электронная
108
печатная A4
609
16+
ЛитЦех-2018

Бесплатный фрагмент - ЛитЦех-2018

Первый сборник прозы, составленный самими авторами


5
Объем:
120 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-1275-5
электронная
от 108
печатная A4
от 609

Вступление

ЛитЦех — сообщество для молодых писателей, где каждый может получить критику.

Перед вами результат первого сезона — рассказы, выбранные не строгой редакцией, а самими участниками.

Среди них попадаются длинные и короткие, трогательные и смешные, фантастические и реальные. Но гораздо важнее, что они символизируют: бесконечную фантазию, упорство и свободу: не только придумать идею, но и пройти тернистый путь от задумки до финального воплощения.

Мы не понаслышке знаем, как тяжело начинающим. Мы сами через это прошли и, в какой-то степени, проходим каждый день. Садясь за рассказ (эссе, роман, стихотворение, поэму), человек ставит перед собой вопрос, ответа на который зачастую нет. Весь его путь — не более чем блеклая или яркая попытка ответить на него, а все остальное рождается исключительно по счастливому совпадению.

Возможно, однажды эти фамилии прогремят, и вы сможете похвастаться тем, что читали автора до того, как он стал популярным. А если и нет, может статься, что среди этих рассказов один поразит вас в самое сердце — а это уже немало.

И если захотите продолжения, заходите к нам. У нас всегда открыто: vk.com/litceh

С наилучшими пожеланиями,

команда ЛитЦеха.

ПРОЗА

Вильям Цветков

«Определение Бога»

Когда она сказала: «Дай определение Бога, я понял, что пропал».

Нет, все бы ничего, но определение.

«Сэр, Бог — это все, что нас окружает».

«Как бы не так, сэр».

Но я так не сказал.

И она была не сэр.

— Простите?

— Вы пропустили три моих занятия. Кон-стан-тин. Три. Вы меня не уважаете?

Я подумал, что ее черные как черный квадрат Малевича волосы кем-то тоже нарисованы. Волосы женщины, волосы древней старухи, которой на вид лет восемьдесят, не могут быть такими Черными.

И я подумал, что Лонда крутые. Или Шварцкопф. Боже, какие они черные. Ни единого седого волоска.

— Вы… прекрасно знаете, чем вам грозит незачет.

Я знал. Меня не допустят к экзаменам. И если я не успею их вовремя сдать, меня выгонят.

— Поэтому… я пойду вам навстречу. Один ответ на один простой вопрос. И зачет у вас в кармане. Прямо сейчас.

Я сидел в ее вытянутом кабинете на третьем этаже. В окнах шумела весна. Смеялись студентки. Бог всюду. Он…

— Вопрос простой. И вы, как человек умный… Просто ответьте мне на него. — Ее глаза загорелись, пахнуло тяжелыми духами, но не это заставило меня отшатнуться. Какой-то демонический хохот плясал в ее бледных, почти мертвенных чертах.

В конце концов, вы можете подумать, что впечатлительный студент стал жертвой разыгравшегося воображения, к тому же женщина была на самом деле очень старой, со всеми присущими возрасту чертами и странностями.

Но я не замечал в себе склонности к мечтаниям, особенно эзотерического, потустороннего толка. Что за вздор? Мой отец работал прозектором во втором городском морге и я частенько помогал ему по работе.

— Видишь этого мужика? Утонул пьяный в озере, думал, что переплывет. Не доплыл десять метров, Константин. Всего десять метров. — И он откидывал замызганную ткань, чтобы дать мне получше разглядеть вздувшееся тело.

— На Бога надейся… — вздыхал отец и говорил дальше как священник: — Никогда не плавай пьяным, если не умеешь ходить по воде. Понял?

Я кивал.

Если не умеешь ходить по воде.

Что тут непонятного?

Он не умел.

— А если не ответите… — она теперь не смотрела на меня, словно знала, отвечу я или не отвечу, а ее рука, сжимающая подагрическими пальцами тонкую черную ручку с золотым пером на кончике, вычерчивала вновь и вновь какую-то фигуру на пустом листе бумаги.

Конечно.

Краем глаза, чтобы она не заметила (но, кажется, она заметила), я взглянул туда, в этот лист.

Чуть глаз не вывихнул, потому что шею сгибать нельзя — заметит.

Она рисовала крест.

Чей-то крест, даже в объеме, хотя из лекций по черчению я знал, что объем рисуют не так. Изометрическая проекция креста выглядела убого. Висеть на таком — сущее мучение.

— … Тогда вам грозит сами знаете что. — Она начала штриховать одну из поверхностей креста.

— Да.

Я сказал «Да». Что еще я мог сказать? Оправдываться глупо. Прикинуться дурачком? Что-то подсказывало мне, не стоит. Поэтому, просто да.

— Да? — как будто удивилась она. — Тень усмешки слегка коснулась ее впалых щек. — Все говорят «да»…

Я подумал, что на ее месте, будь я на лекции, я бы вставил «бараны».

Или овечки.

Когда рушится жизнь, остается юмор. В конце концов, от нее зависела моя судьба.

— Дайте определение Бога.

И, там внизу, на ступеньках альма матер, внезапно умолк заразительный смех. Все умолкло.

Ветерок, касавшийся длинной тюлевой занавески, застыл, словно пытаясь уловить окончания брошенных ею слов.

Что?

Я сидел на твердом высоком стуле, положив руки на колени. Не приближаясь, дабы не нарушить ее пространство и не отдаляясь, выказывая тем самым пренебрежительность.

Готовность ответить на любой самый каверзный вопрос без промедления приходит с опытом, а я к третьему курсу считал себя опытным человеком.

И мне бы просто встать, поклониться и уйти.

Но я стал отвечать. Опытный человек.

Слов я не замечал, они как ноты, выстроенные согласно неведомому строю, полились нескончаемым потоком: Бог, говорил я, этот тот, кто умеет ходить по воде, а не тонет в десяти метрах от берега, перебрав крепленого вина. Он может, сказал я еще, и не такое.

Конечно, я добавил про космос, про дух, триединство, бессмертие, царствие, и всю эту ерунду, а она смотрела на меня черными–пречерными глазами и я растворялся в них, тонул, а волосы, они опутывали меня, мои руки, ноги, грудь, тело, давили, тонкие их нити, переплетаясь, врезались в мою плоть и я чувствовал все яснее — не доплыву. Воздуха не хватит.

И в тот момент, когда мои легкие выдавливали последние молекулы слов, грозя неминуемым коллапсом, она встряхнула своей гривой, напряжение, растущее с каждым моим словом, оборвалось. В форточку пахнул ветер, донесший давно растаявший смех.

— Ерунда, — сказала она, прикрыв веки. — Он не такой.

Я обмяк.

На секунду перед моим взором пронеслись распухшие ступни лежащего на столе пловца.

Он разный, подумал я.

И такой тоже.

Она вдруг глянула на меня, словно прочитав мысли.

— Вы же знаете, что будет дальше? — спросила она.

Я кивнул.

Некоторые не доплывают. Даже если очень стараются. И пьяные, и трезвые — это не имеет значения.

— Давайте зачетку.

Я протянул ей серую книжку.

Важна только одна деталь.

Но мало кто обращает на нее внимание.

Перо скрипнуло, и я подумал, как это, оказывается, просто — подписать смертный приговор.

— Давно я такой ерунды не слышала, — сказала она, закрывая зачетку. — Вы свободны.

Пошатываясь, я вышел в коридор. Спустился на этаж, в полусознательном состоянии свернул в узкий коридор, где никого не было.

Там открыл зачетку, чтобы прочитать то, что я и так знал. Удостоверится в заключении эксперта.

Что происходит с теми, кто не доплывает.

На пятой строке чуть смазавшимися чернилами черного цвета было аккуратно выведено: «Зачет».

И ниже приписка: «Откуда вы знаете про крепленое вино?»

Я встряхнул головой.

Отец так говорил, подумал я. Когда в последний раз ходил по воде.

Полина Делия

«Продается дача»

Матвею семь и он едва достает до помидорных макушек. Осенью — в школу. А пока летние дни тянутся, как яблочная пастила. Солнце июльское палит нещадно, и он прячется от жары в помидорных кустах, запустив по локоть руки в залитые водой грядки. Только успеть крикнуть маме, пока не перелилось через край. Пускай оторвется от клубничных усов и переставит шланг. Матвею одному никак с ним не справиться: шланг большой и длинный, и похож на змею. Шланг похож на змею, у клубники есть усы, мир вокруг кажется большим и неизведанным. А на огородной грядке плавает маленькая рыбка.

— Рыбка! — кричит Матвей.

Мама прореживает клубничную грядку. Только переставляла же, говорит, не могло так быстро залить.

— Мама, тут рыбка! — кричит Матвей.

Мама не поднимает головы от клубничных усов. Не выдумывай, говорит, ну какая-такая рыбка в помидорах.

Маленькая рыбка мечется в залитой водой грядке, только серебрится на солнце чешуя. Матвей ловит ее, а она проскальзывает сквозь пальцы, бьется в смешиваемом с землей потоке воды, выпрыгивает и трепещется уже на соседней еще сухой грядке. Матвей ревет, видя, как та судорожно хватает воздух.

— Ну, надо же, — говорит мама, — и такое бывает. Пусть пока поплавает в ведре, а в обед сходишь с дедушкой до речки и отпустишь ее. Заодно и мальчишек к обеду позовете.

Рыбка нарезает круги на дне ведра, а Матвей думает только об одном — как же вышло так, что по трубам и шлангам с речной водой рыбка приплыла именно на эту грядку с помидорами?

— Пап! — он торопится показать свой нежданный улов отцу. — Смотри, кто к нам приплыл!

— Вот так вот, — подыгрывает ему отец, — думала рыбка, что плывет к морю, а оказалась у нас на грядке.

Дед, посмеиваясь в бороду, несет ведро на речку.

— Эй, хлопцы! — кричит он внукам, едва завидев на берегу белобрысые мальчишечьи головы. — Гляньте-ка, что младший поймал, пока вы тут рыбачили! Кто с речки рыбу тащит, а кто на речку…

Братья с любопытством разглядывают рыбную мелочь в ведре, хвалятся пойманными с утра красноперками, мотают удочки к обеду. На кукане сидит, топорщась острым веером плавника, окунек. Значит, уха сегодня будет сладкой.

— Ну, Матвей, — довольно смеется дед, — рыбка-то, поди, золотая. Давай, загадывай желание скорее!

Матвею легко и радостно — столько всего желать не пережелать! Хочется и машинку с пультом, и робота-трансформера, и мороженое есть сколько влезет! Хочется еще, чтобы и папка поскорее достроил дом, и съезжать от бабы с дедой не хочется. В школу осенью и хочется, и колется. Хочется, чтобы мама всегда была рядом, чтобы Степка с Сережкой не пугали злым бабаем… Как бы загадать так, чтобы все это было и сразу?

Только виляет хвостом рыбка и исчезает в зеленых водах.

***

«Дача большая и похожа на школьный глобус, только не круглая. Летом папа — строитель, а зимой — копатель. Деда всегда копатель. А мама и тут, и там. Баба из всего сделает варенье, даже из кабачков. На даче есть все: зеленое море, каменный замок, водяной змей, рыба золотая и усатая клубника. У Степы и Сережи один велосипед на двоих, а я до педалей еще не достаю…»

Мама читает школьное сочинение Матвея и посмеивается сквозь слезы. Густо-густо красными чернилами исправлены учительской рукой ошибки. В слове велосипед их и вовсе три!

— Мальчик хороший, воспитанный, — говорит ее же коллега по школе, учительница Матвея, — вот только с грамотностью беда! Все проходили, все учит, а ошибки все те же…

«Очень жду лето, чтобы поехать всем на дачу!», — мама дочитывает школьное сочинение Матвея и улыбается. Ну и что, что пишет неграмотно. Зато воспитанным растет. И какое воображение!

— Валер, а Валер, — кричит она, смеясь, мужу, — когда ты нам замок уже достроишь?

Валера смеется в ответ, говорит, что прошлое лето все ушло на фундамент и часть стен, за это лето точно добьет стены, а там и крыша справится, а там и проведут все коммуникации на участки и заживем, заживем…

На даче нет пока ничего, кроме трубы, что ведет с насосной станции. Станция старая и дает полив только в определенные дни и часы. Но обещают, говорят, все будет. Нужно только немного перетерпеть, подождать. А пока сажать картошку, поливать помидоры, собирать клубнику… Копаться в земле этой, как муравьи нести, грести себе все в дом, запасаться на зиму. Чтобы было, что есть. Хорошо, что каникулы скоро. Поехать вместе с мальчишками на дачу.

Вечером бабушка ставит тесто, готовится замесить с утра пирожки с капустой и еще немного — с яйцом и рисом. Сын вернулся в этом году с вахты рано, не предупредив. Зато сколько радости было с утра мальчишкам. Папка приехал!

— Валер, — говорит она ему на кухне, — последняя вахта, надеюсь?

— Ну, мам…

— Ну, что ты мамкаешь, а, что мамкаешь! — заводится мать. — По полгода на своем севере торчишь! Ни семьи, ни мальчишек не видишь! Деньги чтоль большие там платят?! Да если! Все одно — в нищете живем…

Валера хмурится и уходит в ванную. Долго стоит над раковиной, рассматривает в отражении зеркала свое обветренное лицо, оттягивает нижнюю губу, смотрит на рыхлые кровоточащие десны… Может, и правда не стоит север того? А куда тогда? На рынок, в таксисты, в охранники… Кому нужны сейчас геологи.

— Дом дострою и съедем от вас, — говорит он матери, — тогда и брошу.

На кухню вбегают старшие.

— Ба! Па! — запыхавшись, кричат они. — Есть что поесть?

— Есть щи, еще макароны, — отвечает бабушка, — пирожки завтра будут.

— А сладкое?

— С сахаром макароны, — говорит бабушка, — повидло еще возьмите в банке.

Валера тянется к сумке за кошельком, достает несколько серых банкнот. Вот, говорит, купите, что хотите, только на всех. И мальчишки с криками и улюлюканьем убегают на улицу.

После вечернего чая Степка тянет привычную ему песню — хочет, просится вместе с отцом на север. Сережка никуда не просится, ему и в этих широтах зимой холодно. Мать перешивает у ночника рубашку, а младший засыпает под все эти неспешные северные сказки.

— В январе потеплело до минус двадцати, — говорит отец. — Никогда еще не было такой погоды в это время. Обычно выше тридцати и не поднимается. Летом и вовсе сворачиваем все работы. Оттаивает вся эта мерзлота — на вездеходе и не проехать, завязнешь; дома и то на сваях строят…

Снятся Матвею все эти, стоящие в вечных льдах, дома на курьих ножках, бесконечные зимние будни и выходные длиной в целое лето.

— Закурили трубку мира в пятьдесят пятом, — показывает фотографии отец, — а мы вот до сих пор раскуриваем…

На фотографиях — гигантская, будто ведущая к центру земли, дыра. Сережке страшно смотреть на эту разверстую бездну, и он просит рассказать какую-нибудь историю.

— Какую-нибудь историю, — задумывается отец. — Вот выехали мы как-то на вездеходе, и слышится где-то вдалеке волчий вой, грызня… Чем ближе, тем отчетливее звуки. И видно уже, как стая волков — злых, щетинистых, голодных — гонит какого-то зверя, только красные пятна на снегу. А кого гонят — и не разобрать сразу. Держимся ближе, но и спугнуть их не хочется — думали сначала только понаблюдать. А там — лось! И какой! Высотой метра в два, рога ветвистые, а самое главное — весь он белого цвета. Такой, что и на снегу его не сразу различить было издали. Даже рога у него эти белесые. И так нам стало жалко с напарником этого красавца, что погнали мы ту стаю волков от него подальше, и дали ему уйти…

Давно сопит уже младший Матвей, засыпают под северные сказки старшие, дошивает рубашку мать, и гаснет в комнате свет.

***

В первый день лета грузит в багажник машины ведра дед, сует завернутые в фольгу пирожки бабушка, собирает москитные сетки мать, замешивает от мошкары на воде ванильный сахар отец. Недовольны Степка с Сережкой ранним пробуждением, и только радостно Матвею — ура, едем на дачу!

До дачи ехать минут двадцать от переезда. Вроде и близко, а здесь уже все другое: сменились одинаковые хрущевки на разномастные частные домики, неспешной походкой пересекают дорогу ленивые коровы, покрикивает «Цоп-цобе!» пастух, тянутся вдоль трассы белесые, будто покрытые инеем, деревца.

— Пап, — любопытничает Матвей, — а что это за деревья такие? Как называются?

— Лох серебристый, — отвечает отец.

И старшие заходятся в дружном хохоте.

— Лох! — кричат они наперебой. — Лох серебристый!

— Ну, хватит дурачиться. Лучше давайте вместе песню споем, — говорит мама и тут же сама запевает звонким голосом, — ничего на свете лучше нету-у, чем бродить друзьям по белу свету-у!

Матвей смотрит на старших братьев завистливо. Между ним и близнецами разница всего семь лет, а кажется — вечность. Хорошо им двоим — носят по очереди рубашки, велосипед, опять же, один на двоих, даже шутки у них общие. А он?

— Пап, — говорит Матвей, — что нужно учить, чтобы быть как ты? Нам в первом классе ничего про север не рассказывали…

— Тогда, — задумывается отец, — учи математику.

Дед осматривает картофельные грядки, с которыми возился в одиночку. Мать, засучив рукава, отправляется на сорняки. Отец оглядывает оставленную с прошлого лета стройку, думает с какой стороны подойти, подступиться к дому.

— Пап, — говорит Матвей, — а если я строителем захочу быть?

— Тоже математику, — отвечает отец.

Сережка со Степкой просятся на реку, плавать и нырять, закидывать удочки по рыбу, бухтит на их просьбы дед.

— Никакой рыбы, никакой речки, — сердится старик, — на даче работать надо, а не отдыхать. Поработаете — будет вам речка. А сейчас — шагом марш все колорадского жука собирать!

Топает Матвей на грядки за братьями.

— Ненавижу дачу, — перешептываются те. — Убежать бы на речку купаться, там подбить лягушку, есть примета такая, будет дождь, а пойдет дождь, так и в город пораньше вернемся…

Глянцево-полосатые жуки уже обосновались на молоденьких картофельных листьях, метят оборотную сторону листа ярко-оранжевыми пупырчатыми яйцами, а из тех вызревают сметающие всю зелень жирные личинки.

И мальчишки тут же забывают про все свои планы — это ж сколько жуков! Всех давить — не передавить! И под колеса машины положим, и в землю зароем, и утопим в ведре, и поджарим на костре, и нанижем на палочку… Святая инквизиция! Да будет казнь колорадского жука за дедову картошку!

***

Август похож на вечер воскресенья. Вроде бы еще выходной и нет ни до чего дела, но скоро уже все закончится, и зарядят осенние дожди, и мама с утра до вечера будет пропадать в школе, и уедет на вахту папа, и замелькают серые будни… А пока все вместе и кажется оттого августовский вечер еще лучше, чем есть.

Жгут на даче костер, закипает над костром чай на невызревшей айве для кислинки, яблочках-дичках для сладости, смородиновом листе для терпкости, запекается в углях у костра картошка. Искры взлетают и гаснут в сумрачном августовском небе, и где-то высоко над ними мигают навигационные огни самолета.

— Па, — запрокинув голову в небо, спрашивает Матвей, — а если я пилотом захочу быть?

— Тоже учи математику, — отвечает отец.

Мама ножичком проверяет первую картошку, аккуратно разворачивает почерневшую от жара фольгу. Не терпится только Степке с Сережкой и они, обжигаясь и дуя на пальцы, счищают с только извлеченной из углей картошки кожуру, под «мундиром» картошка румяная, даже с корочкой — ну точно, что эти дорогущие чипсы на прилавках.

Отец смотрит на возведенные за лето стены дома.

— Крышу почти доделал, — кивает он деду, — за следующее лето управлюсь со всем остальным. А там и коммуникации, как обещают, проведут. И съедем сюда. Сначала на лето, а дальше посмотрим, раз со служебным жильем не вышло…

Дед понятливо молчит.

— Село рядом, люди живут, — продолжает он, — а там вдруг изменится что, и справится квартира.

Дед снова отвечает молчанием.

— Девяносто один, девяносто два, девяносто три, — считает вслух Степка, — а потом будем на тетрадных полях сто писать?

— Эх ты, математик мой! — посмеивается мать. — Считай годы как есть — 1991, 1992, 1993… За ними будет 2000, 2001, 2002 и так далее. А в школьных тетрадях в датах только две последние цифры указывают.

— Две последние? — уточняет Матвей. — Ноль-ноль?

— Будет новый век! — кричит Сережка.

— Новое тысячелетие! — вторит ему Степка.

— Конец света! — кричат они. — Начнется апокалипсис! У-у-у!

Матвей боится этого нового слова «апокалипсис» и ближе подсаживается к отцу.

— Ну, хватит уже, — отмахивается от старших мать, — давайте просто посидим в тишине. Вечер такой хороший стоит, теплый…

Прозрачные мотыльки, жирные ночные моли слетаются с абрикосового дерева к костру и, не отличая света от огня, опаливают себе крылья.

— Пап, — вдруг вспоминает Матвей, — в том году к нам на грядку приплыла рыбка, а в этом году — нет. Почему?

— Какая рыбка?

— Маленькая, — говорит Матвей, — через трубы и шланги с насосной станции. Забыл?

— Теперь вспомнил.

— Не переживай! — в разговор встревает мать. — Следующим летом обязательно приплывет. Сразу, как папа приедет с вахты.

Вот только следующим летом всем было не до рыбалки. И конец света наступил раньше, чем кончился век — не вернулся с вахты отец.

***

Хорошие новости с началом лета закончились еще в детстве. Вот и годы спустя вышло все то же. Вечером субботы мать пригласила всех. Приехал Степан, вернулся из столицы Сергей, сразу после защиты сорвался Матвей.

— Нотариус передал дедово завещание, — сухо сказала она. — Сергею — машина, Степану — гараж, Матвею — дача.

За столом повисла неловкая тишина.

— Не понял, — первым нарушил тишину Сергей, — а зачем мне дедова машина? У меня в Москве своя есть. Да и там машина-то… Одно название!

— Да и мне гараж без машины к чему? — вторит ему Степан. — И вообще гараж мне не нужен.

— И вообще как так? — удивляется Сергей. — Кому-то разваливающуюся колымагу, а кому-то недвижимость? Гараж! Дача с домом!

Мать, пунцовая от стыда, вскидывает к потолку руки.

— У-у-у! — восклицает она, — кого я воспитала! Черти рослые!

Она вскакивает со стула, торопясь задевает абажур, и тот начинает сердито раскачиваться над столом, только бегают по стенам взбалмошные тени.

— Вот сдохну я, — зло произносит она уже стоя на пороге кухни, — и живите в этой квартире втроем поровну!

Громко хлопает дверь.

— Ребят, да вы что, — примирительно говорит Матвей, — нет на даче никакого дома, там недострой стоит. Давайте продадим все и разделим, раз так вышло.

И на следующий день едут братья в дедов гараж у переезда, стряхивать пыль с замка, смахивать паутину с углов, осматривать доставшееся наследство.

Машина ушла неожиданно быстро, Сергей продал ее всего через неделю. Сложнее вышло с гаражом, Степану просто некогда было с этим возиться. И Сергей взял продажу гаража на себя, попутно выставляя найденные в нем старые вещи — фотоувеличитель отца, старинный портсигар деда, кожаный ридикюль бабушки… «Одно барахло, — думал он, продавая очередную вещь, — а кому-то же нужно».

И только Матвей встрял на продаже дачи.

— Дом разбери этот, пока совсем не развалился, — говорили ему риэлторы, — участок еще, может, и продастся, а с этим недостроем возиться никто не будет.

— Так достроить же можно, — говорил Матвей, — стены, вон, какие крепкие.

— Либо дом, либо дома нет, — отвечали ему. — Никто не покупает дома, чтобы их достраивать — либо сразу жить, либо отстроить свой.

Матвей ездил на дачу в свой кандидатский отпуск, выправил порядком перекошенный забор, пытался разобраться с сорняком. В детстве он едва доставал до помидорных макушек, сейчас на месте тех грядок высился сорняк с него ростом. В дом он предусмотрительно не заходил, будто боялся встретить там призраков прошлого — сломанный велосипед, что вышел из строя раньше, чем он до него дорос, так и не подаренную ему машинку с пультом управления, такой желанный и тоже не случившийся с ним робот-трансформер, и даже ящик мороженого, о котором он так мечтал в детстве… Конечно, ничего этого там не было и быть не могло. Но там могло быть что-то другое, что напомнило бы ему о несбывшемся. И это было сейчас ни к чему.

Он осматривал дачу, думая как бы привести ему ее в надлежащий вид, чтобы та понравилась потенциальным покупателям.

— Вы же понимаете, что это — просто участок, — говорили ему риэлторы, — коммуникаций там нет, а провести их влетит в копеечку. Сбавляйте цену.

Матвей бродил по дачному массиву, рассматривал соседние участки: кое-какие были заброшены, на других горбатились пенсионеры, добирая к столу все то, что не могли купить с пенсии, на третьих развернулась самая настоящая загородная жизнь с аккуратными беседками, местом под мангал и гамаками в тени деревьев. Но таких было мало.

Еще на этой даче висел долг за несколько лет. За тот самый полив с насосной станции. Сумма была небольшая, но погасить ее сразу не было денег. Матвей был уверен, что по договоренности с покупателем расплатится с долгами сразу после сделки. Но покупателя все не было.

Гараж продали к концу лета. Сергей позвонил вечером того же дня, поинтересоваться, как идут дела. Матвей рассказал как есть — про отсутствие спроса, сбавленную ниже некуда цену, долги… Степан перезвонил буквально сразу.

— Мы тут с братом посовещались, — сказал он, — и решили оставить как есть — кому что досталось.

Матвей еле успел на автобус до города. До дач никогда не было отдельного маршрута — остановка была в соседнем селе в получасе ходьбы, автобус оттуда отправлялся только дважды в день. Он смотрел на тянущиеся вдоль трассы деревца с белесыми, будто бы покрытыми инеем, листьями.

— Лох серебристый! Лох! — отчетливо звучало в его голове.

***

В детстве лето тянулось бесконечно, а сейчас пролетает как вечер воскресенья. Когда-то Матвей мечтал стать геологом, строителем, пилотом. Учил для этого математику, но дальше нее не ушел — стал математиком. Он понимал, что нужно двигаться дальше — получать второе высшее, подаваться на гранты, искать стажировки… Но не знал, что делать. Так и остался при кафедре дифференциальных уравнений. «Все дуры идут на диффуры», — зло шутили у них на мехмате. Злее шутит только жизнь — кандидатам наук платят унизительно мало. То ли дело старшие братья. Степан пошел по стопам отца и работал вахтами на севере. Получал так, что в свободное от работы время жил ни в чем себе не отказывая. И ничем себя не обременяя. Сергей управлял бизнесом в Москве. Матвей же только защитился. Разница в семь лет между ним и близнецами раньше казалась вечностью, сейчас — пропастью.

— Деньги оба гребут, — равнодушным голосом сказала мать, — а все дедовым наследством недовольны.

— Ну ладно тебе, мам, — успокаивает Матвей, — они же не со зла.

Когда не стало папы, бабушка слегла в тот же год. Она корила себя, что не настояла на том, чтобы сын остался в дома. Даже собиралась сама уехать на север, искать его там. Но не было денег. Не было вообще ничего, кроме этого съедающего заживо чувства вины и гложущего ощущения полной неизвестности. Ради внуков дед снес и этот удар, внешне даже держался молодцом. И только его рано овдовевшей снохе было слышно, как страшно он воет за закрытыми дверями своей комнаты. «Пап, — просила она свекра, — может, вызвать врача?», но тот отвечал категорическим отказом. Все больше времени и сил он вкладывал в дачу, думал даже достроить начатый сыном дом, но не знал с какой стороны к нему подступиться, да и не было денег.

— Знаешь, из этих двух не пришел ни один когда слег дедушка, — продолжила мать, — а наследства им, видите ли, мало!

— Ну ладно, мам, перестань, — успокаивает ее Матвей, — я же приходил.

Дед пробовал заглушить боль от потери жены и сына в работах на даче. Срывался туда каждый день копать, полоть, таскать ведрами воду с речки для полива… Возвращаясь домой он постоянно натыкался на вещи жены и сына, и это делало их отсутствие для него еще невыносимее. И тогда он не придумал ничего лучше, как собрать все до последней пуговицы, что напоминало о них. И вынести из дома. Но и просто избавиться от их вещей он тоже не мог. А когда не осталось места в гараже, он стал вывозить вещи на дачу, будто пытаясь заполнить эту возникшую пустоту и там.

— Попросила их привезти из гаража фотолабораторию отца, — сказала мать, — так Сережка ее умудрился продать. Еще и про отцовские монеты у меня спрашивал. Господи, да какие монеты?!

— Мам, ну он же у нас бизнесмен, — попытался улыбнуться Матвей, но получилось плохо.

Первый инсульт дедушка получил на даче. Солнце июльское палило нещадно, и он упал прямо в помидорные грядки, пролежал бы там бог знает сколько, если бы не сноха. До второго инсульта его довело чувство вины за то, что стал теперь обузой. И после второго инсульта он уже не оправился.

— Думаешь, мне было легко? — вдруг спросила мать. — Всю жизнь прожить со свекрами…

— Ну, хватит, мама, перестань.

Сначала Валеру должны были отправить по распределению, а вместе с ним на служебную квартиру отправить и его жену. Но распределения не дали — только вахты. Он привел жену домой к родителям и скоро они ютились в двушке-хрущевке уже вшестером. Квартиру обещали выделить как раз к рождению третьего сына. Сын родился, а квартира ушла по льготе «чернобыльцам», отложив их новоселье еще на пару лет. А через пару лет развалилась страна, и о служебной квартире можно было забыть.

— Господи, что это было за страшное время! — мама трагично всплеснула руками.

— Зато детство у меня было хорошим, — снова попытался успокоить ее Матвей.

— Ты был ребенком. И не помнишь, как было на самом деле.

Зарплату задерживали месяцами, и они всемером жили на родительскую пенсию. Отец с остервенением держался за эти вахты, но и там было все плохо. Мать с боем выбила себе должность технички и после уроков мыла полы. Дедушка выкладывался на даче так, будто от этого зависела жизнь всей семьи. И она, правда, от этого зависела — дачей кормились в буквальном смысле слова. Степка с Сережкой пробовали торговать тем, что выращивал дед, но у бабушки получалось лучше. Нацепив на грудь ветеранские медали, она шла на рынок с привезенными с дачи ведрами абрикосов, охапками укропа, душистой клубникой…

— Проклятые девяностые! — воскликнула мать.

Нечего было есть, нечего было носить, не на что было жить. Перешитые для старших к школе рубашки мужа, один велосипед на троих мальчишек, пойманная на уху рыба, повидло на сладкое… И счастливое детство Матвея.

— Это сейчас на севере хорошо работается, — тихим голосом сказала мать, — а твой отец заработал там только цингу.

Они работали месяцами в своем геологическом поселке. А им даже забывали присылать вертолетом продукты. И приходилось добывать еду самим. В детстве папа рассказывал историю про белого лося, которого они отбили от стаи волков. Но они не спасли его, а только отбили. Чтобы сожрать самим. Вертолет с продуктами прилетел только через две недели.

— Знаешь, почему он тогда вернулся с вахты рано? — спросила мать.

— Почему?

Чтобы проводить до дома своего напарника. В цинковом гробу. Не зря семья была против его возвращения на вахту. Но настоять так и не смогли. На следующий год Валера не вернулся домой. Но не привезли и его гроб. Его просто не стало. Посреди извилистых волчьих троп меж вечных снегов ледяной пустоши обнаружили пустой вездеход, а геолога — нет.

— Иногда представляю себе все, как раньше, — тихо говорит мать, раскачиваясь на стуле посреди кухни. — Нет интернета и мобильной связи — только письма и телеграммы. И я обнаружу в почтовом ящике весточку от Валерки. Сообщит, что потеплело у них там до минус двадцати. А еще через месяц приедет сам.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A4
от 609