Бесплатный фрагмент - Летучая мышь Ведьмы

Летучая мышь Ведьмы

Посвящается моему лучшему другу

Летучая мышь Ведьмы — вот начальный сказ,

О тех мирах, что скрыты от уставших глаз.

Не о десантнике, что с гордостью погоны носит,

И не о мистике, кто душу нам уносит.

Мой сказ о жизни, где тьма и полумрак,

Где каждый шорох — друг и недруг, а не просто знак.

Мир, что не для всех открыт, сокрыт вуалью,

И странствия полны неведомой печалью.

Не будем повторять проезженных дорог,

Что классик воспевал, даря нам свой урок.

И память ворошить — зачем теперь нам это?

Ведь наизусть мы знаем каждый стих, куплет.

Пусть будет сказка русская, игрой славянской,

Где богатырь сражается с нечистью поганой.

Где чудеса творятся, словно в дивной грёзе,

И на закате солнца исчезают в прозе.

Но сказка эта — тень, лишь отблеск мира,

Где правда спрятана за слоем куража и пира.

Где вера — щит, что защищает от напасти,

А совесть — компас, что указует к счастью.

И в этой мгле, что души наши гложет,

Мелькнёт надежды луч, что путь нам множит.

И полетим мы вслед за летучею мышью,

Навстречу тайнам, что в тумане дышат.

А Ведьма та — не злобная старуха,

Что варит зелье, наводя на всех разруху.

Она — хранительница древних, мудрых знаний,

Проводник меж мирами, полными желаний.

И в лабиринтах снов, где бродят наши тени,

Она укажет путь, избавив от затмений.

Но помни, путник, цена велика за знание,

Готов ли ты отдать свое души признание?

И если да, то слушай ветра шёпот,

В нём заключён ответ, что так давно ты ищешь.

Летучая мышь взлетит, пронзая тьму крылами,

И сказка оживёт под звёздными огнями.

В чаще безмолвия, сотканной из теней и лунного света, просачивающегося сквозь кружевную вязь вековых ветвей, обитала Оприна, лесная ведунья. Её хижина, скромная на вид, внутри дышала сказочным уютом, пьяня ароматами сушёных трав и шёпотом древних заклинаний. Но Оприна не ограничивалась лесным кровом. В сердце рощи, сокрытый за каскадом глициний и изумрудной зеленью кустарников, вздымался её каменный дом — величественное творение, будто сотканное из самой земли.

Камень, словно пронизанный лунным светом, мерцал серебристым сиянием, храня в себе отголоски самой ночи. Башни, соединённые переходами и арками, образовывали причудливый, живописный лабиринт. Остроконечные крыши, каждая увенчанная чешуей черепицы, переливались всеми оттенками зелёного — от изумрудной глубины до малахитовой дымки, словно впитавшие эссенцию леса.

Окна, обрамлённые резными каменными наличниками, просторные и арочные, щедро пропускали потоки света. Вместо обыденного стекла в них мерцали витражи, сложенные из осколков самоцветов и цветного стекла, преломляя солнечные лучи в калейдоскоп радужных красок. Вокруг дома раскинулся сад, достойный королевы фей.

Сад Оприны был не просто прекрасен — он был пропитан магией. Редчайшие травы и цветы, собранные с разных уголков света, источали ароматы, способные исцелять душу и тело. Мощёные тропинки вились среди цветущих клумб и бархатных газонов, уводя в укромные уголки, где царили тишина и покой.

В центре сада искрился фонтан, изливая кристально чистую воду, словно собранную с вершин самых высоких гор. Барельефы на чаше фонтана рассказывали о мифических существах и волшебных сказаниях. Плакучие ивы склоняли свои ветви к воде, будто шепча ей древние секреты.

Ажурная беседка, увитая розами, каменный коридор, где можно заблудиться в лабиринтах собственных дум, пруд с золотыми рыбками, исполняющими желания — сад Оприны был полон чудес. Каждый элемент был тщательно продуман, создан с любовью и заботой, чтобы пробуждать воображение и дарить радость. Этот каменный дом, утопающий в великолепии сада, был не просто обителью ведьмы Оприны, а местом, где магия и природа сплетались воедино, создавая волшебную атмосферу, вдохновляющую и окрыляющую. Это было место, где мечты обретали крылья, а сказки становились явью.

В этой обители обитал и Стоум, преданный спутник и фамильяр Оприны — летучая мышь с крыльями цвета обсидиана, тронутого синевой полночного неба. В глубине его глаз мерцали отблески разума, куда более глубокого, чем тот, что присущ зверю. Его тёмный мех, отливающий лоском в лунном свете, казался сотканным из самой полуночи. Стоум был не просто крылатым созданием, но и безмолвным хранителем секретов, чьи чуткие уши ловили шёпот ветров, а нос улавливал тончайшие нюансы грядущих перемен.

Его ум не ограничивался лабиринтами пещер или умением обходить коварные ловушки. Он постигал суть вещей, понимал человеческую природу глубже многих смертных. Оприна часто делилась с ним сокровенными мыслями и терзавшими её сомнениями, зная, что в ответ получит не просто безмолвное внимание, но и мудрый совет, завуалированный в тихом писке или едва заметном повороте маленькой головы.

Острый взгляд Стоума проникал сквозь любые маски, безошибочно определяя истинные намерения. Он предчувствовал грядущую опасность задолго до того, как она обретала видимые очертания, оберегая Оприну от неисчислимых бед. Казалось, его пристальный взгляд проникает в самую душу, обнажая потаённые обиды и невысказанные желания. В крошечной голове фамильяра хранилась сокровищница знаний, накопленных за годы служения Оприне, и он распоряжался ею с поразительной точностью и дальновидностью. Стоум был не просто фамильяром — он был другом, советчиком и самым верным союзником Оприны в хитросплетениях её непростой судьбы.

Со Стоумом Оприна делила не только кров и трапезу, но и сокровенные тайны колдовства. Он был её глазами в ночи, её ушами в безмолвных просторах, её тихим советником, способным распознать обман и предвидеть опасность. Они существовали в неразрывном симбиозе, понимая друг друга без слов, сплетая свои судьбы в единый гобелен магии и безграничной преданности.

У котла, окутанная пляшущим светом одинокой свечи, колдовала ведьма. На её юном лице играли отблески пламени, отбрасывая причудливые тени на стены и усиливая колдовскую атмосферу. Оприна была прекрасна, словно само воплощение весны, лета, осени и зимы в одном лице — её красота менялась вместе с временами года, расцветая то нежной ландышем, то яркой петунией, то золотой бархатцем, то морозной хризантемой. Стоум, свисая вниз головой с потолочной балки, молча наблюдал за каждым её движением. Время от времени он издавал тихий, тревожный писк, словно задавая немой вопрос или предостерегая о невидимой опасности.

«Тише, Стоум, тише,» — пробормотала Оприна, не отрывая взгляда от бурлящего зелья. «Всего лишь простое снадобье, чтобы облегчить страдания бабушки Маруси. Ничего опасного.»

Но Стоум не унимался. Он вспорхнул с балки и несколько раз облетел голову Оприны, нервно попискивая.

«Ну что такое, Стоум? Что ты чувствуешь?» — ведьма нахмурилась и отложила ложку. Летучая мышь подлетела к окну и, словно пытаясь пробить стекло, устремила свой взгляд в тёмную глубину леса.

Оприна подошла к окну и выглянула наружу. Тишина. Лишь шелест ветра в кронах деревьев да уханье совы нарушали ночное безмолвие. Но Стоум не успокаивался, его маленькое тельце дрожало от необъяснимого напряжения.

«Хорошо, хорошо,» — вздохнула Оприна. «Похоже, твоя звериная интуиция чувствует то, что скрыто от моего взгляда. Возможно, и вправду надвигается беда.»

Ведьма погасила свечу, погрузив комнату в полумрак. Она взяла Стоума на плечо, и они вместе покинули дом, растворяясь в густой ночи, готовые встретить неизведанное. Лес вокруг затаил дыхание, словно предчувствуя приближение бури. Звёзды мерцали в вышине, предвещая нечто необычайное. И Стоум чувствовал это всей своей летучей душой.

Им не пришлось долго идти — они чуть ли не сразу столкнулись с высоким, крепким молодым человеком, огромным как шкаф, в руках которого был чихуахуа, вредный, но уверенно охраняющий хозяина. Он лаял, не унимаясь. «Ну же, Капитон, замолчи,» — сказал приятным голосом своему охраннику чихуахуа мужчина.

Встреча произошла настолько внезапно, что Оприна едва успела отвести Стоума от возможного удара. Незнакомец, казалось, вырос прямо из-под земли, загораживая собой узкую тропинку. Лунный свет, пробиваясь сквозь ветви деревьев, высвечивал его лицо — молодое, но с волевым подбородком и пронзительным взглядом серых глаз.

«Прошу прощения, если напугал вас,» — произнёс он, его голос был низким и бархатистым, но в нём чувствовалась стальная нотка. Капитон, тем временем, не прекращал свою яростную атаку лаем, направленную в сторону Стоума, сидевшего на плече Оприны, вздыбив шерстку.

«Не стоит беспокойства,» — ответила Оприна, стараясь скрыть удивление и оценивая незнакомца. Она чувствовала исходящую от него силу, такую же необъяснимую, как и то, что заставило Стоума так встревожиться. «Мы просто прогуливались. А ваш… компаньон, кажется, не слишком рад нашей компании.»

Мужчина улыбнулся, и в этой улыбке было что-то обезоруживающее. «Капитон, конечно, обладает скверным характером, но он лишь заботится о моей безопасности. Он очень чуткий. Особенно в последнее время.» Он слегка погладил трепещущую спинку чихуахуа, и тот на мгновение затих, продолжая, однако, сверлить взглядом Стоума. «Я, к слову, Филипп. А вы…»

«Оприна,» — ответила ведьма, не раскрывая больше информации о себе. Она чувствовала, что в этой встрече кроется нечто большее, чем случайное столкновение в ночном лесу. Что-то необъяснимо влекло её к этому Филиппу, но одновременно и настораживало.

«Приятно познакомиться, Оприна,» — сказал Филипп, и его взгляд задержался на ней с необъяснимым интересом. «Но, думаю, нам пора расходиться. Ночь сегодня неспокойная. И не всем стоит бродить по лесу в одиночку.» В его последних словах прозвучало предостережение, которое Оприна не могла игнорировать.

Я поселился в вашем посёлке недавно, и мы с Капитоном полюбили лесные прогулки. «Вот и сегодня, перед сном, решили немного пройтись,» — объяснил Филипп, но, похоже, мы заблудились. Услышали уханье совы, Капитон, этот маленький вредина, рвался с поводка, заливаясь лаем, и вот мы вышли к вам. О, какой у вас здесь домик! — воскликнул мужчина, не унимаясь. — Почему мы раньше его не замечали? Ответь, Капитон, — обратился Филипп к чиху. — Прекрасная незнакомка, как называется ваш посёлок? Хотя, сейчас посмотрю в айфоне, что с сетью…

Оприна с нескрываемым удивлением рассматривала незваных гостей и странный предмет в руках мужчины. Что происходит, Стоум? — мысленно обратилась она к своему крылатому стражу.

— Знаете, девушка, — внезапно прервал тишину Филипп, — Капитон — мой верный друг и надёжная охрана, а у вас, я вижу, питомец ещё лучше! Как зовут этого крепыша?

— Стоум, — ответила Оприна.

— Стоум? Ох, какое… красивое имя, — протянул Филипп. — А ведь я тоже в каком-то роде летучая мышь, — не унимался он, — я десантник, а у нас летучая мышь — символ.

Филипп, высокий и крепкий мужчина лет тридцати, стоял, немного запыхавшись после лесной прогулки. Его короткая стрижка слегка растрепалась, а в глазах плясали озорные искорки. Он явно был душой компании, и его энтузиазм казался немного неуместным в этой лесной глуши, перед загадочной девушкой с летучей мышью. Капитон, крошечный, но жилистый чихуахуа палевого окраса, словно пружина, дрожал в руках Филиппа, то и дело огрызаясь то ли от неуёмного любопытства, то ли повинуясь древнему инстинкту сторожевого пса. Казалось, нутром чуял неладное.

Оприна, казалось, источала безмятежность. Длинные, воронова крыла, волосы, разделённые строгим двойным пробором, были заплетены в две тугие косы. В глубине тёмных, бездонных глаз мерцали отблески вечности, словно там, в самой их сути, таилась целая вселенная. Простое красное платье без рукавов, украшенное тонкой вышивкой, подчёркивало её точёную фигуру и изящные руки, унизанные браслетами и кольцами. Массивный медальон на шее, каскад бус и длинные серьги, едва касавшиеся плеч, завершали образ. Лицо её пленяло нежной, почти девичьей красотой, словно она сама — воплощение дикой природы. Сколько ей лет — двадцать или тридцать? — оставалось загадкой.

— Оприна, простите мою бестактность, — вдруг спросил Филипп. — Моему Капитону, скоро пять лет исполнится. А вашему Стоуму сколько?

— Не могу сказать точно, — серьёзно ответила Оприна. — Но он старше меня на пару веков. Если мне пятьсот семьдесят пять лет, то Стоуму, вероятно, около восьмисот.

Филипп расхохотался. — Оприна, да у вас отличное чувство юмора! Наш человек! Знаете, я обожаю людей с хорошим чувством юмора, а то в последнее время вокруг одни буки, вечно недовольные жизнью.

— Я не шучу, — ответила Оприна. — Говорю как есть.

— Ага, допустим, — с сарказмом протянул Филипп. — Так я вам и поверил. А мне тридцать три года. Вот и познакомились. Так как посёлок-то называется? — не унимался Филипп. Капитон на удивление молчал.

— Земли Ведьмы Оприны, — ответила девушка.

— Ведьмы? — переспросил Филипп.

— Именно так. Я, конечно, ещё только прохожу обучение этому ремеслу. Лет через сто закончу.

— Ну да, каких-то сто лет, пара пустяков, — проворчал Филипп.

— Не нужно иронизировать, молодой человек. Я, наверное, догадываюсь… Вы из мира людей. Я вам сейчас помогу вернуться в вашу реальность.

Она направилась вперёд, освещая себе путь фонарём. Стоум летел рядом, почти касаясь её головы. Они вышли на опушку к могучему старому дубу.

— Идите прямо, и метров через триста увидите корягу. Перешагните через неё, чуть левее, и окажетесь дома. Счастливого пути, Филипп и Капитон. Рада была знакомству.

Но Стоум уже развернулся к домику Оприны: нужно было возвращаться к целебному зелью для бабушки Маруси.

Мир кажется единым, но то — заблужденья тень,

Иной мир дремлет в складках бытия, теряя день.

Там ведьма юная живёт, ей пять веков всего,

И взор её, как солнца луч, растопит колдовство.

Летучий мышь — друг ей верный, спутник давних лет,

В делах волшебных сведущ он, хранит секретов свет.

Они врачуют души страждущих, истерзанную плоть,

Из трав и шепотков готовят чудодейственный настой.

Но случая каприз, внезапный, как зарницы блеск ночной,

В мир их волшебный, зыбкий, входит путник посторонний.

Мужчина молодой, отважный, и песик чихуахуа с ним,

Разрушат тишину веков, нарушат мирозданья гимн.

Что ждёт его в краю чудес, какие перемены грянут?

Познает таинства души, о будничной тревоге вянут.

Возможно, ведьма, всей душой, полюбит смелый взгляд,

Возможно, прочь изгонит их, назад, в привычный ад.

Два мира встретились в одно, сплелись в запутанный узор,

И ведьма юная постигнет человеческий укор.

А путник с чихуахуа узрит невиданную мощь,

И в сказку верить он начнёт, отринув разума ложь.

И вот, ступив за грань времен, где явь с иллюзией сплелась,

Он встретил ведьму у ручья, где лунный свет в воде лился.

В глазах её, как в омутах, увидел он тоску веков,

А пёс, забившись под плащ, залаял робко из углов.

«Зачем пришёл ты в этот край, где магия — закон и власть?

Вернись назад, пока не поздно, здесь можешь ты пропасть.

Иль жажда знаний привела, иль ищешь ты любви приют?

Но знай, здесь сердце обжигает боль, что времени несут.»

Мужчина взглядом не отвел, в словах её услышал зов,

И понял он своим нутром, что здесь он не случайный гость.

«Я не искал чудес и тайн, я шёл сквозь сумрак наугад,

Но кажется, нашёл здесь то, чего искал всегда мой взгляд.»

И ведьма, тронута в душе, увидела в его глазах

Искру надежды и тепла, что чужда миру колдовства.

Возможно, этот человек, посланник воли высших сил,

Чтоб растопить её тоску, и в сердце  зажечь любовь, которая спала.

«Судьбы у нас переплелись, как корни старого дуба,

И выбора уже нам нет, хоть кажется порою грубо.

Останься здесь, коль сердце просит, но помни — магия сильна,

И плата за неё порой дороже, чем любовь сполна.»

Что такое? Мышиные пляски

Филипп молча смотрел вслед удаляющейся Оприне, поражённый и озадаченный. Чихуахуа Капитон, казалось, тоже замер, притихнув и перестав дрожать. Лёгкий ветерок шелестел листвой, словно перешёптываясь с древним дубом, свидетельницей многих столетий. Филипп невольно поёжился, ощущая мимолётную, но отчетливую дрожь. Что это было? Розыгрыш? Неудачная шутка? Или что-то гораздо более странное и необъяснимое?

Он взглянул на Капитона, ища в его маленьких, умных глазках хоть какой-то ответ. Чихуахуа, однако, лишь вилял хвостиком, словно ничего необычного не произошло. «Похоже, ты ничего не собираешься мне объяснять, да, братишка?» — пробормотал Филипп, и Капитон в ответ тявкнул, словно подтверждая его слова. Вздохнув, Филипп повернулся в указанном Оприной направлении. Хуже не будет, подумал он, переступая через корягу в надежде, что Земли Ведьмы Оприны не окажутся для него слишком гостеприимными.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как лес вокруг преобразился. Деревья, казавшиеся только что мрачными и зловещими, теперь приветливо шумели листвой, сквозь ветви пробивались лучи лунного света, освещая тропинку. Атмосфера внезапно стала лёгкой и беззаботной, будто и не было странной встречи с ведьмой и её летучей мышью. Филипп оглянулся, но домик Оприны вместе с зловещим дубом исчезли, будто их и не существовало.

Впереди, в нескольких десятках метров, мерцали огни его посёлка. Звуки ночной жизни — лай собак, отдалённые голоса, приглушённый свет фонарей — всё говорило о том, что он вернулся в свой мир. Филипп облегчённо вздохнул, прижимая к себе немного успокоившегося Капитона. Всё это было похоже на странный сон, подумал он. Хотя… воспоминания были слишком яркими и отчётливыми, чтобы их просто списать на игру воображения.

Домой он шёл в раздумьях, пытаясь осмыслить произошедшее. Странная девушка, разговаривающая с летучей мышью, утверждения о вековой жизни и магическом ремесле… Всё это казалось невероятным, но что-то внутри подсказывало Филиппу, что Оприна говорила правду. И, возможно, он ещё не раз услышит о Землях Ведьмы Оприны.

После развода с Ликой Филиппу достались лишь чихуахуа Капитон да недостроенный дом в пригороде, в посёлке с ироничным названием «Волшебный». Лика, не успев остыть от бракоразводного процесса с Филиппом, упорхнула под венец с молодым человеком Герасимом, и это послужило одной из главных причин, по которой Филипп забрал Капитона себе — от греха подальше. Не дай бог, этот Герасим утопит не Муму, а его братишку, чихуахуа Капитона.

Капитон, пёс палевого окраса, гордость и отрада Филиппа, был существом, исполненным противоречий. В его огромных, как две смородины, чёрных глазах отражался целый космос — космос вредности и неуемного желания капризничать. Филипп, конечно, видел в них лишь преданность и неземную собачью любовь, но все остальные знали: за этими влажными, умильными глазками скрывается маленький тиран.

Капитон был чихуахуа, а это уже диагноз. Он весил, наверное, кило триста грамм, но считал себя повелителем вселенной, ну или, по крайней мере, дома Филиппа. Любое посягательство на его территорию, будь то пылесос, гость или, не дай бог, другая собака, встречало яростный, визгливый отпор. Капитон умел лаять так, что казалось, будто его пытают, даже если ему просто не понравился оттенок ковра.

Филипп боготворил своего питомца. Кормил его исключительно органической куриной грудкой, стриг коготки в салоне для животных и даже заказывал ему персональные подушки с вышивкой «Капитоша». На прогулку они выходили в matching outfits — Филипп в палевой куртке, Капитон — в палевеньком комбинезоне с капюшоном. Зрелище, прямо скажем, было фееричным.

Несмотря на всю свою вредность и избалованность, Капитон имел одно неоспоримое достоинство: он искренне любил Филиппа. Ну, или, по крайней мере, он искренне любил органическую куриную грудку, которую Филипп ему давал. Но Филипп не заморачивался на нюансах — ему хватало ощущения собачьей преданности. И, если честно, кто мы такие, чтобы судить эту странную, но, безусловно, очень трогательную любовь между человеком и его чихуахуа? Капитон, конечно, пёс с характером — мелкий тиран, но преданный и по утру способен на нежность. Смотрит своими огромными тёмными глазами с такой собачьей преданностью, что готов простить ему все дневные проказы. Вдвоём им было неплохо в этом необжитом пока доме. Кухня-гостиная же стараниями Филиппа превратилась в более или менее уютное гнездышко.

Но главным событием, затмевающим все невзгоды, было скорое прибытие сына, энергичного шестилетнего сорванца Еремея, на целых два месяца. Лика и Герасим, вечно занятые, отбывали в пышущий экзотикой Таиланд — у них там, видите ли, бизнес, требующий срочного присутствия. А Еремей, его гордость, его маленький комочек счастья, Еремей Филиппович, просто Ерёма, вскоре ворвётся вихрем в их тихий, застоявшийся мир. Они его ждали. В доме царила странная атмосфера — смесь хаоса и предвкушения. Беспорядок, безусловно, был творческим, а строительные инструменты громоздились по углам, напоминая о незавершённости ремонта, но в воздухе уже витало предчувствие перемен, звонкого детского смеха, топота маленьких, шустрых ножек, разносящихся эхом по комнатам. Ерёма, не по годам смышлёный, маленький гений гаджетов и программ, к тому же обожавший всякую живность: от змей и ящериц до крыс и мышей, — был настоящим бедствием для любого порядка. Филипп отчаянно пытался навести хоть какой-то марафет, понимая, что стерильности всё равно не достичь, да и не нужно. Главное — создать безопасное и уютное пространство, островок любви для своего сына.

Капитон, казалось, тоже чувствовал приближение чего-то важного, грядущего переворота в его маленькой собачьей жизни. Обычно ворчливый и придирчивый, он теперь чаще заглядывал в глаза Филиппу, словно вопрошая: «Скоро ли приедет этот главный маленький человек? Я ведь так по нему скучал! Будет ли он кидать мне мячик?». И Филипп, поглаживая его по крошечной головке, отвечал: «Совсем скоро, Капитон. Целых два месяца он будет с нами. Будет бросать тебе мячик до самой ночи». Капитон радостно скулил, но не отходил от хозяина, внимательно наблюдая за приготовлениями, словно маленький помощник.

Филипп переставлял мебель, освобождая место для разноцветных игрушек, перебирал детские книжки, вслух репетируя чтение сказок дрожащим от волнения голосом. Он храбро пытался готовить, хотя кулинария никогда не была его сильной стороной, скорее — ахиллесовой пятой. Меню, достойное разве что хорошей столовой, состояло из простых, но любимых детских блюд: макароны с сыром, ароматные сосиски и, конечно же, румяные блины, которые Филипп старательно подбрасывал на сковороде. Филипп понимал, что двух месяцев не хватит, чтобы довести дом до ума, превратить его в картинку из глянцевого журнала, но он искренне надеялся, что Ерёма почувствует себя здесь как дома, в окружении любви и заботы. И тогда этот дом, хоть и недостроенный, станет для них настоящим волшебным местом, полным радости и счастливых воспоминаний. Лето предстоит незабываемое, полное приключений и тепла.

Наконец, этот долгожданный день прорвался сквозь серую пелену ожидания. Филипп и Капитон, два сердца, бьющихся в унисон с тревогой, застыли у ворот посёлка, словно изваяния, высеченные из нетерпения. Капитон, маленький комок энергии, восседая на руках у своего великана-хозяина, рвался вперёд, лаял на редкие машины, словно подгоняя время. Филипп, казалось, забыл, как дышать, но вот, вдали, показался знакомый силуэт автомобиля — болид воспоминаний, за рулём которого Лика. Сердце его заколотилось, как пойманная в клетку птица, предчувствуя встречу. Время словно замерло.

Машина остановилась. Первым выскочил Ерёма, стремительный, как выпущенная из лука стрела, бросив сумку на землю. «Папа!» — пронзительный крик разорвал тишину, и мальчик бросился в объятия Филиппа. Капитон, не теряя ни секунды, закрутился юлой у ног Ерёмы, виляя хвостом, словно пропеллером, разнося вокруг искры радости. Ерёма подхватил его на руки, затискал, осыпая поцелуями мокрый, холодный нос, ничуть не смущаясь.

Лика, молча, открыла багажник, взглядом указав Филиппу на вещи сына. Следом за ней, словно тень, появился Герасим. Ерёма, с Капитоном на руках, подбежал к матери и её спутнику. Пёс узнал Лику и завилял хвостом. «Привет, Капитон, рада тебя видеть», — прозвучал её голос. «Дорогая, не забывай об аллергии, не нужно ко мне подносить это чудовище», — тут же встрял Герасим. «Дядя Герасим, у вас аллергия на шерсть, а у меня на вас», — огрызнулся мальчик. «Прекрати», — сухо оборвала его мать. Филиппу эта сцена была противна. «Ерёма, сынок, я поставил во дворе ворота, там же и мяч. Подите попинайте, заодно и Капитону покидайте его мячик…» — попытался он разрубить напряжение. «Хорошо, пап!» — и мальчик, вместе с верным псом, поспешили скрыться из поля зрения взрослых.

«Лика, рекомендации для сына?» — вежливо спросил Филипп. «Конечно, всё в рюкзаке Ерёмы. Ну, нам некогда, у нас завтра самолёт, нужно ещё в спа съездить». — «Что-то ты совсем исхудала». В разговор вклинился Герасим, маленький, щуплый, хоть и повар, причём весьма знаменитый в своих кругах. Но, видимо, передумал что-то говорить этому великану-десантнику Филиппу. «Мальчики, пока, будем созваниваться!» — крикнула Лика сыну и, судя по всему, Капитону. «Пока, мам, люблю тебя!» — и Капитон гавкнул вслед, прощаясь с бывшей хозяйкой. Он был рад своему Ерёме, теперь тот ему будет вдоволь кидать его мяч.

Первые дни пронеслись, как мимолетное видение. Ерёма, с жадностью первооткрывателя, исследовал каждый уголок дома, засыпал отца миллионом вопросов и с восторгом разглядывал недоделанный ремонт. Капитон, казалось, прирос к своему маленькому хозяину, ревниво следя, чтобы никто не посягнул на его территорию. Филипп наблюдал за этой идиллией, утопая в безбрежном счастье. Вечерами они вместе читали сказки, играли в настольные игры и, конечно же, ели макароны с сыром, приготовленные Филиппом с особой любовью. Даже самые простые вещи, казалось, обретали волшебный оттенок в присутствии Ерёмы.

Любимый сын и Капитон, душою преданный, —

Не это ль счастье, златом не измеренное?

Вдвоём, как вихрь, познают мир безбрежный,

И строят замки грёз, от бед надёжный.

В футбол играют, пыль взлетает ввысь,

А после — макароны, смех, как брызги, лились.

Сосиски с кетчупом — запретный плод услад,

Им вкусно — значит, счастью нет преград.

Под лунным пологом, у речки в летний зной,

В лесу густом, где клад зарыт лесной.

А вдруг и ведьма в чаще повстречается,

И тайна леса им лишь одним откроется!

А может, ведьма в чащобе той живёт,

И мудрая летучая мышь на плече совет ей подаёт.

И ждут их в гости, совы крик — заветный знак,

В их скромный дом, где сказка и чердак.

Сын крепко спит, прижавшись к псу бочком,

Укрыты пледом, тёплым, как парное молоко.

Отец глядит на них, смахнув слезу украдкой,

Вот оно — счастье, зыбкое, но крепкое и внятное.

Но в сон проникли тени чащи тёмной,

Где юная колдунья в тишине живёт.

И мышь летучая, хранительница тайны мудрой,