, в которой, если я правильно понял, Антон Павлович «воспевает» пошлость, низость и грешную жизнь. Если бы кто-нибудь из наших здравствующих современных драматургов замахнулся бы на эту тему, то свою пьесу, я в этом нисколько не сомневаюсь, он бы назвал «Одна сестра». Какие могут быть в наше время «Три сестры», когда двух, сидящих напротив отца Михаила, на всю Россию много?!

Трудно, почти невозможно, поверить в то, что грешную жизнь можно досконально изучить, находясь, так сказать, «снаружи». Многим известно о путешествии Чехова на Сахалин. Сахалинский врач Н. С. Лобас писал: «С легкой руки Чехова Сахалин стали посещать как русские, так и иностранные исследователи». Но мало кто из эстетов знает о японских «странствиях» писателя. Страну восходящего солнца классик, как известно, посетил сразу после Сахалина.

Из письма А. П. Чехова Суворину, (27.06.1890): «Когда из любопытства потребляешь японку, то… в деле (она) выказывает Мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава зубами листок бумаги, ловит вас за „мальчика“ …И всё это кокетливо, смеясь, напевая…»

Суворину, (09.12.1890): «…Затем был Цейлон… Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Сукины дети, на своем веку я имел сношение с черноглазой индуской… и где же? В кокосовом лесу, в лунную ночь».

Так как объять необъятное невозможно, то подведем итоги и послушаем, что А. П. Чехов думает о любовных похождениях своих коллег по цеху: «Распутных женщин я видывал немало, и сам грешил многократно. Распутные люди и писатели любят выдавать себя гастрономами и тонкими знатоками блуда, они смелы, решительны, находчивы, употребляют тридцатью тремя способами, чуть ли не на лезвии ножа, но всё это только на словах, на деле же употребляют кухарок и ходят в рублевые дома терпимости. Все писатели врут».

Вторые сто грамм. Великие государи — великие «моралисты»

Доподлинно известно, что самая грандиозная из Великих пирамид в Гизе вряд ли была бы достроена, если бы не предпринимательская смекалка фараона Хеопса. За каждую бурную ночь, проведённую с его дочерями, фараон брал с любвеобильных египетских ухажеров, от которых, надо признать, не было отбоя, камни, но не драгоценные, а те, которые весят не менее 15 тонн. То ли дочерей у фараона было много, то ли они были великими искусницами, но пирамида Хеопса, по мнению археологов и путешественников, удалась на славу.

Афины, Рим, Карфаген, Вавилон, Александрия, Ниневия — столицы разврата древних и последующих веков. Удивительно, что ни одному учёному этих знаменитых городов не пришла в голову мысль создать Книгу рекордов, если и не Гиннеса, то хотя бы Мессалины. Нам бы сейчас не пришлось гадать: полсотни или сотня отважных мужчин была у жены римского императора Клавдия Валерии Мессалины всего за один только трудодень? Или за трудонеделю?

Поскольку древние профсоюзы в те благочестивые времена «защищали» жриц любви, видимо, так же как сейчас российские «защищают» наших работающих сограждан, то многим женщинам на аренах амфитеатров приходилось терпеть невообразимые адские муки. Их заставляли под свист многотысячной толпы «ублажать», в том числе, и разных животных. Если верить древнеримскому писателю Луцию Апулею — автору античного бестселлера «Золотой осел» — женщины, изнасилованные быком или жирафом, обычно умирали.

А как обстояли дела с блудом в православной России? Читаем шведского историка и дипломата Петрея де Ерлезунда: «В блудных делах Иоанн Грозный перещеголял всех. Он часто насиловал самых знатных женщин и девиц. Если при этом какая-нибудь женщина или девушка давала заметить, что блудит с ним неохотно, то он, опозорив, отсылал её домой и там приказывал повесить нагой над столом, за которым обедали её родители или муж. Трупы висели до тех пор, пока мужья и родные по усиленному ходатайству и заступничеству не получали позволения похоронить их. Грозный всегда менялся любовницами со своим вторым сыном царевичем Иваном и не боялся огласки всех его подобных дел».

Вот вам пример того, что и в средние века Запад вел с Россией «гибридные войны» посредством распространения специально подготовленной ложной информации, пытаясь при этом внушить населению «просвещенной» Европы, что русские не только извращенные варвары и злодеи, но и последние скоты. В этой связи вопрос: «А на кой ляд нам такая Европа, порождающая гитлеров и прочих геббельсов, да ещё при этом пытающаяся веками учить Россию уму-разуму и морали?»

Позвольте ещё задать, на мой взгляд, совершенно справедливый вопрос: «Зачем нам об этом ужасном бардаке сейчас вспоминать?» А затем, что за последние десять тысяч лет ничего не изменилось, если не считать маленького «пустяка»: в наше время к «изнасилованию» женщин подключились целые корпорации и государства. Не верите? Тогда давайте посмотрим, как за пару тысяч лет человечество отточило свое мастерство в столь «нужном деле» — торговле женским телом.

Каждая вторая в мире проститутка «сидит» на тяжелых или на «лёгких» наркотиках, 85—90% путан в Западном мире «работают» на сутенеров, то есть на криминал. Ночных бабочек убивают, «разбирают на органы», продают в рабство и… в некоторых странах ставят на учёт в государственных биржах труда.

Возьмем, к примеру, Германию. Немецкие граждане, получающие пособие по безработице, обязаны, как и везде, устраиваться на работу, иначе выплаты могут отменить. Поскольку в центрах занятости всегда найдется вакантная должность под странным индексом BKZ 9139101 (проституция), то будьте любезны, идите в бордель осваивать новую профессию. Газеты Германии опубликовали нашумевший случай, когда безработную программистку отправили трудиться в публичный дом. «А я — мужик! Ну и что? У нас и для тебя найдется BKZ 9139101, правда, на первых порах — выбор за тобой». Обратите внимание, как немцы любят всё нумеровать, вам это ничего не напоминает?

Про амстердамы со стокгольмами скромно промолчим. Лучше подождем, когда к «шведскому столу» начнут подавать «шведскую семью».

Нужно ли с блудом бороться? Несомненно! А как? При помощи очень строгих законов. Не всё потеряно, если в числе законодателей Солт-Лейк-Сити в США будут и дальше находиться высоконравственные смельчаки, бесстрашно бросающие вызов блуду. Ведь хватило же им мужества законодательно по всему штату Юта запретить американкам интим с потерявшими сознание мужчинами, которых они везут в реанимацию!

Плох или хорош закон, но его надо исполнять! И если запрещено в штате Вайоминг заниматься сексом на ступеньках при входе в супермаркет, то будьте, пожалуйста, законопослушными.

От себя добавлю, что в Луизиане вас полиция не поймёт, если вы начнёте блудить в разноцветных носках, надетых на одну ногу.

Последние сто грамм. Блудить или не блудить?

Трудно, разумеется, поспорить со знаменитой репликой Игоря Губермана, вспоминая клинтовскую Монику: «Искусство бабы — это как, А ум — когда, кому и где», за исключением одного: при чём тут «баба»?

Сексуальный скандал «Клинтон-Левински» в свое время наделал немало шума. Про «оральный» кабинет кто только не писал… А что, собственно говоря, произошло такого, чтобы вызвать удивление у взрослых дядей и тётей? Блуд проник в высшие эшелоны власти?

Папа Римский Александр VI (итал. Rodrigo Borgia) эту капитолийскую «сладкую парочку» причислил бы к лику святых, посчитав их детские шалости за эталон невинности. Ведь удивляться надо не отдельным эпизодам и громким именам, а тому вселенскому размаху, с которым блуд веками победоносно шагает по планете, заглядывая не только в Белый дом, но и в каморку к папе Карло.

Читаем газели (стихи) знаменитого персидского поэта Хафиза Ширази (IV в. н. э.): «Дорогу истинной любви / Мостят из плоти или крови. / И если кто по ней пошёл, / То должен приподнять подол». Жизнь такова, какая она есть, и не стоит её излишне приукрашивать или опошлять. Недаром Горький говорил, что мудрость жизни всегда глубже и обширнее мудрости людей.

И если в далекие средние века брюссельцам хватило мудрости установить статую «Писающего мальчика» в бронзе то, что мешает американцам в 21-м веке изваять мраморную скульптуру «Писающего дяди», например, статую писающего российского «царя Бориса» на колесо частного самолета Дэвида Рокфеллера в американском аэропорту Балтимор штата Мэриленд?

Или поставить пьесу не «Три сестры», а, допустим, «Три президента» по мотивам воспоминаний вице-премье- ра Республики Крым Лентуна Безазиева. Читаем: «… после подписания в Ташкенте Бишкекских соглашений на вечер- нем банкете двумя ложками Борис Ельцин стучал себя по лбу и по лбам рядом сидящих президентов. Это выглядело ужасно. Россию ждут большие потрясения и беды».

А какое отношение это имеет к блуду? — зададим вопрос. Самое прямое, если вспомнить, что слово «блуд» имеет и другое значение. Знаменитая картина Рембрандта «Возвращение блудного сына» напоминает нам, как и весь мировой опыт, что «блудные сыны политики» иногда возвращаются.

Возвращаются, чтобы повторно выкидывать в политике и жизни такие, «понимаешь, загогулины», от которых даже «прораба перестройки с его плюрализмом» тошнило (прошу прощения у дам), не говоря про рядовой «российский электорат».

Меня просто умиляет призыв некоторых литкорифеев обсуждать только беллетристику, не затрагивая «острых тем». Как будто в издательствах и редакциях не знают, что человек и его жизнь — самый важный предмет искусства и литературы.

И чем сложнее и тяжелее живется человеку, тем авторам надо шире освещать, глубже «копать» и правдивее изображать духовный мир человека, как и окружающую его непростую и, порой, враждебную внешнюю среду.

Это и есть главное дело тех, кто учится складывать бук- вы в слова, слова — в предложения, а предложения — в статьи или книги, изобличающие пороки людей, невзирая на их высокие должности и былые заслуги.

Недаром один из основоположников реализма в европейской литературе Оноре де Бальзак завещал: «Улучшать нравы своего времени — вот цель, к которой должен стремиться каждый писатель, если он не хочет быть только увеселителем публики».

Если великий писатель или поэт, выдающийся политический деятель, талантливый композитор или простой человек начнут забывать, что прилично, порядочно, достойно, нравственно, то в любой из важнейших сфер человеческой деятельности со временем будет преобладать аморальное поведение, ведущее в конечном итоге общество и страну, если и не к гибели, то несомненно, к полной деградации.

Испокон веков известно, что нет иной морали, кроме той, которая основана на принципах разума и вытекает из естественной склонности человека к добру.

Древнегреческий философ Эпикур Самосский в III в. до н. э. говорил: «Нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и наоборот, нельзя жить разумно, нравствен- но и справедливо, не живя приятно». Неужели это так трудно понять?

Две сестры надоели до умопомрачения, отца Михаила за беспробудное пьянство митрополит Герман куда-то к черту («свят, свят, свят!») на кулички сослал, пойду учить морали одинокую соседку, у этой красавицы всегда выпить найдется. Она уж меня точно поймет…

Почему-то навязчивые мысли о выпивке чаще всего появляются на трезвую голову… «О, сколько спирт открытий чудных / Готовит нам с похмелья трудных…» А сколько великих произведений и полотен (взять хотя бы картину А. К. Саврасова «Грачи прилетели»), создано при участии водки-спасительницы, — не счесть! Поэтому не стоит язвить и хвалить автора за то, что он вовремя остановился на «трех по сто». Спирт в водке, как известно, имеет коварное свойство испаряться, если его не выпить, а вместе с ним испаряется и «вдохновение».

А без «вдохновения» какой же блуд и «творчество»?

P. S. « — Это водка? — слабо спросила Маргарита. Кот подпрыгнул на стуле от обиды. — Помилуйте, королева, — прохрипел он, — разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!» — М. Булгаков «Мастер и Маргарита».

«Малёвки» Малевича

Искусство заслуживает почета и любви лишь в том случае, если оно подлинно человечно и обращается ко всем решительно людям, а не к одной лишь кучке педантов.

Ромен Роллан

Квадрат чёрный есть образ Бога…

Казимир Малевич

Вступление. Меня очень заинтересовали тексты двух по-детски наивных писем, одно из которых принадлежит перу Казимира Малевича и датировано 1927 годом, а другое — неотправленное письмо, — могло быть написано спустя 63 года и публикуется впервые. Что эти письма роднит? Оба автора, одному из которых на дату написания письма было 48 лет, а другому, не отправившему письмо, — 59, повторяя тексты слово в слово, как малые дети радуются сладкому немецкому прянику. Убедитесь в этом сами.

Первое письмо: «Дорогой Лёва! Немцы меня встретили, лучше не придумаешь. Я думаю, что ещё ни одному художнику не было оказано такого гостеприимства. С мнением моим считаются как с аксиомой. Одним словом, слава льётся, как дворником улица метётся» (Рукописный от- дел ГРМИ, — 1927 г., письмо К. С. Малевича Л. А. Юдину).

Второе письмо: «Дорогая Рая! Немцы меня встретили, лучше не придумаешь. Я думаю, что ещё ни одному политику не было оказано такого гостеприимства. Награды льются, как из рога изобилия. В СМИ меня даже „окрестили“ лучшим немцем года. И, главное, никто меня здесь не называет твоим подкаблучником» (Из ненаписанных писем М. С. Горбачева. Собрание сочинений в 2-х т. М., 1997. Т 2. С. 125).

С чего это вдруг немцы стали такими гостеприимны- ми и хлебом-солью встречают не только революционера Ленина, писателя В. Набокова, художников В. Кандинского, Л. Пастернака (отца поэта Б. Пастернака), К. Малевича, наркома иностранных дел СССР Вячеслава Молотова, но и бывшего помощника комбайнёра МТС комсомольца Михаила Горбачева?

На этот мой простой вопрос незатейливо, с ковбойской прямотой ответили американцы в директиве СНБ США под №20/1, а также в Гарвардском проекте (отбросим пункты, которые воплощены в жизнь — развал СССР и др.): «…Для того, чтобы русские не понимали, что происходит с ними и со страной, надо до основания разрушить их систему образования, науку, культуру, внедряя поголовное пьянство, курение и наркотики».

Если кто-то наивно полагает, что в наше время изобразительное искусство как часть духовной культуры не имеет никакого отношения к политике, то глубоко ошибается.

Делая миллиарды из воздуха на валютных биржах и на т. н. аукционах живописи из «малёвок» Малевича-Ротко, мировое закулисье не только на этом безмерно наживается, но и часть этих денег направляет на финансирование «пятых колонн» и различных НПО, при помощи которых Запад устраивает по всему миру «цветные» и «культурные» революции, а также не оставляет попыток довести до конца всё намеченное в директиве №20/1, иначе говоря, «развалить» или «похоронить» Россию, как это им удалось сделать с Советским Союзом.

Именно поэтому столь много страниц в книге автор отводит «нашим» и западным фальсификаторам от искусства и политики, а личность К. Малевича ему интересна лишь тем, что на его примере наглядно видно, как путем лести и безмерного восхваления «выдающихся» способностей посредственного художника или слабого (как Горбачев), политика происходит их одурачивание, в результате чего они начинают страдать неизлечимой манией величия. По сути «Чёрный квадрат» — это «лакмусовая бумажка» размером 79,5х79,5 см, при помощи которой врач-психиатр может безошибочно определить своих будущих маниакальных пациентов.

«Чёрный квадрат», если верить заклинаниям наших искусствоведов, — «мистическая тайна русского авангарда», тайна, которая, «не раскрыта до сих пор». Ну, как тут не похвалить замечательных «квадратных» специалистов и прекрасных музейных работников знаменитой Третьяковки за эту восхитительную шутку. Пусть теперь кто-нибудь посмеет сказать, что у наших остроумных и весёлых экспертов отсутствует чувство юмора.

В своей предыдущей статье «Резиновая живопись» я попытался с позиции «простого обывателя» поговорить о подмене в изобразительном искусстве настоящего — ложным, и для примера гипотетически расположил на противоположных стенах одного из залов музея две самые, пожалуй, обсуждаемые в мире картины: «Джоконду» Леонардо да Винчи и «Чёрный квадрат» Казимира Малевича.

Каково же было мое удивление, когда в дискуссии некоторые «эксперты» предположили, что будущие поколения вряд ли будут восхищаться художественными достоинствами «Джоконды», но при этом они не сомневаются, что значение «квадрата», как символа нового в изобразительном искусстве, не требующего доказательств, будет по достоинству оценено потомками в будущем. Мнения многих читателей также разделились.

Настоящая статья не только о двух диаметрально противоположных точках зрения сторонников, утверждающих, что искусство должно быть нравственным и нести разумное, доброе, вечное, воспитывая в людях добродетели, и сторонников, уверенных в том, что искусство по определению никому ничего не должно, поскольку существует как данность.

Именно так ставят вопрос многие критики и искусствоведы, забывая, правда, при этом уточнить, а все ли «творенья» художников подпадают под определение «прекрасное произведение изобразительного искусства»?

В статье «Вкус» великий французский философ Вольтер определяет данное абстрактное понятие как «чувствительность к прекрасному и уродливому в искусствах», и поясняет — «в искусстве есть истинные красоты» и «хороший вкус, который их различает». А в статье «Прекрасное» он пишет: «Для негра прекрасное — черная кожа, приплюснутый нос; для чёрта — пара рогов и хвост…», а для Казимира Малевича (добавим от себя, используя лексику Вольтера), — прекрасен негр с чёртом в «Чёрном (или в Чёртовом?) квадрате».

Кстати, о неграх. Во время конференции, посвященной 100-летию «Чёрного квадрата», сотрудник отдела научной экспертизы Третьяковской галереи Елена Воронина заяви- ла, что под слоем «Чёрного квадрата» оказались две красочные композиции Малевича, на одной из которых четко просматривается карандашная запись художника «Битва негров ночью» (а на второй, не исключено, «Победа над Солнцем» — см. мою статью «Виртуозная шутка» — прим. авт.).

Понятно, что это ироничный сарказм сотрудников галереи, намекающий нам на одну из версий возникновения Квадрата и направляющий любопытных по ложному следу к самой известной картине француза Альфонса Алле «Битва негров в пещере глубокой ночью», написанной в 80-х годах XIX в.

Полагаю, воспринимать это сообщение надо как язвительную насмешку сотрудников Третьяковки над «Фомами неверующими» и критиками «Квадрата», целью которой было в том числе желание привлечь как можно больше внимания к галереи и картине Казимира Малевича в юбилейный год.

И. А. Вакар и Е. А. Воронина, что удивительно, почему- то не замечают странный парадокс и противоречия, присущие исключительно Малевичу и его ребенку — «Чёрному квадрату». «Сын», надо отдать ему должное, давно ушел из родительского дома, живет своей отдельной жизнью, и в настоящее время стал намного знаменитее своего родного «папы-художника». Казимир Малевич, как мне представляется, сам по себе мало уже кого интересует как личность, в отличие от «сына-квадрата» как товара. А ведь так «красиво» всё начиналось… Малевич, возомнив себя Наполеоном, замашки которого у него и раньше замечали друзья-приятели, стал громить всё и всех подряд, кто попадался ему под горячую руку.

Досталось, разумеется, и крайне «ужасному» Леонардо да Винчи (и поделом, пусть не путается под ногами у «гениального» К. Малевича, которому итальянец в подметки не годится); и Петру Великому за то, что, цитирую: «…прорубив дыру на Запад, разрушил единство… и принес в культуру разрушение и подозрительный свет»; и «дряни Академического искусства»; и «идеям дикарей»; и «эстетизму» с его «чемоданами мудрости»; и «ворующим, ничтожным, тупым и бессильным художникам»; и живописи, которая «давно изжита, а сам художник — предрассудок прошлого»; и «Венере Милосской — не реальной женщине, а её пародии»; и «Давиду Микеланджело за его уродливость»; и «…богу злому и доброму» за то, что «пути его неисповедимы, то он и путь равны нулю».

Художник-полководец не пощадил даже женские прелести, воспетые поэтами, за исключением только одной (самой главной, изображенной на его любимой «Чёртовой?» картине), грубо называя их, цитирую: то «мясом», то «женскими окороками», из которых «торчат пара глаз и улыбка».

И при этом Малевич никогда не употребляет таких выражений и слов, как, например, «на мой взгляд», «полагаю», «по моему мнению», «как мне кажется», «думаю», «сдается мне», «насколько я могу судить», «с моей точки зрения»… А зачем? Небожителям не пристало сомневаться в святости своих «божественных» идей и картин. Вот и рубит Казимир Малевич правду-матку, не уставая махать топором и кувалдой.

Ну а что же Малевич тогда восхвалял, кроме социализма? «Социализм — солнце всех наций… Как перед Богом, так и перед Социализмом все равны».

Читаем восторженные строки самопровозглашенного Бонапарта от малярной кисти, страдающего манией величия: «Квадрат — лицо нового искусства! Квадрат живой, царственный младенец. Первый шаг чистого творчества в искусстве. До него были только наивные уродства и копии натуры. Черный квадрат стал символом отрицания культурного достояния — бремени, нажитого человечеством».

Всё, что наговорил выше Казимир Малевич, хватит не на одну «историю болезни». Да и сам художник это понимает: «Вся современность культуры представляет собой тот же психиатрический дом, ничуть не уступая подлинному дому больных, в котором существуют камеры, темницы, одиночки, общие палаты… Разум близок к безумию, но войти в него не может, а в безумии пробуждение, а пробуждение может быть беспредметно, когда исчезнут все представления и видения, в которых мы (Малевич и виде- ния?) находимся».» — Могу я видеть прокурора? — Конечно. Где у нас прокурор? — В шестой палате, где раньше Наполеон был». Вот так, в одном творце квадратов «поселились» двое.

Один — главный врач, а другой — пациент, и оба друг с другом почему-то перебрасываются словами М. Булгакова:» — Сильно пил? — сквозь зубы спросил доктор. — Нет, выпивал, но не так, чтобы уж… — Тараканов, крыс, чёртиков или шмыгающих собак не ловил? — Нет, — вздрогнув, ответил пациент».

Прав был Бернард Шоу, когда говорил: «Сумасшедшие есть везде, даже в сумасшедшем доме».

Было бы нелепо отвергать магическую силу Квадрата. Когда я смотрю на эту картину, то вижу в ней не закрашенных негров Малевича, а его самого — улыбающегося и крутящего палец у своего виска, а также у виска А. Солженицына и С. Алексиевич — авторов «литературных чёрных квадратов».

Что-то есть общего в этих трех, на мой взгляд, трагических фигурах. Они косноязычны и малообразованны, что не отрицал, кстати, и сам Малевич; они пишут таким кондовым языком, что уже на третьей странице пропадает желание читать их тексты, и лишь усилием воли заставляешь себя продолжить чтение; все трое — самовлюбленные нарциссы, страдающие манией величия; они безмерно обласканы на Западе и нелюбимы в России народом; они обижены на всё и всех так сильно, что готовы плевать налево и направо без разбору на кого угодно, презирая все правила приличия.

Чтобы не быть «голословным», процитирую Казимира Малевича: «…если бы мастера эпохи Возрождения отыскали живописную плоскость, то она была бы гораздо выше, ценнее любой их Мадонны и Джоконды… Но, смогут ли трусливые (художники?) плюнуть на своих идолов, — Как мы вчера!!! Я говорю вам, что не увидите до той поры новых красот и правды, пока не решитесь плюнуть… Мы вчера с гордо поднятым челом защищали футуризм. Теперь с гордостью плюем на него. И говорю, что оплеванное вами — приемлется».

А теперь послушаем Солженицына: «Отмываться всегда трудней, чем плюнуть. Надо уметь быстро и в нужный момент плюнуть первым» (см. «Красное колесо»). И плевал наш А. И. Солженицын не единожды, азартно и с превеликим удовольствием даже на своих собратьев по цеху, например, на М. А. Шолохова, который имел всего 4 класса гимназии.

Гимназию упомянул лишь потому, что по-настоящему талантливому человеку негоже ссылаться на свою малообразованность, как это делал К. Малевич, будучи в свое время ни кем иным, как директором Ленинградского государственного института художественной культуры. Разве кто-то мешал ему заниматься самообразованием, как это делали другие наши знаменитые литераторы и художники?

Сколько таких «малообразованных», не имеющих университетских дипломов, занимающихся самообразованием после окончания каких-нибудь «церковно-приходских» школ или гимназий, но очень талантливых литераторов знала Россия?!

Л. Н. Толстой (бросил университет, не проучившись и двух лет, не имел диплома об образовании), Гиляровский, Маяковский, Есенин, Горький, Грин (четыре класса городского училища), Бунин (не окончил учёбу в гимназии), Шолохов…

Называть «плюющего» чудака средней руки Казимира Малевича (история знала «сумасшедших» и более именитых), гуляющего по московским улицам с деревянными ложками в петлицах, — философом, да и не где-нибудь, а в энциклопедии, — это уж, поверьте, слишком и, несомненно, явный перебор!

В его «философии» нет никакой системы и логики. В «теоретических работах» — бессвязные предложения и слова (проще говоря, — «несет одну околесицу» — и отсутствие у Малевича литературного таланта здесь ни при чём). Его концепция состоит из набора противоречащих друг другу «идей» и доводов, правда, одна поистине грандиозная идея у него всё же присутствует — это отрицание всего того опыта, который человечество накопило в культуре, в том числе, и в изобразительном искусстве за все века, начиная со времен наскальной «дикарской» (термин К. Малевича) живописи.

Всё, что было до «божественного» квадрата, Малевич не признает и считает «уродливым», а художников (цитирую Казимира Севериновича), — «тупыми ничтожествами», ворующими у природы «всё те же коровки и те же закатики».

Известно как трепетно любой художник относится к цвету, оттенку, колориту и богатству комбинаций красок в своих картинах. У Малевича и здесь просматриваются противоречия. Как, например, понимать вот это: «…живопись давно изжита, и сам художник предрассудок прошлого». Кто же тогда он сам? Просто «комиссар» или всё же «предрассудок»?

Вот ещё совершенно бестолковый набор его странных и бессвязных слов: «Идея заключается в самом высоком пределе человеческого (?) предметного научного практического реализма» (только не надо говорить, что эти слова вырваны из контекста).

Хотелось бы у тех, кто считает Казимира Малевича философом, спросить, что же это за философ, который не знает религиозного значения «бесконечного узла» в буддизме? Из воспоминаний художника Павла Мансурова: «Когда я говорил Малевичу, что его „чёрный квадрат“ есть буддийская религиозная эмблема, он широко открывал глаза. А эмблема эта существует тысячи лет».

А вот несколько другая религиозная подоплека появления «Чёрного квадрата». «Русский вестник» в 1888 году напечатал трилогию «Тьма египетская» В. В. Крестовского: «…Более всего бросалось в глаза при выходе из кабинета, это сплошной чёрный прямоугольник, выведенный на стене над самой дверью, и в нём две белые буквы, служащие инициалами слов „Захер Лахурбан“, что значит „в память падения храма и царства“. Эта траурная надпись должна вечно напоминать еврею об утраченном величии его древней родины и о необходимости восстановления отечества не только в прежнем блеске, но ещё в наибольшем могуществе и славе».

Мания величия Казимира Малевича просматривается во всём. «…Квадрат чёрный есть образ Бога…». «Я хочу засыпать бесконечность зернами своей мудрости, и мозг твой послужит грядой, ибо ты произошел от того, что бы- ло, и от тебя произойдет то, что создается сейчас и что будет». Что это, как ни мания величия и подражание текстам Библии?

А почему обожатели «квадрата» не пишут о том, как в 1916 году Малевич на выставке В. Татлина «Магазин» ходил с рукописным плакатом на спине, скромно объявляя себя мессией: «Я Апостол в искусстве и Хирург Разума сел на троне гордости творчества и Академию объявляю конюшней»?

Или в послании к А. Бенуа незатейливо пишет: «…лицо моего квадрата не может слиться ни с одним мастером, ни временем». Своим студентам Малевич говорил, что хотел показать этой картиной «бесконечность и вечность».

По воспоминаниям современников, знавших художни- ка, «Казимир Северинович всегда любил приврать».

Предвижу возмущенные крики «деятелей культуры» и «либеральной общественности», что Малевич и Солженицын — неотъемлемая часть русской и мировой культуры. А кто против этого? И я согласен с этой «аксиомой», за исключением одного — не «культуры», а, скорее всего, вопиющего бескультурья и лжи (куда без неё, родимой, в мире чистогана?).

Великие революции без гильотины — не великие! Где набрать столько исполнителей, если на весь Париж один палач, а революционеров тысячи? Вот так и «рождаются» гильотины.