электронная
400
печатная A5
692
18+
Личный дневник Оливии Уилсон

Бесплатный фрагмент - Личный дневник Оливии Уилсон

Осмелишься заглянуть?

Объем:
452 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-3209-3
электронная
от 400
печатная A5
от 692

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

• ВНИМАНИЕ! Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

Из читательских рецензий:

✔ «Автор сей книги — тонкий знаток человеческой природы, умеющий распределить по хронометражу читательский шок, разбавить „высокое“ „низким“ так, чтобы получилось ещё более „высокое“, привлечь и оттолкнуть в такой пропорции, чтобы эмоциональное влияние на читательскую аудиторию было практически безграничным»

✔ «Людям, не желающим созерцать изнанку человеческой души, не стоит открывать эту книгу. Посоветую им осмотреться вокруг и особенно внимательно вглядеться в зеркало»

✔ «Красивые и яркие метафоры в зарисовках персонажей, волнующие истории: захватывающие и смешные, печальные, сентиментальные, а порой и скандальные — всё это есть в этой книге, дающей нам жизненный опыт…»

✔ «Весьма необычный писатель, пишущий в разных жанрах, в совершенстве владеющий искусством миниатюры и мастерски препарирующий характеры, превращая всего несколько фраз в неоднозначные истории о внутреннем мире и переживаниях современного человека»

✔ «Книга увлекательна и полна неожиданностей. В ней я нашла удивительное сочетание психологической проницательности и восхитительно живого воображения рассказчика»

✔ «Сплошное удовольствие читать умную, заставляющую задуматься книгу, раскрывающую природу человека, его извечную тоску по счастью»

✔«Автор изучает, как люди находят — или не находят — общий язык. Удивительно лаконичная проза, напряженная и продуманная, по-настоящему берёт за душу. Происходящее чувствуешь кожей»

✔ «Валериан Маркаров — одарённый и смелый писатель, исключительно наблюдательный эрудит, романтик и мечтатель»

Часть первая. Каждый хочет быть счастливым

Глава 1. Беспокойный день доктора Уилсона

Понедельник начинался весьма и весьма паршиво. Джозеф Уилсон сидел в своём кабинете на Мэдисон-авеню в полном одиночестве. Он был в отчаянии, безмолвно созерцая зеркального двойника на абсолютно гладкой поверхности полированного стола цвета мореного дуба: тот опустил подбородок на сжатые в кулаки руки, лежащие на столешнице, и тяжко, почти лихорадочно дышал.

Так уж вышло, что дела складывались плачевным образом, что, впрочем, с доктором происходило не впервые. Никто и не предполагал, что его ассистентка Люси замыслит взять расчёт в один день, не предупредив об этом заранее. Её поступку нет названия — это просто возмутительно! Ни о чём подобном он и думать не мог до вчерашнего вечера. Даже во сне такое не могло присниться. Но это случилось — так некстати разверзлись ясные небеса и прозвучал гром, вызвавший у доктора дрожь от шеи до самого низа живота.

Хотя ещё в пятницу, накануне выходных, он заметил, что в поведении Люси стали проявляться некоторая нервозность и неуравновешенность, а сегодня утром… не успел он войти в свой кабинет, как она влетела за ним, сухо извинилась и, придвинув кресло поближе к столу, уселась на самый краешек с высоко поднятой головой и выпрямленной спиной. Было видно, что она очень волнуется, и к тому же, совершенно неважно выглядит.

Выяснилось, что тридцати восьмилетняя женщина готовилась стать матерью и решила полностью посвятить себя долгожданному первенцу. Такой внезапный уход помощницы на седьмой неделе беременности, при отсутствии, надо сказать, каких-либо видимых признаков этого состояния, огорчил доктора не на шутку. Он не понимал, как она может оставить его наедине с целой армией пациентов? Достаточно ли он ценил её? Получала ли она, помимо зарплаты, бонусы и оплату за сверхурочные часы, которые отработала? И если да, то чем же он не угодил Люси, что она, вовсе не исключено, нафантазировала себе беременность? Да-да, он имел основание это предположить, поскольку ему многое пришлось повидать в своей долголетней психотерапевтической практике. В том числе, понятное дело, и женщин с мнимой беременностью, и тех, которые по какой-то загадочной причине ходили с накладными животами, создавая впечатление, что они в положении.

— Вам ведь невдомёк, доктор Уилсон, сколько бесконечных лет мы с мужем боролись с природой за право быть родителями. Как я ждала, что в одно прекрасное утро проснусь и пойму, что жду дитя, — Люси переплела пальцы и уронила руки на колени. — Но время шло, а чуда не происходило: мы раз за разом терпели поражение. Джон долго не задавал вопросов, лишь изредка топил горе в бутылке, но я не хотела сдаваться. А однажды он, перебрав с алкоголем, спросил в лоб: «Дорогая, почему ты не призналась мне до помолвки, что бесплодна? Разве я не говорил, что хочу детей?». Я ходила на консультации к гинекологу, а ещё через год поведала супругу, что мои шансы забеременеть естественным путем ничтожны, поэтому остаётся только одно — делать зачатие «в пробирке», ну, то есть, когда оплодотворение происходит вне тела матери… Узнав, что врач официально подтвердил наши догадки, муж сильно напился и заявил, что я «никчемная, бракованная женщина», раз не могу сделать элементарного — родить ему ребенка. Я никогда не рассказывала вам, доктор, что наша с Джоном семейная жизнь никогда не была раем: она была наполнена постоянными молчаливыми упреками, мы даже чуть не развелись. И вот, наконец, произошло чудо… Раз за разом я повторяла про себя слова гинеколога: «Я рад сообщить вам, Люси, что вы и в самом деле беременны». Пресвятая Дева, наконец, после стольких лет переживаний, ложных тревог и жестоких разочарований, мы станем семьей. Я была на седьмом небе от счастья, и мне не терпелось поскорее сказать об этом Джону…

Джозеф видел, как беспрерывно двигаются губы Люси, как выгибаются брови, морщится лоб. Но не слышал её голоса. В эту минуту его мозг усиленно трудился, раздумывая, что следует предпринять, если эта упрямая женщина не соизволит изменить своего спонтанного решения? Удастся ли ему в безотлагательном порядке раздобыть стоящую замену? Внезапно он почувствовал себя одиноким и беззащитным человеком, которому не на кого положиться, не от кого ждать поддержки. Да, Люси выбрала лучшее время, чтобы застигнуть его врасплох, взять голыми руками и скрутить. Он на мгновение попытался представить, что остался один на один со своими пациентами. Картинка ему не слишком понравилась, и он понял, что пришло время поработать над собой, чтобы успокоить нервную систему, отвлечься от проблемы и достичь внутреннего равновесия:

«Ничего не поделаешь, Джо, горячий сегодня выдался денёк. Но тебе не положено волноваться! — уговаривал он себя, закрыв глаза и дыша так, как это рекомендуют делать инструкторы на дыхательных практиках йоги: прижимая кончик языка к нёбу, он слегка приоткрыл рот и полностью выдохнул. Затем закрыл рот и сделал вдох носом, считая до четырёх. Потом досчитал до семи, всё время задерживая дыхание, и наконец медленно, со свистом, выдохнул, считая до восьми. Он повторил это упражнение несколько раз, без конца твердя про себя:

— Тебе хорошо и спокойно Джо. Ты — камень! Даже можно сказать — скала… Да, именно! Ты — скала в море. В огромном море. Или океане, где почти через день бывает шторм. Люди боятся шторма и прячутся кто куда. А ты стоишь. Стоишь уже много тысяч лет. Ты сильная, неприступная, нерушимая скала!!! В тебе нет ни одной расщелины. Потому что удар даже самой сильной волны для тебя всего лишь нежное прикосновение. С каждым новым ударом ты становишься только твёрже и несокрушимее».

Окутанный чёрной пеленой размышлений он нервно вышагивал в своём кабинете. Из угла в угол, из угла в угол… И то и дело бросал злобный взгляд на противоположную столу стену: на ней, прямо над «кушеткой Фрейда», висел портрет самого Герра Доктора Профессора Зигмунда Фрейда — худосочного отца-основателя психоанализа, сообщившего миру, что ничего в жизни человека не происходит просто так, всегда и во всём следует искать первопричину. И что же теперь ему, Уилсону, делать, уважаемый профессор? У вас есть что сказать по этому поводу?

Тот, спрятав губы в седой бородке, молчал, что было так на него не похоже: куда чаще он облачался в мантию мудрого советчика, и всё бы ничего, если бы только старикан не обладал дурной привычкой заставлять Уилсона выслушивать свои бесконечные нравоучения, считая собственное мнение единственно верным. Раза два Джозеф пробовал прервать его рассуждения, пытался заставить замолчать, — всё понапрасну! — профессор властным движением головы и жёстким, повелительным голосом, не допускающим даже малой толики неподчинения или пререкания, подавлял его. Говорят, он и при жизни был патологически авторитарен! И Джозеф безмолвно подчинялся ему. Но чаще профессор просто острил и глумился, выискивая у него профессиональные просчёты и промахи. Собственно говоря, этот человек имел слабость насмехаться над всем миром, доказывая своё превосходство и удовлетворяя самолюбие…

— А-а-а, — внезапно изрёк Фрейд. — Так, значит, вам всё-таки понадобился мой совет, коллега Уилсон? То-то же вы вперили в меня свой взор, такой жалкий, потухший, вопрошающий…

— В чем дело, герр профессор? — сухо спросил Джозеф. — Что вам угодно?

— Хотите поплакаться в жилетку? Ну же, давайте! Смелее! Не прячьте своё нытьё за пазухой!

— Ну, знаете ли, профессор, это уже слишком! Благодарю, но я не просил ваших советов.

— Бросьте отнекиваться, Уилсон! Просили! Ещё как просили. У меня плохой слух, но намётанный глаз. И я охотно поделюсь с вами опытом, пока вы не начали успокаивать свою психику действием превосходных транквилизаторов. Вот вы сейчас сопели там, пыхтели до красноты, жадно хватали воздух. И всё попусту, дружище. Потому что избранный вами способ ни к чёрту не годится. Вы используете неправильную методику лечения. В данном случае, с учётом индивидуальных особенностей вашего организма, идеально подойдёт Шавасана. Вы что-нибудь слышали об этой практике? Она намного эффективнее дыхательного упражнения. И главное — никаких побочных эффектов! Всё слишком просто и нехитро: вам следует стать трупом. Нет-нет, не надо умирать, майн герр. Только примите «позу трупа»: лягте на спину, как мертвец, опустите руки вдоль тела, ноги слегка раздвиньте. Будьте абсолютно неподвижны: разве у трупа есть проблемы? Его одолевают сотни мыслей в минуту? Нет! Добейтесь состояния полного умиротворения. Помните, расслабление идёт не сверху вниз, а снизу вверх — от кончиков пальцев на ногах к затылку. Пробудьте в этой чудесной асане десять минут, представляя себя огромной птицей, отрывающейся от земли и парящей высоко в небе. Результат вас ошеломит, коллега! Ваше тело станет невесомым и поднимется ввысь, как пушинка, подхваченная ветром. Ну, так чего же вы ждёте? Сию же минуту ложитесь на пол!

— Благодарю вас, профессор, но…

— Прошу вас! — упорствовал старик.

— Я сказал — нет. И вообще…

— Что «вообще»? Ну, продолжайте, продолжайте! А-а-а, так вы, значит, не желаете слушать бредни старого еврея, считая их вздором, да? Ну что ж, коллега, это в корне меняет дело. Похоже, пришло время внести ясность и дать чёткое определение нашим непростым отношениям. Результат большого числа отдельных умозаключений, сделанных исходя из моей эрудиции и общего кругозора, показывает, что вам, по всей видимости, и правда не нужны мои советы и дельные рекомендации. Вы ведь и без меня всё прекрасно знаете, — Уилсону показалось, что Зигмунд пожал плечами в знак того, что сдаётся. — Или, быть может, вы видите во мне конкурента? Прошу прощения за прямоту, но у вас, надо думать, сейчас имеется только одна потребность — в сочувствии и жалости к себе, бедному и несчастному…

Джозеф стремительно поднял голову и посмотрел на профессора. Его глаза горели гневом.

— Полегче на поворотах, профессор! — эти слова уже были готовы сорваться с его языка. — Требую, чтобы вы не вмешивались в мою жизнь! Слышите? Я не стану более терпеть ваших поучений! С меня довольно. Вы слышите меня?

Но кричать не пришлось, потому что герр профессор умолк сам, без всякого принуждения, демонстрируя в эту минуту полнейшее нежелание общаться с хозяином сего кабинета, чьё легкомыслие рассердило его настолько, что теперь ему совершенно безразличны все его дальнейшие дела и проекты.

Джозеф понимал, что единственное решение, в правильности которого он ничуть не сомневался, заключалось в том, чтобы взять паузу. Ну чем не соломоново решение? Заполучить малюсенькую передышку — всего лишь на несколько минут, или подлиннее — на полчаса или час — неважно. Главное — выждать. Как бы там ни было, это позволит ему выиграть время и сосредоточиться, а не рубить с плеча первое, что придёт в голову. И тем самым показать Люси спокойствие и уверенность в себе — на неё это должно подействовать очень и очень отрезвляюще. А самому тем временем собраться с мыслями и обдумать дальнейшие шаги. К тому же, только тайм-аут поможет ему вернуть былое уважение и авторитет у непреклонной ассистентки, которой отчего-то взбрело в голову безжалостно рушить привычный уклад его жизни.

Он слышал, как в приёмной трезвонил телефон. Затем до его ушей донеслось раздражённое меццо-сопрано Люси, — приглушённое и взволнованное, в нём звучали нотки драматизма и вместе с тем, как ему казалось, лёгкий оттенок насмешливости. В ту секунду она занималась тем, что «отбривала» его пациентов в откровенно резкой форме: «Ничем не могу вам помочь… Приём идёт по предварительной записи… Я не в курсе его расписания… Нет, мне ничего не известно о наличии свободных мест… Говорят вам, я ничего не знаю… Почему? Потому что отныне не работаю в этом сумасшедшем доме… Что вы сказали? Ну, в таком случае ничего не мешает вам обратиться к другому психоаналитику… Это вы мне? Да перестаньте, в конце концов, хамить, называя меня стервой!».

Джозеф почти видел, как у неё в этот момент поджимаются губы и она взволнованно передёргивает плечами. Она всегда так поступала в случае каких бы то ни было затруднений, считая данную дурацкую мимику и лихорадочное телодвижение лучшим способом защиты от неблагоприятного внешнего воздействия.

Несколько минут спустя, выйдя, слегка сгорбившись, из кабинета в просторную приёмную с креслами, обитыми сиреневым бархатом, он обратился к ней:

— Люси, — его голос был таким елейным и идиллическим, каким только мог быть. — Согласитесь, что ваш срок — это вообще ещё ничего. В наши дни женщины работают вплоть до самого момента разрешения от бремени…

Даже стенам в ту минуту была понятна причина, по какой он прервал свою тираду на полуслове: он вдруг осознал, что его сотрясающее воздух пустословие подействует на неё как красная тряпка на быка. И придержал язык за зубами, затаившись в ожидании разрушительного урагана под названием «Люси» — ужасающего, рокочущего вихря неведомой силы, который сию же секунду непременно обрушится на его голову. Однако же, его ассистентка молчала, плотно сжав губы. Надо полагать, её мысли в этот момент были заняты чем-то более полезным: она суетилась, оглядываясь по сторонам, и в спешном порядке собирала свои вещички.

Чтобы как-то заполнить образовавшуюся пустоту, Джозеф в неуверенности провёл рукой по редеющим волосам и, стараясь не смотреть на ассистентку, невзначай переметнул взгляд на стену: календарь извещал о наступлении апреля 2019 года. Неужели? А ведь он и не заметил, как пришла весна! Тут его осенила идея, от которой сразу стало веселее:

Ага! Так вот, оказывается, почему сегодня, с самого утра, его любимая радиостанция устроила разгул с буйством шуток, а по ТВ оглашали списки самых глупых людей Соединённых Штатов! Неужто Люси решила разыграть его в честь праздника? Что ж, в таком случае он, само собой разумеется, не станет обижаться на первоапрельскую шутку, а наоборот — посмеётся вместе с ней…

Ну вот, к счастью, всё встало на свои места!

Он облегчённо вздохнул и заметно оживился, ещё не ведая, что просчитался.

— Что? — запальчиво переспросила Люси, прервав его размышления. — Что, простите? — она метнула на Джозефа пронзительный недоуменный зырк, и доктор мог бы дать голову на отсечение, что в том взгляде поместилось больше злости, чем озадаченности.

Она, вся взмыленная, встала с корточек, закончив сваливать в довольно увесистую коробку свои пожитки — милый её сердцу мир, частицы которого она понемногу собирала и бережно хранила в ящиках своего письменного стола, в стенном шкафу, и на всех полках, бесцеремонно оттеснив ими медицинские карты его клиентов. Из прямоугольного твёрдо-картонного вместилища торчали склянки и флакончики духов, тюбики давно использованных помад, пустые коробки из-под пудры, зеркальце, две или три расчёски, ужасная фарфоровая статуэтка серой кошечки, музыкальный ларец с балериной, деревянная шкатулка для бижутерии, бисерная сумочка, уродливая гипсовая копилка-поросёнок, бантики и платочки, и прочий ненужный женский хлам — всё, кроме каких-либо следов её деловой активности!

Только в это мгновение Джозеф обнаружил, что сегодня Люси была в необычном для себя облачении. На ней вместо лёгких приталенных блуз и неизменных высоких шпилек на ногах было тёмное платье свободного кроя и обувь на совершенно плоской подошве. Такую одежду надевают беременные женщины Нью-Йорка, чтобы чувствовать себя комфортно и уютно. Он более чем уверен, Люси она ни к чему, во всяком случае, на данный момент, поскольку она не изменилась ни на йоту: тот же впалый живот, прилипший к осиной талии, костлявые руки, плоская грудь и торчащая из воротника блузы длинная шея, окольцованная стеклянными бусами.

— Я знаю, доктор, все ваши уловки. Сейчас вы начнёте манипулировать мной через эти свои, испытанные практикой методы подавления… Не выйдет! Я посмню ваши слова о том, что внимание человека должно быть включено постоянно, чтобы хорошие психоаналитики, вроде вас, не смогли убедить его в больших перспективах совершенно бесперспективного занятия… И, к слову сказать, я вовсе не убеждена, что вы так же великолепно знаете физиологию женщины, как ваш психоанализ. Вам известно, что наиболее опасной стадией является первая половина беременности. При заражении велик риск того, что ребёнок родится с различными уродствами. Никакая работа того, конечно же, не стоит…

— О каком заражении вы говорите, Люси? Я не понимаю…

— Вы прекрасно понимаете, о чём я… и о ком! — она выставила вперед ладонь, заставив Джозефа замолчать. — Здесь я ежечасно подвергаюсь воздействию психических микробов… Тут за день такое повидаешь… — её невидящий взгляд заскользил по шеренге стеллажей с папками, которые выстроились вдоль стены. — А моё хрупкое тело не покрыто непробиваемым панцирем, коим обладаете вы, — она подняла правую руку и вытянула вверх указательный палец, — чтобы наставлять на путь истинный самоубийц и маньяков южного Квинса, вроде этого вашего Томаса Па-тис-со-на, — он слышал её медленное, по слогам, произношение фамилии и увидел, как взметнулся вверх ещё один её палец. — Развратников и мазохистов с Лонгвуд-авеню вроде Джеймса Хам-ме-ра или Дороти Фокс с их потаёнными сексуальными желаниями: «О, я дрянная девчонка, доктор Уилсон, и ничего не могу с этим поделать».

Презрение не сходило с её лица, а рот кривился в брезгливой гримасе, пока она передразнивала его пациентов, старательно пытаясь подражать их манерам. Такую Люси он ещё не знал. Молодая женщина между тем подняла вверх свой третий палец:

— Ну и всяких там любующихся собой нарциссов, психопатов и мрачных меланхоликов Манхэттена наподобие Чарлза Клу-ни и, конечно, Эндрю Ро-бин-со-на. Особенно Эндрю Ро-бин-со-на… Не припомню, говорила ли я вам, что он, уходя отсюда в последний раз, посмотрел на меня так, словно готов четвертовать, затем наклонился к самому лицу и зашептал на ухо: «Чёрт подери вас с вашим мозгоправом. Это не конец, детка! Мы ещё встретимся… В моём распоряжении имеются средства, которые будут иметь для вас обоих самые тяжёлые последствия»… Мне, знаете ли, не привыкать, доктор Уилсон, но выходка этого сумасшедшего шокировала меня…

Так вот оно что! Эндрю Роббинсон. Услышав имя бывшего пациента, лицо Джозефа передернулось от неприятных воспоминаний и что-то задрожало около его губ, словно он нечаянно коснулся оголённого провода и получил чувствительный удар электрической силой. Вот, стало быть, в чём дело.

Эндрю Роббинсон посещал четыре сеанса в неделю в течение полугода и был сложным и неприятным во всех отношениях пациентом. Толстый, обрюзгший, малоподвижный мужчина сорока пяти лет (они с Уилсоном оказались почти ровесниками) в помятом костюме, с опухшим желтоватым лицом, причём его левое ухо было заметно больше правого, что привлекало внимание к его довольно несуразной внешности.

— Я беспокоюсь по поводу всего, доктор, — это была, кажется, первая фраза, которую он высказал, как только занял место в кресле пациента.

— Хотите поговорить со мной об этом? — начал Джозеф, стремясь разговорить клиента.

— Я очень боюсь птиц, особенно голубей, и стараюсь избегать встречи с ними. Они вызывают у меня панический страх…

— А что же такого страшного вы находите в птицах, мистер Роббинсон?

— Меня могут склевать…

— Склевать? Мистер Роббинсон, я постараюсь помочь вам осознать, что вероятность причинения вам вреда птицей крайне мала. Пернатые сами опасаются людей и практически никогда не нападают первыми, если только не защищают своё гнездо от вторжения…

— Но меня они хотят склевать. А ещё будят во мне жуткое чувство отвращения.

— Да? Почему же?

— Для меня они — как летающие крысы — переносчики грязи и инфекций. Раньше я пугался только пролетающего мимо голубя. Теперь же все ухудшилось: меня раздражает, даже если вижу их в парке мирно клюющими свой корм. Вот и сегодня, проходя через Центральный парк, я спугнул голубей. Шумно хлопая крыльями, птицы недовольно взмыли вверх. Я уже было успокоился, но оказалось, что далеко они не улетели, а принялись описывать круги над моей головой. И вскоре спикировали вниз и возобновили пиршество. Они хрипло каркали…

— Но голуби не каркают, мистер Роббинсон. Они воркуют… или курлыкают, если хотите. Это милые, прекрасные и безобидные создания…

— А те каркали… Мне показалось, они издеваются надо мной. И налетали друг на друга, ссорясь из-за добычи.

— Это то, зачем вы пришли ко мне, мистер Роббинсон?

— Нет! Разумеется, нет, доктор! У меня есть множество причин для беспокойства. Вы ведь слышали про таяние ледников Гренландии? — он удивленно приподнял брови. — Если это правда, то человечество останется без пресной воды. А что будет с океаном, если растает Антарктида? Сколько стран уйдёт под воду?

«Наблюдаю орнитофобию, тревогу и навязчивые мысли», — аккуратно записал Джозеф в своём блокноте.

— Продолжайте, прошу вас, мистер Роббинсон. Что ещё вас тревожит?

— Я волнуюсь по поводу того, где мне держать свой сотовый телефон.

— А что насчет сотового?

— Раньше я всегда держал его во внутреннем кармане пиджака. Но у меня стало болеть сердце.

— Да? И что вы?

— Мне пришлось переложить его в карман брюк, но боюсь, что рано или поздно у меня обнаружат рак гениталий. Из-за этого я не могу уснуть. И ещё мне всё время кажется, что я не помыл руки после того, как почистил зубы. Ночью я встаю несколько раз и проверяю, хорошо ли заперта входная дверь…

— У вас имеется основание кого-то бояться, мистер Роббинсон? Вам кто-нибудь угрожает?

— Я этого не знаю. Но разве вы не слышали про вооруженные уличные банды, ведущие между собой войны за контроль над кварталами, за право торговать в них наркотиками? Афроамериканцы и «латиносы», ирландская мафия и сицилийские кланы — все они люто ненавидят друг друга. И, знаете ли, доктор, когда живёшь в Южном Бронксе, тебе не лишне позаботиться о своей безопасности. Почему вы молчите? Признайтесь, вы хотите оставить меня одного на поле боя? И прошу вас, доктор, не надо… не старайтесь меня переубедить в том, что все эти опасения — лишь плоды моей буйной фантазии и больного воображения… Вот сегодня, к примеру, я влип в неприятнейшую передрягу. Шёл к вам, и по пути наткнулся на бандитов. Эта стая злобных койотов выскочила из фургона марки «Ford». Видели бы вы их свирепые и ужасные лица — от их взгляда в жилах стынет кровь! Двое или трое из них — здоровенные лбы — действуя заодно, начали на меня охоту. Завидев издали копа, — при всем том, что я ненавижу копов и никаких дел с ними не имею, — я завопил, что меня преследуют. Как вы думаете, что же произошло дальше? Вам любопытно? Через пару минут коп, переговорив с разбойниками, сказал мне, что не стоит паниковать. Это, мол, никакие не грабители, а обычные бездомные, выпрашивающие у прохожих пару баксов на обед. Сказал, что полиция постоянно их разгоняет, но тех это не заботит — они снова возвращаются на свои места. Как это вам, доктор Уилсон? Вы бы поверили в эти россказни?

В комнате повисло молчание. Джозеф записывал что-то на бумаге. А Роббинсон уткнулся взглядом в острие носка своей туфли так, словно видит его впервые. Потом он заёрзал на месте и, не поднимая головы, воскликнул:

— Послушайте! Нельзя ли опус­тить шторы? Мне в глаза бьют солнечные лучи! Так-то лучше! И ещё… у вас есть другое кресло? Нет, такое же меня не устроит. У меня спина ноет, чёрт бы её побрал! Мне нужна удобная спинка. Нет, спасибо, на вашей кушетке мне будет жестко, вам не мешает сменить её на мягкий диван. Как это понимать? — он состроил обиженное лицо. — Вы же не хотите сказать, что мне придётся стоять во время сеанса? Так не годится, доктор. Я не хочу, чтобы мне портили настроение…

— Вы полагаете, я порчу вам настроение, мистер Роббинсон? — Джозеф откинулся в крес­ле и уставился на потолок, как всегда, когда он вниматель­но слушал собеседника.

— Вы пробовали это сделать, — ответит тот, глядя доктору прямо в глаза, чего никогда раньше не делал.

Джозеф вопросительно поднял брови.

— Благодарю вас, мистер Роббинсон, за откровенность. Я непременно учту ваши замечания, а также просьбу относительно кресла. А сейчас, если вас не затруднит, я бы всё-таки попросил вас пересесть на кушетку — всего лишь на пару мгновений. Замечательно. Итак, что вы видите перед собой, сидя на кушетке? О’кей. А теперь пересядьте на моё кресло. Да-да, сюда. Вы очень добры. Что вы замечаете перед собой? Правильно. Здесь всё иначе. Но, тем не менее, это одна и та же комната. Мы просто смотрим на неё с разных точек. Так и с вашими проблемами. Взгляните на них с другой точки зрения. И они уже не будет так страшны, так болезненны.

Посетив доктора через день, Эндрю Роббинсон стал жаловаться, что не спит по ночам, переживая, не капает ли вода из крана в душевой. Не произошло ли короткое замыкание, что непременно станет причиной всепоглощающего пожара? Или, быть может, пока он безмятежно спит, происходит утечка газа из кухонной плиты? Он слышал, что не всегда можно учуять запах газа, и ему бы не хотелось сгореть заживо в своей квартире или задохнуться.

У него был особый дар постоянно преподносить Джозефу сюрпризы. Так, однажды он принёс с собой какую-то абстракцию на бумаге и заявил, что это статуя Свободы. То была грубая, аляповатая мазня, примитивная и жалкая. Не найдя понимания и восхищения в глазах доктора, он стал злиться, вопил, что он художник, правда, ещё неоценённый. Да, быть может, он немного безумен, кричал он, но ведь у любого творческого человека есть какие-то отклонения в психике. И это совсем не означает, что он сумасшедший, просто он другой, не такой, как все. Наконец, в подтверждение своих слов, он извлёк из кармана тёмно-синего макинтоша свёрнутый в трубу рулон, коим оказался постер о его персональной выставке. Господи, да он мнит себя живописцем, размышлял Уилсон. Предварительный диагноз: невроз, либо даже параноидальная шизофрения. Придётся разбираться с этим. Ну, а что касается его иллюзий — не будем их развенчивать. Против болезни хороши все средства. Даже обман пациента. Ведь, по сути, это не обман, а лишь вынужденное средство терапии.

— Повсюду бактерии. Вирусы. Они везде ― в воздухе, в воде, на нас, внутри нас. Боюсь, что меня поразит какой-нибудь страшный недуг, — сообщил Роббинсон во время своего очередного визита.

— Ну что вы, сэр! Да будет вам известно, никакой вирус вас не возьмёт, если внутренне вы настроены на здоровье и долгую успешную жизнь!

— Что? Вы считаете, страх — всего лишь мой вымысел? Допустим. А если случится землетрясение, ускорится глобальное потепление из-за загрязнения атмосферы? Это тоже мираж, скажете вы? Вот потому всё это меня беспокоит. А вас разве нет? Нет? Тогда это ваша проблема. И вообще, вы не рассказали, как собираетесь лечить меня? Неужели электрошоком, пуская ток в голову? Вы ведь, слышал я, психиатр, вам всё сойдёт с рук…

— Прежде всего я собираюсь вас выслушать, Эндрю. Мне важно понять подоплёку ваших фобий. Затем я проанализирую услышанное, и мы приступим к лечению. Вам стоит раскрыться, чтобы мы полноценно пообщались. Терапия — это обмен. Вы пожинаете то, что посеяли.

— Что за чушь, доктор? Или я неинтересен вам как пациент? К чему эта никому не нужная болтовня? Если вы врач, то дайте мне лекарства, что-то, что поможет мне.

— По своему опыту я знаю, что лекарства обычно до добра не доводят. Я не назначу вам препаратов, если буду сомневаться, помогут ли они вам. Таков мой подход к делу. Я верю, что беседа и раскрытие проблемы — это самый действенный метод в сочетании с медитацией, соблюдением правильного образа жизни, баланса. И если это не принесёт должного результата, тогда я выпишу вам лекарства. Давайте попытаемся продвигаться вперед, шаг за шагом.

— Я так и знал — кругом одни враги. Они повсюду. Юрист желает, чтобы ты попал в беду. Автослесарь радостно потирает руки, если ты разбил автомобиль. А врач счастлив, когда ты болен. И их злодейский заговор удастся, если они столкнут кого-нибудь в депрессию и превратят в своё послушное орудие. Вы — один из них! Утверждаете, что помогаете людям, но, ломая их рассудок, вы только искажаете их реальность. Боже, зачем я вообще сюда потащился? Ненавижу людей, их грёбаное лицемерие…

Что ж, у каждого безумия своя логика, думал в тот момент Джозеф. Его взгляд нечаянно переключился на стену, откуда ему одобрительно подмигнул старик Фрейд: «Какое завидное хладнокровие. Браво, Уилсон, браво!». Действительно, его внешнее хладнокровие почти граничило с безразличием. И, продолжая делать своё дело, он отчётливо произнёс вслух:

— Вам незачем так волноваться, Эндрю. Я найду для вас правильное лечение.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 400
печатная A5
от 692