Бесплатный фрагмент - Леон онлайн

Краткое предисловие

Я крайне редко читаю предисловия, поэтому никогда не видел и смысла их писать, а вот, глядите-ка, теперь понял. Хочется дать к написанному кучу пояснений и даже оправданий. Тревожно. Кажется: «А вдруг не поймут?» Или не так поймут, как «хотел сказать автор». Чертово стремление все контролировать… Впрочем, не будем об этом здесь, про это и так написано в самой книге, оставим тему Даниэлю и другим персонажам.

Отмечу только несколько вещей. Да, разумеется, книга эта про меня, это неизбежно: невозможно написать что-то живое, не вложив в текст собственный опыт, сомнения и вопросы. И все же, персонаж этой книги — личность вполне самодостаточная, я его собрал из многих услышанных мною историй, где-то преувеличил, чтобы было драматичнее, где-то и вовсе наврал, потому что это все-таки литература. И в основном я писал о тех проблемах, которые сам обдумываю для себя, для своих клиентов и вместе с ними.

Когда пишешь книгу о психотерапии, всегда идешь на сделку с демоном увлекательности. Описывать настоящую психотерапию не интересно, даже если пишешь учебное пособие: она медленная, повторяющаяся, требует терпения и редко поддается эффектному описанию. Поэтому авторы профессиональной литературы обычно берут только самое яркое, показательное (да, в обучении психотерапии тоже важна эффектность, чтобы прочитать и ахнуть: «Как красиво!»), да к тому же старательно сгущают. А уж если речь идет о художественном произведении, то держите меня семеро: максимум реального, что я могу дать, — это ускорить реальную терапию в тысячу раз, убрать все «лишнее» и «скучное», ибо это имеет безусловную ценность, но только для пары в кабинете. Получится, конечно, небылица. В то же самое, я уверен, утыкались все, кто брался за что-нибудь подобное, я не хочу называть конкретные фамилии, чтобы не сравнить себя с ними ненароком, это будет до крайности нескромно. Скажу так: все, что я читал из «производственных романов» о психотерапевтах кажется реалистичным только для тех, кто имеет о психотерапии лишь самые общие представления. Любой, кто в ней долгое время находился или тем более занимается ею профессионально, может удержаться от критики, только проявив стойкость духа.

Что делать? Будем писать сказки о терапии, пытаясь протащить в привычную форму хотя бы что-то по-настоящему терапевтическое. Я честно попытался. Ну вот, как и обещал, — оправдываюсь. Лучше перейдем к самой книге пока я не ушел в этот процесс еще дальше.

Глава 1: Бытие-в-мире

«Коль скоро к присутствию сущностно принадлежит бытие-в-мире, его бытие к миру есть по сути озабочение».

(М. Хайдеггер, «Бытие и время», пер. В. В. Бибихина)

Он написал Даниэлю в мессенджер в два часа ночи с просьбой об онлайн консультации в самое ближайшее время. Дан еще не спал, а так как его деятельность вполне подразумевала контакты с жителями всех стран, то и условностей, связанных со временем переписки, он не имел. Он ответил сразу же:

«Добрый вечер. Давайте для начала обсудим причину вашего обращения, если вы не против. Как мне вас называть?»

Почему-то от этого обычного запроса в мессенджер на душе у Даниэля стало как-то неспокойно — сердцебиение усилилось, а в животе противно засосало. Он откинул одеяло, взял телефон и вышел на кухню, чтобы не мешать давно уже спящей жене. Там он сел на одинокий табурет и стал ждать ответа, отхлебывая из кружки с водой, которую они всегда ставили на стол перед сном — на случай ночной жажды.

Собеседник какое-то время печатал, но сообщение все никак не приходило — видимо, он крайне тщательно формулировал, редактируя текст. Очень интересно…

«Зовите меня Леон, пожалуйста. Это вымышленное имя, и я сразу предупрежу, что мне крайне важно оставаться полностью инкогнито. Я не скажу вам своего имени, не смогу говорить подробно о своей работе, о части знакомых тоже вынужден буду не говорить. Кроме того, мы будем с вами работать только онлайн и без видеосвязи», — прочитал Дан.

Он удивился. Работал он уже далеко не первый день и часто сталкивался с нежеланием клиентов делиться какой-то личной информацией, но вот такое… Параноик? Или публичная личность? Если первое — дело плохо, ему придется отказать, так как работать с таким случаем, да еще и онлайн, без видео — совершенно нелепо. А если публичный человек… Это было бы странно.

Даниэль был самым обычным психотерапевтом, работал в простом психологическом центре Равеля — большого, но не столичного города. Никакие селебрити к нему не захаживали, и он подозревал, что где-то там, на Олимпе, есть свои «лакшери» -психотерапевты в кабинетах из стекла и дубовых панелей.

«Можно узнать, в чем причина вашего беспокойства о конфиденциальности? — спросил Дан, — и расскажите, пожалуйста, кратко, по какому поводу хотели бы обратиться».

«Я известный человек. Моя проблема — я плохо сплю. У меня очень широкие возможности в плане медицины, но, как оказалось, они не безграничны. Мне надо много работать, а препараты, которые помогают, к сожалению, делают меня плохо пригодным для моей работы. И мне нужно решить этот вопрос как можно скорее — это очень важно. Когда мы могли бы встретиться?»

«У меня есть окно на следующей неделе, в среду, в три часа, если вам подойдет», — предложил Даниэль.

«Не подойдет. Я же говорю: дорог каждый час. Мы могли бы встретиться немедленно? Или, в крайнем случае, утром? Я готов компенсировать финансово ваши неудобства, назовите любую цену».

Любую цену? Сердце Дана застучало еще сильнее. Тут он догадался: это очевидный мошенник. Ну конечно — срочный вопрос, обещания, без видеосвязи. Господи, как же все просто. Нет смысла продолжать разговор, он же не идиот, в конце концов!

Дан отложил телефон, сходил в туалет и уже собрался было вернуться под одеяло, как увидел оповещение от банка: на его счет пришла сумма, равная примерно его месячному заработку. Он снова сел на табурет и задержал дыхание, пытаясь успокоиться. В чате появилось сообщение:

«Это аванс. Когда встретимся?»

Дан очень не любил, когда клиент перехватывает инициативу вот так запросто. Разумеется, это очень характерный симптом, но работать в таких условиях трудно. Однако деньги уже у него на счете; он проверил приложение банка и убедился, что отправить их обратно нет никакой возможности — «Отправитель неизвестен», — гласила надпись в приложении. «Как такое вообще может быть? Разве бывает, чтобы деньги пришли из ниоткуда? — Дан был в замешательстве, — какая-то неприятная история».

Делать было нечего — надо же в этом как-то разобраться, и он написал: «Я готов вас принять завтра в восемь утра».

Спать оставалось совсем немного; завтра весь день будет разламываться голова, но он не смог придумать, что еще можно сделать.

«Спасибо. До встречи», — ответил незнакомец, и под его номером телефона сразу же высветилось: «Не в сети».

Даниэль какое-то время ворочался, брал в руки телефон, чтобы проверить, нет ли новых сообщений, и в итоге забылся. Во сне он был на приеме у своего психотерапевта Саймона, как обычно, лежал на старом диване, покрытом выцветшим от времени пледом. Только почему-то он отчетливо видел лицо своего терапевта — и это было его собственное лицо. Терапевт рассказывал ему какую-то длинную заумную теорию о работе человеческого ума, называя его почему-то Леоном. Его голос гулко отражался от стен кабинета, причиняя Дану почти физическую боль, уши, казалось, вот-вот лопнут от резонанса с мерным «бу-бу-бу» Саймона. В конце речи он сказал, что сейчас задаст пару вопросов, чтобы проверить, насколько Даниэль усвоил материал, — и тот в страхе проснулся.

Часы показывали, что через три минуты прозвонит будильник. Даниэль ненавидел такие совпадения больше всего на свете: вместо того, чтобы просто накрыться одеялом и расслабиться, он должен вставать, одеваться, умываться, и ничем не удастся сгладить отвратительное настроение от приснившегося. Подумал, что надо будет рассказать сон своему терапевту и спросить его: «Саймон, какого черта вы мне рассказывали всю эту чушь?»

Позавтракав хлебом, который он по детской привычке макал в молоко, Дан надел куртку и вышел под пасмурное небо Равеля. Городок был построен еще в XIV веке литовцами, о чем напоминали небольшие остатки крепостной стены и разрушенная башня в центре города, старая мостовая и удивительно кривые улицы, по которым теперь вынуждены буквально протискиваться современные «Рено» и «Фольксвагены». Кабинет находился недалеко, и, если бы не погода, до него было бы даже приятно прогуляться мимо знакомых до мелочей витрин хозяйственных магазинов, мимо пекарни, где продавались удивительно вкусные сунчани́цы и ветреники. За выставленными на улицу столиками этой пекарни было очень приятно посидеть летом, но сейчас приближалась зима, с неба летела ледяная мельчайшая водяная пыль, сдуваемая порывами сильного ветра. Дан купил себе по дороге бумажный стаканчик латте и ветреник, который пах дымом из печки и сладким йогуртом.

По дороге он думал о том, что сейчас ему предстоит встретиться со странным человеком из мессенджера, и при этом ощутил почти забытое возбуждение. Пятнадцать лет кряду Даниэль ходил в один и тот же офис, говорил с людьми, у которых были в целом довольно типичные проблемы. В самом начале это казалось ему таким интересным: восторг неофита от разгадки чужих тайн был так силен, что он только не повизгивал по пути на работу, но это давно прошло, и радость сменилась уверенностью, потом усталостью и почти безразличием. Ему давно не хватало какого-то интересного случая, чего-то нового и необычного, и, кажется, именно это с ним начинает происходить. Хотя пока ничего не понятно — может, это и ложная тревога.

Войдя в дверь центра, где он арендовал кабинет, Дан поздоровался с симпатичной девушкой-администратором по имени Рада, оставил куртку в шкафу и, мельком глянув в телевизор, увидел интервью президента страны, который говорил что-то о необходимости субсидий для аграриев. Президент выглядел добрым, но слегка усталым, и Даниэль подумал, как он за последнее время постарел. Он давно заметил у себя манеру ставить диагнозы всем, кого видит: актерам, политикам, друзьям. Как будто постоянно практиковался в угадывании того, что с человеком происходит, что он скрывает, и даже президент не смог избежать этой участи — все были равны перед Даниэлем.

Мысленно посочувствовав президенту, он прошел в кабинет и сел в кресло за компьютер. Кабинет у Дана был что надо: небольшой, но теплый (а после такой погоды это всегда очень приятно), уютный. В нем так же, как и у его терапевта, стоял диван, но только новый, накрытый элегантным покрывалом. Вдоль стен висели полки с книгами классиков психоанализа и не только, посередине лежал пушистый ковер, по которому так приятно было ходить босиком, поэтому он обычно просил пациентов разуваться перед входом. До сеанса с Леоном оставалось двенадцать минут. Даниэль отхлебнул кофе из стаканчика, откусил кусок ветреника, который тут же отозвался во рту нежным молочным привкусом, прожевал, снова запил кофе и стал ждать звонка.

Но звонка не было.

Через пять минут ожидания Дан почувствовал странную смесь облегчения и разочарования. Облегчения — потому что не придется напрягаться из-за этого приказного тона и всей неопределенности, и разочарования — потому что не придется напрягаться из-за этого приказного тона и всей неопределенности. Он вдруг понял, что именно в этом напряжении — вся соль, что ему хочется тайны, хочется столкновения, хочется смысла.

И вдруг на экране появилось сообщение: «Вам звонит Леон».

Дан вздрогнул, попытался успокоить дыхание, но не преуспел. Тогда он просто нажал «Ответить».

Глава 2: Das Man

«Люди не столько понимают сущее, о котором речь, сколько слышат уже лишь проговариваемое как таковое… люди подразумевают то же самое, потому что все вместе понимают сказанное в той же самой усредненности».

(М. Хайдеггер, «Бытие и время», пер. В. В. Бибихина)

— Он что, серьезно обратился к психиатру? Это не шутка?

— К психотерапевту. Да, это не шутка. Старик, видимо, совсем сдает, это очень хороший шанс. Теперь мы сможем узнать что-то о том, что нас интересует.

— Смотрите, не спугните. Шанс действительно хороший. Хвалю.

***

Вопреки ожиданиям звонок оказался с видео: на экране была видна комната с плотно задернутыми шторами, яркость камеры была отрегулирована так, что ярких участков просто не было — черный цвет и оттенки серого. Интерьер угадывался смутно, но выглядел довольно аскетичным: дальняя стена терялась в полумраке, вдоль неё тянулись стеллажи с книгами — настоящая библиотека. Прямо перед камерой возвышалось массивное кресло, в котором скрывалась фигура человека. Он сидел так, что невозможно было видеть его лицо, невозможно было понять ни его возраст, ни пол, — просто силуэт в кресле. Дан поймал себя на том, что старается удерживать на лице нейтральное выражение, как игрок в покер, чтобы не показать, что он пытается рассмотреть хотя бы что-то полезное; он надел наушники, откинулся в кресле, глотнул кофе. Он знал, что вот такой первый взгляд друг на друга в кабинете психотерапевта, даже при общении онлайн, содержит очень много напряжения с обеих сторон, и обычно старался хотя бы на первых порах как-то смягчить это впечатление и помочь клиенту, а также самому себе, начать говорить.

— Доброе утро, Даниэль, — человек по ту сторону экрана начал первым, что было довольно непривычным, обычно клиенты старались инициативу отдать терапевту. Его голос звучал как-то странно, и Дан пока не мог понять, почему. Голос был очень тихим, почти шепот, в нем чувствовалась внутренняя уверенность и очень сильная усталость.

Дан невольно потер собственные глаза, думая, что он и сам не высыпался уже несколько недель, работая при этом по двенадцать часов. Подавив зевок, Дан немного нарочито бодрым голосом ответил, пытаясь перехватить инициативу:

— Здравствуйте, Леон. Рад с вами познакомиться, хотя бы и в таких ограниченных условиях. Нам с вами нужно обсудить ваш запрос, чем я могу вам помочь, а также эти самые необычные условия. Я сразу вам скажу, что у меня есть некоторые сомнения, что моя работа с вами будет эффективной с таким уровнем закрытости, все-таки мой метод подразумевает возможность говорить максимально откровенно.

Человек слегка пошевелился и долго обдумывал сказанное. Потом отчетливо чиркнула спичка (любопытно — не зажигалка), на момент его лоб и волосы слегка осветились огнем, он закурил и погасил ее небрежным взмахом в воздухе. Ничего разглядеть в свете спички не удалось — только участок лба и темные волосы, кончик носа. Микрофон у собеседника был отменным — даже несмотря на обычное искажение от передачи звука по интернету в наушниках было отлично слышно, как он затягивается, сигарета слегка потрескивает, выдох…

— Я понимаю, о чем вы, Даниэль. Я немного наслышан о психотерапии, и сам неоднократно размышлял, может ли это вообще сработать. Но, к сожалению, я делаю все, что могу себе позволить, чтобы не подвергать опасности самого себя, людей, которые меня окружают, а также, что, я думаю, немаловажно для вас, — вас самого. Это ведь важно?

Дан ощутил, как его щеки похолодели от неясной тревоги. «Что это? Угроза? Да нет… Скорее всего, Леон говорит то, что на самом деле думает. Все-таки параноик?» Когда работаешь с параноиком, чувство тревоги и страха в контрпереносе возникает очень часто, надо только понять, что это именно он… Думая, параллельно Даниэль слушал незнакомца — способность думать и слушать одновременно была неотъемлемой частью его мастерства.

— Давайте для начала решим вопросы общего характера. Я привык исходить из четких договоренностей, поэтому предлагаю сразу обсудить, как будет происходить наше с вами взаимодействие. Я навел о вас справки и знаю максимальную цену, за которую вы работаете. Готов заплатить вам в десятки раз больше за каждый сеанс, если вы согласитесь мне помочь, деньги для меня не проблема. Но я хочу понимать, что не потеряю времени зря. Вы уже знаете, в чем мне нужна помощь?

Дан переваривал услышанное. В десятки раз. Он чувствовал себя, как в каком-то дешевом кино: вот заходит, скажем, колумбийский наркобарон, его телохранители встают по углам, и он, не сомневаясь, занимает кресло психотерапевта и объявляет ему свои условия. Тот понимает, что, если он не согласится, его убьют. Излечить преступника нужно за один сеанс, разумеется. И, конечно же, к концу фильма, после погонь, перестрелок с ФБР и взрыва вертолета ему это удастся. В конце злодей становится прилежным семьянином, образцовым гражданином, пожимает мужественную руку своего мозгоправа и дарит тому личный остров с виллой. В титрах играет музыка Джона Уильямса, публика аплодирует стоя.

«Ладно, подыграем, сначала надо понять, что вообще происходит и чего хочет этот псих».

— Вы правы, Леон, разумеется, для начала нужно обговорить такие вещи, но еще раньше мне бы хотелось понять, смогу ли я вам помочь. — Он чуть было не сказал свое обычное: «И мы с вами оба должны принять решение, готовы ли мы вместе работать», — намекая на то, что и он может не взяться за случай, но остановился — что-то подсказывало, что сейчас упоминание своих прав будет неуместным. Он что — боится своего клиента? Конечно, боится. До дрожи. — В переписке вы написали, что дело в вашей бессоннице, от которой не помогает снотворное…

— Не совсем, — перебил его Леон, сделав движение зажженной сигаретой так, будто досадливо отмахивается. Сигарету он держал в руке, больше не затягиваясь, как будто забыл о ней, и светящийся огонек слегка покачивался среди общего сумрака комнаты. — Во-первых, с вами разговаривал не я, а мой секретарь. Я не собираюсь посвящать его во все нюансы, поэтому ограничился такой причиной, его задача была найти мне специалиста и договориться о встрече. Понимаете… каждая моя минута стоит очень дорого, поэтому я привык экономить время. Исходя из этого не будем тратить его и сейчас — слушайте меня, а я вам расскажу, с чем пришел.

Дан наконец-то понял, что не так с голосом Леона: в нем отчетливо были слышны малейшие нюансы интонации, однако, сам голос был явно искажен каким-то техническим способом.

Леон помолчал и продолжил:

— Бессонница действительно меня беспокоит, и то, что сказал вам мой помощник правда: лекарства помогают мне заснуть, но после того, как проснусь, я абсолютно четко чувствую, как несколько часов мои когнитивные возможности… не находятся в соответствии с решаемыми мной задачами. Это недопустимо, и я стал искать решение. Мой личный врач сказал, что лучшее решение моей проблемы — психотерапия, и порекомендовал своих коллег, занимающихся этим. Но я, разумеется, отказался от их услуг: это все очень известные люди, с множеством регалий, слишком заметные, чтобы я мог взаимодействовать с ними. Даже при всей осторожности я легко допускаю, что они могут по косвенным признакам догадаться, кто к ним обратился. Поэтому я приказал секретарю найти нейтральную фигуру — человека, максимально далекого от верхушки профессионального Олимпа, старательного, но не успешного, простите, что приходится вам это говорить. И, перебрав около полусотни кандидатов, он выбрал вас.

Дану было действительно неприятно, когда о нем говорили вот так, фактически называя неудачником, но при этом ощутил и прилив гордости: выбрали-то его, среди пятидесяти конкурентов! Он почти подавил этот импульс, но все же, уточнил:

— Но почему именно меня?

Незнакомец нетерпеливо вздохнул, однако ответил:

— Можете считать это случайностью. Мы навели о вас справки, результаты нас устроили. Я могу перейти к своей проблеме? — И продолжил, не дожидаясь ответа: — Итак, я просто озвучу вам свою гипотезу. У меня действительно очень непростая жизнь. На мне действительно очень большая ответственность. И мне довольно непросто в этом признаться, но в последнее время тревога наполняет меня и мешает. В том числе — спать. Мне нужно справиться с моей тревогой. Но это еще не все, главное: мне нужно сделать это очень быстро. У меня в запасе буквально пять дней.

«Ну спасибо. Не один сеанс, как у героя моего выдуманного кино, уже что-то. Вылечить тревожность за пять дней. Потом изобрести лекарство от старения, основать колонию на Марсе и захватить власть в Конго за следующую неделю…» — Дан привычно переводил свою неуверенность в шутку, хотя ему было невесело. Это было не кино, а незнакомец совсем не шутил, это было ясно.

— Леон. Это невозможно. С таким задачами люди работают годами… — начал он, но его снова перебили.

— Даниэль, я знаю, что вы мне скажете. У меня нет выбора. Я по своей природе вовсе не перфекционист — я готов попробовать и посмотреть, что получится за эти 5 дней. Это лучше, чем ничего, как вам кажется?

Дан задумался. Хороший вопрос, вообще-то. Несколько сессий или нисколько сессий — вот такой выбор. Безусловно, сколько-то лучше, чем ничего. Даниэль неохотно согласился:

— Наверное, вы правы. Но я точно скажу, что результат не будет таким, как после долгой и глубокой терапии, — он попытался расслабиться и перевести разговор в более легкий тон, в этом ему не было равных, — вообще, это очень похоже на какой-то фильм. А если я откажусь, вы меня застрелите?

Шутка вышла неловкой, и он сразу пожалел, что сказал это. Но незнакомец, как ни странно, не проигнорировал подачу:

— Мне будет неприятно, что я потратил двадцать минут зазря, но это не настолько критично, чтобы кого-то убивать. Вы знаете, про меня ходят разные слухи, по некоторым из них я виновен в нескольких убийствах… — Он усмехнулся; вспомнив о сигарете, которая догорела до фильтра, затушил ее в пепельнице. — Чтобы попытаться спасти эти двадцать минут, я озвучу вам один аргумент. Дело в том, Даниэль, что, по моим сведениям, вы ХОТИТЕ взяться за мой случай. Посмотрите на это так: вам представляется очень необычная задача. И к вам пришел очень необычный клиент. И, кроме того, вы ничего не теряете.

Дан уставился на экран. «По моим сведениям». Откуда, интересно, у него сведения прямиком из моей головы? Леон попал в яблочко: именно об этом Дан думал буквально накануне. Но одна мысль очень неприятно буравила мозг: как-то больно уж все это неправдоподобно. Что это вообще за антураж: силуэт, какой-то чертов склеп на фоне, рассказ о бремени власти — разве это, в принципе, может быть? «Зачем Леону устраивать весь этот маскарад, просто позвонил бы без видео, представился Лукой Чадо, директором небольшого промышленного предприятия — и валял бы все как по писаному, я бы даже не подумал ничего особенного. Теперь же он максимально вызвал во мне любопытство своим образом Монте-Кристо… неужели все-таки мошенник? И деньги у меня на счету. Надо проверить этот платеж, что там с ним вообще, откуда он. Спросить юриста, что это может быть. Или не спрашивать…»

Раздумывая, Дан параллельно продолжал беседу:

— Вы правы, любой специалист, разумеется, фантазирует о подобных ситуациях…

— Не любой, Даниэль. Я же сказал: мы собрали сведения. Именно ты, — незнакомец в очередной раз перебил Дана, перейдя на «ты» так естественно, как будто бы привык вообще ко всем так обращаться.

Мысли Дана смешались, и он решил сменить тему:

— Ну хорошо, давайте вернемся к этому вопросу позже. Расскажите, что можете о себе и своей тревоге, — только сказав это, он вдруг понял, что сам же сошел со своих позиций — задавая профессиональный вопрос, он косвенно подтверждал свое согласие на работу.

— Что бы тебе рассказать… Каждый день и каждый час я принимаю важные решения. Цена моей ошибки крайне высока, думаю, ты понимаешь, к чему это приводит? Я человек, и это создает напряжение. Я не могу доверять буквально никому, я могу советоваться с разными людьми, каждый из которых является высококлассным специалистом, но также я знаю, что никто из них не может разделить со мной ответственность за принятые решения. Раньше я с этим справлялся, но последнее время замечаю, что мне становится хуже. Возможно — возраст. Возможно, просто накопившееся напряжение достигло критического уровня, — его голос вдруг странно поменялся, и он добавил: — Ты поможешь мне, Даниэль?

Что это? Просьба? Дан не мог поверить, но голос Леона звучал почти по-человечески, и на контрасте с предыдущей жесткостью вызвал немедленное сочувствие. «Не поддавайся, Дан, такие люди очень хороши в прикладной психологии. Возможно, перед тобой психопат, сымитировать эмоцию для него — раз плюнуть!» Но эмоция уже возникла. Дан решил пока проигнорировать вопрос и спросил сам:

— Леон, расскажите больше. Все, что можете. Расскажите о себе… — тут он вспомнил, что и этот стандартный вопрос не подходит к ситуации, и добавил: — Все, что можно.

— Все, что можно… хорошо. Я привык отделять «что можно рассказать» от «что нельзя». Представляешь, Даниэль, — он говорил почти тепло, продолжая оставаться в странном поменявшемся настроении, — каждое мое слово рассматривают под лупой, пытаясь узнать то, что знаю я. Поэтому все проходит через внутренние согласования в тысяче инстанций. И сейчас тоже. Иногда мне кажется, что я давно разговариваю сам с собой, просто забыл об этом. Люди по ту сторону экрана уже не имеют значения.

Он помолчал и продолжил свой рассказ:

— Итак, о себе. Мои родители давно умерли. Отец был военным, мать — преподавателем философии. Он учил меня точности, она — сомневаться. В итоге я научился сомневаться точно. Наверное, это и привело меня туда, где я сейчас. Это была семья, где никто никогда не повышал голос. Не потому, что мы были добрыми, — просто все было решено заранее. У нас не спорили. С детства я понял: если ты хочешь, чтобы тебя слушали, нужно быть тем, кого слушают по статусу. Конечно, ребенком я статуса не имел, если ты меня понимаешь. Поэтому я слишком рано стал взрослым. В двадцать три я уже руководил людьми, которые были старше меня вдвое. Тогда мне это казалось победой, теперь понимаю, что это катастрофа. Потому что, когда у тебя нет права на ошибку, у тебя нет права быть человеком.

Я был женат. Это не секрет, но об этом никто не говорит. Мы расстались очень давно, я тогда еще даже не начал путь к тому положению, которое занимаю сейчас. Тогда семья казалась мне обузой, но, справедливости ради, не думаю, что жена долго грустила обо мне. У меня есть сын, я вижу его раз в год, и каждый раз передо мной другой человек. Я никогда не отдыхал. Не потому, что не мог, а потому, что не понимал зачем. Я не знаю, как выглядит день, в котором ничего не решается. Возможно, в этом и есть моя болезнь — я не умею жить, если не исправляю мир.

Леон замолчал, и Дан какое-то время тоже молчал. Слушая, он вспомнил и свою семью. «Никто не повышал голос» — это было не про его отца, конечно, но что-то в рассказе собеседника звучало до боли знакомым. Контроль, контроль, всегда контроль. Интересно, чтобы стать… ну, скажем, наркобароном, сколько нужно контроля? От своего собственного контроля Дана уже тошнило, но, кажется, пределы человека куда шире.

— Расскажите о вашей тревоге, о сне. Все, что посчитаете нужным.

— Я не могу заснуть не потому, что не хочу — я боюсь. Когда я закрываю глаза, я вижу, как все рушится. Как будто я должен все время держать пальцы на пульсе, иначе что-то случится. И я не понимаю, почему мне кажется, что я это контролирую. Я не контролирую. Но и отпустить не могу. Все идет нормально, пока я говорю. Стоит замолчать — начинается паника. Я звоню кому-то, проверяю отчеты, сам себе что-то диктую в телефон, лишь бы не замолчать. Думаю, тревога — это просто расплата за власть. Никакая психика не может выдержать постоянного наблюдения — когда ты и объект, и наблюдатель одновременно. Возможно, в этом и есть проклятие сознания. Бог, если он существует, наверное, тоже не спит. Иногда я думаю, что проще было бы исчезнуть. Не умереть, просто исчезнуть. Чтобы никто не знал, где я, что я… чтобы никто ничего не ждал. Я хочу, чтобы хоть час за сутки мне не нужно было отвечать. Ни на звонки, ни на вопросы, ни за людей…

В какой-то момент Дан заметил, что перестал делать пометки — просто слушал. Голос Леона стал чуть теплее, а напряжение между ними — почти ощутимым, как ток. Даниэль впервые за долгое время подумал: «Вот сейчас началась терапия».

— Но разве вы не можете… взять выходной? — У самого Дана было, как ему хотелось думать, жесткое правило: никогда никого не назначать на свои выходные. И он постоянно это правило нарушал по разным причинам: то просил о срочной встрече постоянный пациент, то писал кто-то со срочным запросом, то нужно было перенести очередную сессию, и он предлагал перенос на свое свободное время.

— Могу, конечно. У меня есть выходные. Просто на них я тоже работаю. Даже когда рядом нет ни телефона, ни компьютера, все равно есть моя голова. К тому же в каждую минуту может что-нибудь случиться, и я обязан отреагировать.

— Прямо как президент! — вырвалось у Дана. Какое-то непреодолимое чувство в нем требовало хотя бы немного снизить напряжение. Правда, сейчас напряжение относилось уже к рассказу собеседника, а не к странной «терапии» — Даниэль буквально почувствовал на своих плечах тяжесть, о которой рассказывал ему Леон, и был рад, что это — не его тяжесть. Однако чувство не проходило, и он отреагировал как обычно в таких ситуациях — шуткой. Которая снова показалась ему неуместной сразу, как только была произнесена.

Но собеседник неожиданно засмеялся — искренне и как-то даже облегченно:

— Да, Даниэль, примерно. «На нас напали, вылезайте из ванной, мистер президент!» — кричит в трубку генерал, и я начинаю натягивать трусы. Даниэль, вы знаете… — Леон снова почему-то перешел на «вы», а его тон сделался снова деловым и отстраненным: — А вы, мне кажется, хороший специалист. Должен согласиться с мнением моего помощника, который, к слову, ни разу меня не подводил, иначе он бы не был моим помощником. С вами легко несмотря на то, что вы сами напряжены, как пружина.

Дан покраснел. Он так погрузился в слушание, что перестал делать обычный покерфейс, и был застигнут врасплох. Иногда пациенты оказывались весьма проницательными, читая его как открытую книгу, и это всякий раз вызывало в нем чувство легкого стыда. Но было понятно, что сегодняшний клиент — особый случай, глупо было ожидать от него отсутствия проницательности.

Похоже, идею о паранойе, а также версию о мошенничестве имеет смысл пока отложить. Собеседник Дана, кажется, не был психотиком, скорее всего, он не был и психопатом. Даниэль не мог придумать, что за схема мошенничества может включать такой маскарад, да и что с него, собственно, взять: гол как сокол, уж для мошенников с такими хитрыми схемами может найтись мишень и поинтереснее. Похоже, придется до поры до времени поверить в то, что перед ним действительно тот, за кого он сам себя выдает. Правда, демонстративность, конечно, зашкаливает, он устроил для Дана целый спектакль, непонятно зачем, хотя… скорее всего, он и сам этого не осознает. Может, это тоже часть его симптоматики. Впрочем, а кто на первой сессии с терапевтом не пускает пыль в глаза, не врет, как пятилетка, и не пытается произвести впечатление? Видимо, и вот так бывает… В общем, можно осторожно продолжать разговор, тем более что очень уж любопытно. Дан решил быть относительно честным:

— Да, вы правы. Во-первых, то, что вы рассказали, звучит действительно крайне тяжело, и я до какой-то степени погрузился в это ощущение. А во-вторых, я все еще думаю, как мне поступить с вами. Но позвольте мне дать вам обратную связь. Обычно я не тороплюсь с откликом, но чувствую, что у нас очень мало времени, и я, возможно, спешу, прошу сделать на эту скидку, если «не попаду». Но мне показалось, что в вашей жизни очень мало вас. Вы можете командовать, у вас, судя по всему, много денег, у вас наверняка есть море возможностей, только вам не принадлежит ваше время. Было ли вашим желанием то, что с вами происходит?

Леон молчал, наверное, целую минуту.

— Я много думал об этом, Даниэль. Разумеется, на ваш вопрос я отвечу: «Да, это мое желание». Только вот я не уверен, что сам знаю, что такое «желание». Я подумаю над этим. У нас заканчивается время, давайте подытожим и окончательно решим, что будем делать.

«Нет, каков!» — подумал Дан. Собеседник сказал почти точно то же самое, что сам Дан часто говорил в конце первой сессии, но даже тут он упустил инициативу: она оставалась прочно в руках у его клиента. Даниэль ответил, тщательно подбирая слова:

— В ближайшие пять дней, я мог бы с вами встречаться в это же время. Обычно я работаю с девяти, поэтому в восемь у меня свободно…

— Мне жаль, Даниэль, что я буду невольной причиной вашего недосыпа. Сам я встаю всегда в шесть часов, поэтому восемь для меня — самый разгар. Но если вы согласны — тогда по рукам. Насчет оплаты: когда вы сочтете, что мой аванс исчерпан — скажите. До завтра.

Связь неожиданно прервалась. Дан оторопело смотрел на экран. Такого начала работы у него не было ни разу ни с одним клиентом. В растерянности он встал и прошелся по кабинету взад-вперед, разгоняя кровь в затекших ногах, — он сам не заметил, что сидел всю сессию в одной позе, закинув ногу на ногу, и почти не шевелился. Мысли в голове путались, и он никак не мог взять над ними управление, но ярче всех маячил один и тот же вопрос: «С кем я все-таки говорил?» Его собеседник представлялся ему усталым пожилым технократом, который всю жизнь крутил какой-то очень важный винт в механизме какой-то громадной сложной системы, получал от этого огромное удовольствие и постепенно сам не заметил, как его руки приросли к винту, и он уже сам стал этим винтом. Даниэль подумал, как он так же когда-то с восторгом пришел в психотерапию, горел желанием помогать людям, пропускал через себя книги, семинары, рассказы людей, как кит, который фильтрует через свои усы сотни тонн воды, чтобы выловить крошечные частички планктона. И вот сейчас он понимал: планктона не хватает. Те крошечные крупицы настоящей радости от работы то ли уже не насыщали разжиревшее Эго Дана, то ли усы поредели, и добыча больше не была такой обильной. А возможно, Даниэль просто устал и разучился радоваться?

***

Пока шли сессии с другими пациентами, Дан продолжал осмысливать красную нить разговора с Леоном.

Вот его давняя пациентка Лея рассказывала ему, как ее муж буквально живет на работе, оставляя ей лишь жалкие крохи своего внимания, а когда она пытается хоть что-то потребовать для себя, приходит в ярость и жестко подавляет малейшие попытки поговорить. А сам Дан, когда он последний раз предлагал своей жене Мире что-нибудь необычное? Что она чувствует, когда не видит его неделями, кроме как за ужином? А ведь когда-то они были такими влюбленными, они даже работали вместе, в одной школе, где она трудилась учительницей, а он — школьным психологом. Потом они шли ужинать, и каждый раз находили новое, недорогое, но при этом приятное место, сидели там, болтали о чем-то… Что с ними случилось, куда это все пропало?

А вот Тео, новый пациент, молодой инженер, рассуждает о своем непонимании, зачем нужны отношения людям, что они дают, в чем их смысл? Он жаловался на девушек, как они каждый раз делают что-то, что выбивается из его первоначального плана, смешивая карты и выставляя его полным идиотом. Он был обижен — очень обижен на них, слишком живых и слишком непредсказуемых на фоне его страсти к контролю над ситуацией.

День закончился. Позвонила Мира и сообщила, что сегодня вечером поедет к подруге в гости. Через час Дан сидел один в пустой маленькой квартире, пережевывая остатки вчерашнего ужина и рассеянно поглядывая в телевизор. Он предпочитал «умные» каналы развлекательным, и сейчас шла передача об основателе крупного банка «Nova Creda» Андресе Кайдене. Магнат на экране выглядел настоящим рыночным тяжеловесом: несмотря на относительную для такого бизнеса молодость, он чем-то напоминал бандита из русского фильма: агрессивная манера, короткая стрижка, небольшой шрам на подбородке, тяжелый взгляд, и даже солидные очки никак не сглаживали этого ощущения, зато отчасти скрывали мешки под красными от усталости, потухшими глазами. Он говорил медленно и с напором, периодически неожиданно замолкая и обдумывая каждое свое слово.

Дан некоторое время слушал, потом погасил телевизор. Он сидел молча и оглядывал свою квартиру. Эту квартиру выбирала Мира, ремонт в ней тоже делался под ее чутким руководством. Это была, строго говоря, ее квартира, сам он приходил в нее в основном для того, чтобы переночевать и снова уйти. Конечно, были еще выходные: посмотреть фильм, убраться; очень редко к ним приходили гости — тоже сплошь друзья и подруги Миры.

«Ну хорошо, а кабинет?» — думал он. Кабинет был его крепостью — он его сам обставил так, чтобы было удобно ему самому и клиентам, именно туда он сбегал при любой возможности.

«Я никогда не отдыхаю… — пронеслось у него в голове, — в вашей жизни очень мало вас».

Отличная интервенция, Дан, ты профессионал. А сколько тебя в твоей жизни? Когда ты отдыхаешь?

Оставаться дома стало невыносимым, и Даниэль вышел прогуляться. Уже давно стемнело, и в домах, мимо которых он шел, ярко горели окна: оранжевые, голубые, белые. Глядя в эти окна, Даниэль видел кусочки чужих жизней — вот кухня, уютная, но вся какая-то облезлая, а вот гостиная с шикарной люстрой. На балконе молодая парочка пила кофе, любуясь видом города. В каждом окне проходила чья-то жизнь, единственная и неповторимая, там рождались дети, умирали люди, кто-то любил, кто-то расставался, кто-то болел, а кто-то наверняка занимался любовью.

Дан подумал снова о своем кабинете — клиенты ежечасно приносили ему кусочки своих жизней, в которых происходили самые разные события, переживались чувства, рушились и строились заново надежды, а он слушал и кивал, кивал и слушал. А тем временем незаметно проходила его собственная жизнь. Тридцать пять лет, тридцать семь… и вот уже сорок. И вся его жизнь состояла из диплома, статуса и часов практики.

«Но с другой стороны, а что еще делать? Вот сейчас прямо — куда мне пойти, с кем поговорить? Что — пойти заняться скалолазанием? Начать клеить модели из пластмассы? Проблема же не в том, что мне нечем заняться, проблема в том, что я ничего этого и не хочу. Поэтому и делаю то, что умею, хорошо знаю, где мне не нужно задаваться вопросами».

Он подходил к площади Старого моста — центру города. Там гуляло множество людей, они болтали, смотрели по сторонам. Около памятника Йонасу Фальку, поэту и писателю, который родился в Равеле в прошлом веке, был установлен громадный усилитель, рядом с которым стояла милая совсем молоденькая девушка с гитарой и пела:

Я считаю шаги между «надо» и «позже»,

Между светом витрин и чужими «ты должен».

Город дышит во мне, как простуженный зверь,

Он не знает ответов, но ты ему верь.

Даниэль остановился послушать. Песня была незнакомой, возможно, девушка сама ее сочинила. Ее окружала целая толпа зевак, и Дан ощутил укол зависти — он завидовал свежей молодости девушки, ее таланту, тому вниманию, которое дарили ей люди, а главное… какому-то смутному ощущению ее полноты в сравнении с его опустошенностью. Девушка тем временем перешла к припеву:

Живи — не как ждут,

Не как скажут потом.

Живи — наизусть,

Своим голосом, сном.

Если страшно — иди,

Если больно — дыши.

Кто же, если не ты,

Проживет твою жизнь?

«И она туда же! — почти раздраженно подумал Даниэль. — Живи… легко сказать. Да что ты знаешь об этом в свои, дай бог, если двадцать лет? Я даже сейчас понятия не имею, как это — жить!»

Он отошел от толпы и пошел в сторону дома. «А впрочем, как раз в свои двадцать я понимал в этом гораздо больше. Вот бы вернуться туда…»

Придя в пустую квартиру, он не стал включать телевизор. Хватит заполнять себя мусором, лучше уж лечь спать пораньше и в кои-то веки выспаться!

Он уже накрылся одеялом и выключил свет, как его телефон засветился: звонок с неизвестного номера. Даниэлю редко звонили, его номер передавали в основном коллеги потенциальным клиентам, и он решил взять трубку, несмотря на поздний час:

— Алло?

— Даниэль, у меня к вам короткий разговор, не кладите трубку. Это касается вас и вашего нового клиента. — Голос отдавался эхом, как будто говоривший сидел в очень большом помещении. Таком большом, как комната Леона, или даже больше.

Сонливость моментально куда-то пропала: сердце застучало и Дан сжал пластиковый корпус смартфона сильнее.

— Кто вы? — Даниэль старался говорить уверенно, обычно это получалось, но не в этот раз, короткая фраза потребовала вдоха посередине.

— Я вам не скажу, кто я. Просто сообщаю: за вашим клиентом ведется слежка. Жаль, что я вас не предупредил раньше, но лучше поздно, чем никогда. Вы попали в непростую ситуацию, Даниэль.

Звонок прервался. Дан некоторое время прислушивался к звуку своего бьющегося сердца, обдумывая происходящее. Что это значит? Он попал под колпак спецслужб? Тогда зачем им звонить, раз они в курсе происходящего и следят за Леоном, им было бы выгоднее, чтобы никто об этом не знал. Может, это сам Леон? Проверяет его? Эта версия неприятна, но довольно логична. Или… что это, черт побери, вообще может быть?

Дан посмотрел на экран телефона. На экране светился журнал вызовов: последний — от Миры, три часа назад. Звонка незнакомца в журнале не было.

Глава 3: Забота (Sorge)

Приподнятое, лучше поднимающее настроение онтологически возможно лишь в экстатично-временном отношении присутствия к брошенному основанию себя самого.

(М. Хайдеггер, «Бытие и время», пер. В. В. Бибихина)

За ним гнались. Дан бежал по узким коридорам, которые многократно изгибались и ветвились, как лабиринт, и все время слышал за поворотом топот ног преследователя, но никогда его не видел, ужас был таким сильным, что от него раскалывалась голова. Он знал, что его спасение — это вопрос жизни и смерти: попасться означало быть уничтоженным, поэтому он бежал, его судорожное дыхание отражалось от стен и возвращалось, усиленное эхом. Конца лабиринту не было: новые коридоры открывались за каждой дверью, и он снова бежал, понимая, что попал в какую-то странную ловушку. Преследователь приближался: его гулкие шаги звучали уже совсем близко, он рванул на себя очередную дверь и бросился внутрь с криком: «Мама! Мама!» За дверью была спальня — он понял, что находится в доме своих родителей, где он родился и вырос, и это была спальня родителей. Больше дверей не было, он в страхе забился в угол, присев в надежде, что его не увидят, и успев удивиться, какая гигантская в комнате кровать — ему удалось полностью скрыться за ней. В комнату вошел его отец — гигантского роста, он был пьян и разъярен. «Что ты здесь делаешь, ублюдок? Что с тобой?» — заревел он, шагая в сторону Дана, тот закрыл голову руками и… проснулся.

За окном была кромешная темнота, воздух в комнате был душным и жарким, над Даниэлем нависала Мира.

— Дан, что с тобой? Ты кричал во сне, — она смотрела на него с тревогой и какой-то нежностью, которой он не ощущал от нее уже давно. Дан перевел дыхание и сел:

— Кошмар приснился. Какое-то наваждение, постоянно снятся кошмары, — ответил он, и почувствовал, как слезы страха и обиды подступают к глазам. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и вдруг Мира обняла его — нежно, как ребенка, и прижала к себе. Он не стал возражать, положил голову к ней на грудь и закрыл глаза. Слезы сами потекли из его глаз, и он даже не пытался их остановить: они с женой давно не были вот так вместе, близко и откровенно. Мира последнее время была холодна к нему, и он отвечал ей тем же… или это он был холоден, а она отвечала? Как бы то ни было, их разговоры ничем не отличались от разговоров двух коллег в коридоре: какие-то в той или иной степени формальные вопросы, формальные ответы, вежливое «Как прошел день?» и «Что будешь на ужин?» — и все. Близости у них тоже не было — Дан уже даже и не мог вспомнить, как долго, да ему особо и не хотелось. И все же, под всей этой нейтральностью жены все еще была та Мира, которой он 17 лет назад сделал предложение: заботливая, любящая и нежная. Что же произошло?

Если бы Даниэль сам пришел к себе на прием и рассказал эту историю, Дан-психотерапевт непременно задал бы важный вопрос: «Когда вы впервые отметили изменения в ваших отношениях?» И он знал ответ на этот вопрос. Восемь лет назад Мира завела разговор о детях, а он согласился, что — пора… Однако, внутри он вовсе не хотел никаких детей. Представлял, как он будет стеснен в свободе, будучи отцом, как ему придется брать на себя ответственность за семью, как к его сложным чувствам на работе добавятся сложности воспитания и взаимодействия в рамках триады — и ему хотелось бежать со всех ног. Но он понимал, что причин отказаться у него нет, и они принялись готовиться к рождению ребенка: они обсуждали, как это будет, что нужно купить, как перепланировать квартиру и прочие мелочи. Они перестали предохраняться, но беременность не наступала. Так прошло два года, Мира забила тревогу: что-то не в порядке, так быть не должно. Они посвятили походам по врачам несколько лет: обследования, анализы, рекомендации… Но ничего не помогало. Никаких объективных причин не находилось, и врачи, казалось, просто пробуют все подряд: назначают витамины и гормоны, предлагают пролечить что-то, чего сами и не находили, рекомендовали сроки воздержания, а после — снова попытки. Дан содействовал, но где-то в глубине души радовался: момент появления ребенка откладывался, а впереди маячила полная невозможность, которая его устраивала полностью. Когда речь зашла об ЭКО, Мира пошла на попятную: ее пугали риски этой процедуры. Дану ничего не стоило поддержать ее и успокоить, если бы он этого хотел. Однако, он наоборот — стал убеждать ее в том, что это опасно, не говоря напрямую о том, что стоит остановиться, но вел проработку именно в этом направлении. И Мира сдалась. Они обсудили, что, видимо, им придется смириться с бездетностью, она довольно тоскливо перечислила преимущества такой жизни, и вопрос был закрыт. Даниэль выдохнул: казнь отменена, можно просто продолжать жить, как и раньше. Но почти сразу стал замечать, что Мира ведет себя как-то иначе. Она стала задумчивой, отстраненной, старалась не подавать виду, но, разумеется, изменения не могли скрыться от наметанного взгляда опытного психотерапевта. Он не стал расспрашивать, так как догадался о причине и не хотел возвращаться к болезненному вопросу, решив просто подождать, пока она не отгорюет свое несостоявшееся материнство, и все не вернется на круги своя. Разумеется, все пошло совсем не так. Со временем, он стал замечать, что сам держится холоднее, старается поменьше находиться дома, тем более, что работа его была интересной, перспективы — привлекательными. Он погрузился в исследования, выступал, набирал все больше пациентов — работа заняла все пространство, которое раньше занимали их отношения.

«Что я сделал не так?» — думал Даниэль. Понятно что. Он был с ней нечестен. Он ее бросил наедине с очень серьезной жизненной проблемой, не поддержал, отдалился, испугавшись. Дан гнал от себя эту мысль, но она неизменно возвращалась, когда-то — в виде вины, когда-то — в виде обиды на жену, когда-то — в виде злости. Но что он мог сделать? Ребенок не появлялся не по его вине. Что-то не стыковалось в их организмах, и чтобы это преодолеть, можно было разве что пойти на дорогую, пугающую процедуру, которая, к слову, тоже не давала никаких гарантий. И он не делал ничего. Можно было бы откровенно поговорить с женой, но он боялся, что тогда придется пойти до конца.

Они сидели какое-то время на кровати, обнимаясь, потом Мира принесла ему воды, и они снова легли спать. Дан был благодарен Мире за ее поддержку, и его охватил стыд за свою отчужденность. Потихоньку пробравшись под одеяло, он обнял ее сзади и прижался к ней. Она сонно что-то пробормотала, и он с улыбкой заснул.

Больше ему ничего не снилось, проснулся он от будильника. Какое-то время бестолково смотрел на экран телефона с непривычным временем, пытаясь понять, зачем просыпаться в такую несусветную рань, пока не вспомнил: Леон. В голову полились потоком воспоминания о первой встрече с загадочным человеком, странный звонок перед сном, все его сомнения и страхи… Он потряс головой, чтобы отогнать эти мысли, откинул одеяло и пошел в ванную. Мира тихо спала: утром она спала крепко, и никогда не просыпалась, когда он собирался на работу.

По дороге Дан купил в пекарне упаковку сунчаниц, стакан латте с двойной порцией кофе, крекеры, которые любил жевать в перерывах между пациентами, и, сутулясь от пронизывающего утреннего холода, побрел в сторону своего центра.

Рада, как обычно, сидела за стойкой. Он приветственно кивнул и пошел было в кабинет, быстро скидывая куртку, однако, она его остановила:

— Даниэль, вчера, когда вы ушли, вами кто-то интересовался.

Дан похолодел, хотя, собственно, чего ему было бояться: он работает в этом центре, и время от времени им интересуются потенциальные пациенты. Однако, если бы это было что-то обычное, вряд ли Рада бы сформулировала это так, она бы, скорее всего, сказала что-то вроде: «К вам хотел записаться пациент».

— Кто? — спросил он, глядя на нее поверх очков.

— Не знаю. Звонил какой-то мужчина, спросил, работаете ли вы в этом центре, а когда я ответила, что да, звонок сорвался.

Дан сразу подумал о вчерашнем звонке. Видимо, человек, который ему позвонил, его разыскивал, но почему тогда он не просил у Рады его телефон? И откуда у него вообще его номер?

— Какой него был голос? — он не знал, что хочет узнать, голос звонившего он бы и сам описать не смог: какой-то абсолютно непримечательный, непонятно, молодой или пожилой, характерных интонаций тоже не было.

— Голос был странный. Скорее всего, иностранец, говорил как будто с акцентом. Спрашивал спокойно, по-деловому.

Странно. Видимо, это другой человек. Никакого акцента вчера он не услышал, он бы точно обратил внимание. Хотя, акцент можно и сымитировать…

— Хорошо. Если снова позвонит — попроси его номер, пожалуйста, — он пошел к себе в кабинет, сел за стол и стал в задумчивости жевать сунчаницы одну за другой, не чувствуя вкуса, и запивать таким же безвкусным кофе. До сеанса оставалось еще 15 минут и надо было решить один предельно важный вопрос: сообщать Леону о звонках или нет? Особенно о вчерашнем звонке: как ни крути, а речь в нем очевидно шла о Леоне, ни один из прочих пациентов Дана точно не подходил на роль того, за кем ведется слежка, да и вряд ли можно допустить такое совпадение по времени. Сначала Даниэль хотел все рассказать сразу, но потом задумался, и понял, что все совсем не так просто. Во-первых, это бы скорее всего прекратило работу с Леоном, а этого Дану не хотелось, ему было интересно и дальше исследовать этот сложный случай. Тревожная ситуация, вызванная появлением Леона, как будто на время сделала его живее, растопила вечную мерзлоту его унылой повседневности, с ним снова вернулись азарт, адреналин, молодость. Что-то с ним начало происходить после этой сессии с человеком без лица, что-то очень лично для него важное, и, хотя в этом было стыдно признаться, Дан понимал: ему нужно, чтобы Леон не исчез.

С точки зрения психотерапии вносить этот реальный контекст в только зарождающийся альянс было бы ошибкой, надлежало сосредоточиться на том, что говорит клиент, а не на том, что приходит извне, это Дан знал еще с университетской скамьи. Да и угрозы, собственно, пока никакой не было ни видно, ни озвучено: странный голос просто констатировал факт о том, что ведется слежка. Касается ли это Дана? Не особо. С другой стороны, очень хотелось сбросить с себя эту ответственность и передать вопросы безопасности тому, кто наверняка знает в ней толк, плюс это может быть прямой угрозой для клиента, разве не должен Дан заботиться о его безопасности в первую очередь?

Но была еще одна причина. Дан вовсе не был уверен, что звонок на самом деле был. Не приснился ли он ему? В телефоне звонок не зафиксировался, и сейчас, когда Дан о нем думал, звонок вовсе не выглядел таким уж реальным. Звонок в центр ничего не дает — голос другой, да и это наверняка обычный клиент. То есть все, чем может поделиться Дан, — это своей тревогой. А вот этого он точно делать не хотел: предъявлять клиенту, да еще такому, свой вероятный разрыв с реальностью, страх, панику… на это он пойти не мог.

Он посмотрел на часы и в очередной раз потряс головой, чтобы привести себя в порядок. «Надо во всем сначала разобраться», — подумал он, и решил пока ничего Леону не сообщать.

Леон позвонил на этот раз вовремя, как будто сидел и ждал, когда цифры на часах сменят друг друга, и нажал на звонок ровно в восемь ноль-ноль.

На экране появилась та же фигура, в том же кресле, только свет падал чуть иначе, и были видны контуры лица, короткие волосы, но не само лицо. Леон сидел, чуть откинувшись. Ничего не произнося, он задумчиво смотрел (во всяком случае, так это выглядело) на Дана и что-то крутил в пальцах. В горле Дана пересохло: он вдруг подумал, а что, если звонил сам Леон? Тогда если он ему ничего не расскажет — проверка провалится. Хотя… была одна отговорка о том, что он не был уверен, что речь идет о Леоне, но это, конечно, очень слабо. «Хорошо, подождем немного, я же умею импровизировать? Умею. Вот и буду импровизировать».

Леон тем временем протянул руку к столу, взял коробок спичек, достал одну, чиркнул и поджег сигарету, которая была в его пальцах. Он был готов к разговору.

— Доброе утро, Леон, — молчать было уже слишком тяжело, и Даниэль решил открыть игру.

— Перейдем к делу, Даниэль, — без приветствия Леон в своей манере сразу смешал карты. — У вас бывает ощущение космического одиночества, но не в смысле того, что вокруг вас никого нет, а в смысле, что вас совсем никто не понимает? Вы знаете, меня ведь окружают люди, которых принято считать умными и успешными, это и правда люди непростые, да только вот… Среди них нет никого, кто бы на самом деле думал мозгом. Иногда я думаю: «Вот он, нашел!» — хватаюсь за чью-то руку, поднимаю человека на свой уровень, но всегда выясняется, что это была ошибка. Человек обычно оказывается настолько глуп, что пытается меня обмануть и воспользоваться мной, и тогда я понимаю, что переоценил его, это очень разочаровывает. Я наивен в этом плане, столько раз ошибаться, сколько это делал я, нормальный человек бы точно не смог. И приходится от них избавляться, как от обесценившихся бумаг на брокерском счете. Да, именно так: купил, подержал и продал. И всегда в проигрыше. Я ведь должен быть с вами честен, Даниэль? Мы же должны быть друг с другом честными?

«О боже, к чему это он?» — мыли Дана забегали по черепной коробке в панике. «Неужели, он действительно в курсе? Может, рассказать ему?» Но он подавил волнение, и относительно спокойно ответил:

— Да, Леон, конечно, это очень важно. Иначе какой смысл в нашей работе? — и тут же почувствовал, что краснеет.

Но Леон, казалось, ничего не замечал и продолжил:

— Когда я думаю о вас, я пытаюсь вычислить: чем мне может помочь человек, который, скорее всего, интеллектуально гораздо меня примитивнее. Я не хочу вас обидеть: на самом деле я вас совсем не знаю, просто мой опыт таков, что до сих пор я не встречался с равным собеседником. А неравные… чем они могут быть полезны? Нет, конечно, они могут делать что-то простое, на что у меня не хватает сил, времени, желания, но здесь-то речь идет о другой работе, не так ли?

Дан покраснел еще сильнее, на этот раз от злости: этот тип невыносим! Но он быстро успокоил себя обычной профессиональной метафорой: «Думай о нем, как о ребенке. Да, сейчас он фантазирует о своем всемогуществе, это просто его способ видеть мир, ты здесь ни при чем». Он успокоился и ответил:

— Да, разумеется, мы с вами запросто можем находиться на очень разных позициях по тесту айкью. С другой стороны, Леон, неужели, вы воспринимаете любое общение как нечто вроде игры в шахматы? Вам нужен равный партнер, или вы озабочены поиском равного соперника? Ведь если речь идет о втором, то вы вынуждены всегда жить на войне.

Он был доволен своей речью и реакцией Леона: тот слегка отпрянул, как будто слова Дана его зацепили. Неужели, у этой глыбы есть чувства? Интересно…

Леон подумал какое-то время и ответил:

— Ты думаешь, что кто-то в этом мире не живет на войне? Да, многие наивные люди так и думают: они не видят вокруг себя огромных зубастых рыб, которые питаются ими и им подобными. Не стоит думать об этом примитивно — речь не идет о настоящем поедании, просто эти рыбы вас покупают. А я очень не хочу, чтобы меня купили. Я сам предпочитаю покупать.

— Да? И что же вы купили вчера? Меня или мое время? Или мое внимание? Может быть, мое сочувствие и лояльность? — Дан чувствовал, как из-за эмоций его слегка срывает в очень неприятную сторону: он знал, что иногда его очень тянет поспорить, это было обычно совсем неуместно в работе. Сейчас это еще можно было хотя бы как-то называть конфронтацией с целью инсайта, но опасная пропасть была рядом, и он решил быть осмотрительнее, чтобы не свалиться в нее.

— Я купил себе профессионала, я надеюсь. Пятьдесят минут чистого профессионализма, больше меня ничего не интересует, — он усмехнулся, и затянулся сигаретой, которая догорела уже до половины без его участия.

Это было очень привычно: обесценивание — частое оружие пациентов, и Дан, наконец-то, почувствовал себя в своей тарелке.

— Леон, раз вы называете себя умным, вы наверняка должны понимать, что профессионализм — это пустое слово. Мой профессионализм состоит в моей способности вас выслушать, и, главное — понять. А понять можно лишь того, кому сочувствуешь, разве нет? И при всем вашем интеллекте, это не то, что лежит в сфере вашего контроля, или в сфере контроля ваших денег. Вы даже не сможете залезть ко мне в голову, чтобы понять, как я к вам отношусь на самом деле, — он решил, что провокации — неплохой способ «обуздать» Леона, пока это было единственным, на что тот откликался эмоционально. Главное — не перейти границу…

Леон задумался на какое-то время, помахивая в руке сигаретой, как дирижер.

— Аргумент неплохой, правда, я даже стал бы говорить, что в начале нашей встречи заметил, что ты явно что-то от меня скрываешь, и это что-то очень важное, если бы мне не казалось, что это может помешать нашей работе. Такой вот ты для меня нечитаемый, мистер мозговед. Да, и сейчас ты в панике от того, что я сказал. Мне не хочется, чтобы это продолжалось, поэтому… — он драматично помолчал, пока Дан лихорадочно пытался хоть что-то сообразить. — У меня есть предложение, как решить твою дилемму. Давай я просто скажу тебе: оставь эту тайну у себя, мне она неинтересна в любом случае, я отказываюсь о ней говорить, можешь расслабиться. Поможет это тебе? — и он уставился на Дана темным овалом лица. Даниэль мог поклясться, что сейчас на этом лице довольная ухмылка.

Ему и правда стало легче. Более того, он внезапно ощутил благодарность к пациенту и обрадовался: «Связь! Хьюстон, прием, есть контакт!» — и тут же решил закрепить:

— Вы правы, Леон. Должен признать, что вы действительно очень проницательны, более того — вы действительно очень умны и великодушны. У меня действительно есть одна дилемма, которую я пока не знаю, как решить, и не хочу вносить в разговор, хотя, возможно, в будущем нам нужно будет ее обсудить. И мне кажется, что вы только что совершили в меня инвестицию. Но как мне к ней относиться, теперь я вам должен? «Когда-нибудь, быть может, этот день и не наступит, вы, возможно, обратитесь ко мне за ответной услугой?» — он не смог удержаться, и не процитировать эту известную фразу, тем более что Леон сидел точно в той же позе, что и Марлон Брандо, только кошки на коленях не хватало.

Леон внезапно расхохотался, да так заразительно, что Дан невольно улыбнулся сам:

— Ах ты засранец, Даниэль! Ну ты правда хорош, похоже, я сейчас на той стадии, о которой рассказывал тебе только что, мне в тебе видится очень сильный потенциал.

— Как думаете, три с половиной сессии нам хватит на то, чтобы я превратился в стремительно падающую акцию? — Дан решил «добить» метафору капитала, он чувствовал, что клиент явно настроен сегодня на эту волну.

— Мне бы не хотелось, Даниэль. Вы мне нравитесь, — он снова неожиданно сменил регистр на «вы». — И мне бы совсем не хотелось вас продавать. Понимаю, звучит отвратительно, но я пытаюсь говорить с вами откровенно.

Дан иронично вздохнул и ответил:

— Вы знаете… мне кажется, что для вас на данном этапе это уже очень неплохо. Я тоже вижу в вас перспективу, Леон, — он понимал, что играет с огнем, но чувствовал, что это единственный шанс воспользоваться брешью в обороне клиента: возможно, он среагирует на такое сближение благосклонно.

— Расслабился я что-то тут с тобой, — вдруг строго сказал Леон, но тут же почти что тепло добавил: — Мне это нужно, согласен, но знал бы ты, Даниэль, как я при этом боюсь…

Дан оторопел от такого признания, и какое-то время сидел молча. Леон умел удивлять… или умел хорошо играть. А ведь играть он точно умел, не мог не уметь. И вот как — верить ему или нет? Леона буквально окружало облако паранойи, расслабиться в его присутствии казалось просто нелогичным, но как тогда работать в таких условиях? И Дан решил довериться чутью, как делал много раз.

— Вы сейчас звучите очень откровенно, Леон. И еще… у меня почему-то есть фантазия, что это для вас весьма необычно. Возможно, вы впервые настолько откровенны.

— Не совсем так, Даниэль. Я, конечно, был моложе, был и куда прямее, куда более открытым. Но это приводило к очень плохим результатам. Пока я не чувствую угрозы, этому способствовали меры безопасности, которые я принял в нашей работе, но боюсь, что я недолго смогу протянуть в таком состоянии. Давай пока я в нем, ты меня о чем-нибудь спросишь, о чем-то важном, и закончим на сегодня. Вижу, что время еще есть, но мне правда не по себе, я чувствую себя усталым, как будто работал три дня кряду.

Дан кивнул: он и сам ощутил, что голос Леона становится все более напряженным, однако, хотел перебросить мостик для следующей сессии, поэтому быстро сказал:

— Не сочтите за наглость, но у меня к вам сразу два вопроса. Как думаете, можем мы попробовать найти ответы на оба?

— Ну попробуй задать. Я сделаю все, что смогу.

— Хорошо. Вы говорите, что вам не по себе, когда чувствуете себя открытым. Может быть, это не усталость, а страх, что я сейчас вас… оставлю? Вы говорили о вашем опыте доверия, и он довольно печальный.

Леон откинулся на кресле, бросил в пепельницу давно погасшую сигарету, чиркнул спичкой снова, раскурил вторую и длинно затянулся. Похоже было, что он пытается совладать с чувствами. Когда он ответил, голос его был ровным:

— Я никому не позволяю себя оставлять первым.

Дан сочувственно кивнул, показывая всем видом, как он понимает собеседника, и надеясь, что сигнал будет принят, — это было очень важно. Леон молчал какое-то время, а потом сказал:

— Ну а второй вопрос?

— Хорошо. Второй вопрос такой: вы говорите, что устали, — это усталость тела или усталость бытия? Вам тяжело жить или тяжело быть?

На этот раз Леон курил еще дольше, вдумываясь в затейливый вопрос. Даниэль ждал: он понимал, что Леон наверняка поймет то, о чем он хочет спросить.

— Кажется, мне тяжело существовать в присутствии других. Как будто я все время должен подтверждать, что я есть. Если вы меня понимаете.

— Я вас понимаю, Леон. Действительно понимаю. Это звучит как очень тяжелая обязанность, я вам сочувствую.

— Спасибо, — коротко ответил Леон и отключился, не прощаясь.

Дан откинулся: он только сейчас заметил, что всю сессию просидел прямо, а ладони его вспотели. «Вот это битва…» — подумал он. «Все живут на войне», — так он сказал? Но сегодня был прорыв, если это все, конечно, не притворство. Дан много раз сталкивался с тем, как клиенты разыгрывают целые драмы, лишь бы не показать себя настоящего, но… обычно это было очень хорошо заметно, а здесь чутье Дана молчало. Странно, всего вторая встреча, возможно, Леон и правда — довольно неординарная личность. Обычные люди так не могут.

Дан поймал себя на том, что думает о своих пациентах в категориях «обычный» и «необычный» человек, это что-то новое… или что-то старое. Ну да, он давно уже думал о них, как об обычных людях, которые неинтересны ему со своими обычными бытовыми проблемами: кто-то разводится, кто-то женится, кто-то детей рожает, кто-то не хочет. Все крутится вокруг животного размножения: образование пары, секс, дети и все по кругу, ничего нового. Иногда попадается какой-то совсем вопиющий случай: бред, мания, депрессия, но даже при всей своей необычности такие пациенты тоже стали «обычными» — обычные больные с обычными диагнозами. Если бы они были активами — стал бы Дан в них инвестировать? Вряд ли. Инвестирует ли он в них сейчас? Честно — тоже нет.

Дан вспомнил как сидел в обнимку с женой сегодня ночью, и подумал: «Хорошо, Дан, а ты-то тогда какой? У тебя проблемы с женой, они связаны с детьми. Получается, ты — обычнее некуда? А что ты сейчас такое делал — пытался надуть щеки перед загадочным Леоном, выпендривался своим знанием Хайдеггера и философии? Ты не хочешь, чтобы он тебя раскусил, да? А ты молодец!

Ему стало стыдно, и он поспешил запить свой стыд остывшим латте и заесть последней сунчаницей — на этот раз почему-то вкус ощущался даже избыточно сильно: горечь кофе, ароматная корица, кисло-сладкая лимонная цедра и сливочный вкус заварного теста. Его отпустило, и он вышел прогуляться перед супервизией.

На улице стало чуть теплее, чем утром, и Даниэль решил сделать круг по кварталу, в котором работал. Через дорогу от центра он увидел припаркованный автомобиль — обычно на этом месте никто не парковался, так как парковка была выделена для инвалидов, однако, некоторые люди понаглее пренебрегали этим правилом, что злило Дана как добропорядочного гражданина европейской страны. У машины не было инвалидного значка, и он неодобрительно посмотрел на водителя: парень в кожаной куртке с меховым воротником, немного непривычно смуглое для здешних жителей лицо, он сидел и что-то просматривал в своем смартфоне. Номер машины забавно совпадал с последними цифрами телефона Дана, и он задумался: может, это хороший знак? Мысленно пожелав парню попутного полицейского, Дан отвернулся и зашагал в сторону проспекта, где имел обыкновение прогуливаться.

Нагулявшись, он вызвал такси, и поехал к своему супервизору на другой конец города. Выйдя из машины около небольшого дома на четырех владельцев, Даниэль зашел в знакомый подъезд, на котором висела табличка: «Ирина Мерель, психоаналитик». Кабинет Ирины размещался в квартире, соседней с ее собственной: она выкупила половину дома, и теперь могла жить и работать, не выходя на улицу. Квартира, которая служила кабинетом, была двухуровневой, на втором этаже была небольшая кухня, где Ирина варила себе и своим супервизантам кофе, а внизу стояла современная дизайнерская кушетка, кресло из той же коллекции со встроенным массажером, на полу лежал шикарный однотонный ковер благородного янтарного цвета, а на стенах висели картины Люциана Фрейда — видимо, реверанс в сторону великого дедушки художника.

Здороваясь с именитой коллегой, дамой лет пятидесяти пяти, худой, с короткими белоснежными волосами «ежиком» и в стильных огромных очках, он думал о том, как поговорить с ней о Леоне. Случай этот его однозначно беспокоил, и он очень хотел разделить с кем-то эту тайну, а заодно и получить советы, как ему вообще с ним работать.

Рядом с Ириной он всегда себя чувствовал маленьким мальчиком: званий, степеней и прочих достижений у нее хватило бы на весь центр, в котором работал Даниэль, и это было определяющим при его выборе супервизора: неуверенный в своей компетентности Даниэль пять лет назад выбирал такого супервизора, которым мог бы прикрыть себя от самого себя же, как бронированным щитом, и для этого не подходил обычный рядовой профессионал. Нужен был из ряда вон выходящий, и Ирина полностью удовлетворяла этому требованию. И ради этой брони Дан согласен был терпеть ее буквально садистскую манеру давать супервизии: она никогда не выбирала слов, когда критиковала своего коллегу за его оплошности и отступления от канона. Рационализировал себе он это так: без фрустрации нет развития, или как там сказал тот чертов британский аналитик, книги которого Даниэль не то, чтобы понимать, он их даже читать совсем не мог. Но фраза его успокаивала, да и рекомендации она давала весьма дельные.

Любезно одарив Дана черным сверхгорьким кофе, Ирина изящно села на кресло, предоставив ему сидеть на кушетке. Дан покорно отхлебнул густую жижу и подавил желание трясти головой: горький кофе он ненавидел, пил всегда только кофейные коктейли, но от кофе Ирины никогда не отказывался — это был, вероятно, единственный его способ хоть как-то задобрить сидящую напротив Медузу с ледяными глазами, в которые он так боялся глядеть.

Он начал сбивчиво докладывать случай, сверяясь с записями в блокноте. Брови Ирины поползли вверх: очень плохой знак. Даниэль стушевался и начал сбиваться. Рассказав до конца, он поднял взгляд. Ирина смотрела на него прямо и, казалось, не мигая. Сердце Дана упало куда-то вниз.

— Даниэль, сегодня вы меня сильно удивили. Я не считала, но точно могу сказать: число ваших ошибок в этом случае существенно превышает число всех ваших предыдущих промахов за все годы нашей работы. Вы разве не видите, что у вас вообще нет никакой рамки? Вы просто служите этому человеку, даже не зная, кому вы служите! Вы его боитесь, вы его идеализируете, вы позволяете ему делать все, что угодно, и ваша работа уже давно вышла за пределы кабинета. Так не работают, Даниэль!

Дан покраснел, как мальчик, застуканный за мастурбацией. А чего он вообще хотел? Зачем он рассказал ей про этот случай, если не был готов к такому ответу, — она же абсолютно права. Где-то внутри Даниэля вяло копошились оправдания, что-то про контакт, про трудный случай, про поиск возможностей, но он чувствовал: она разметет его аргументы, как современный танк башенку из детских кубиков.

— Да, я понимаю… У меня с ним совсем не получается, этот случай очень сильно выбивается из моей практики… — залепетал он.

— Вашей практики? Даниэль, простите мне мою прямоту, но зачем мы вообще говорим о вашей практике, если она за пятнадцать лет не научила вас элементарным правилам работы? Зачем вы вообще взялись за этого психопата, если очевидно, что он вам не по зубам? Вам что, жить надоело? Вы подозреваете, что за вами следят, мы, конечно, можем долго рассуждать о параноидальном контрпереносе, но какой в этом смысл, если вас завтра затолкают в багажник и увезут в неизвестном направлении?

Она была возмущена, но Дан слышал в ее голосе кое-что непривычное: похоже, она действительно за него волновалась. Он снова почувствовал боль в голове, как в давешнем сне: вспомнилась мама, которая именно так обращалась с ним всю жизнь — вся ее любовь и забота выражалась в криках, упреках, истерических отказах и тотальном контроле. Она даже пальцем не пошевелила, чтобы устранить главную, реальную опасность в жизни маленького Дана — его буйного, сумасшедшего отца, однако, чтобы, видимо, это компенсировать, она пыталась выполоть малейшие ростки прочих опасностей, заворачивая мальчика в собственную юбку, сотканную из криков и назидания. Единственное, чего он хотел, — это выбраться живым из кабинета Ирины, но нужно было испить эту чашу до дна.

— Но что же мне делать?

— Очень своевременный вопрос, Даниэль. Лучше поздно, чем никогда, да? — Дану представилось, как она капает ядом на свой шикарный ковер. — Отказаться, Даниэль. Это надо было делать сразу, но и теперь вы можете отказаться. Сказать, что не сможете работать в таких условиях, и послать его к черту! Где ваш инстинкт самосохранения?

Тут Дан внезапно ощутил, как в его душе поднимается что-то совершенно новое. Это была ярость, и он вдруг осознал, что она всегда была здесь, она жила в этом кабинете и ждала каждый раз, когда он переступит порог этого дома. Он ее старался не замечать, он боялся даже смотреть в ее сторону, но, о боже, как же он был зол. Он ненавидел эту женщину, и боялся ее, и он приходил к ней каждую неделю за очередной поркой, потому что сам считал себя плохим мальчишкой. Он помолчал, и вдруг сам не веря, тому, что говорит, ответил:

— Но я не могу. Ирина, я понимаю, что вы говорите, но… я должен ему помочь, — он украдкой посмотрел на нее и ужаснулся: Ирина покраснела и ее глаза сузились, как щелки, казалось, что она сейчас прыгнет на него со своего кресла и растерзает негодного мальчишку, который посмел ей возразить.

— Не можете? — прошипела она. — Да, Даниэль, вы не можете. Вы не можете работать психотерапевтом, вот чего вы не можете. А я не могу вам помочь. Можете не платить за сегодняшнюю встречу, я отказываюсь супервизировать этот случай… и все ваши остальные случаи. Ищите себе другого супервизора, Даниэль, а я не стану тратить время на таких «специалистов», как вы, — она встала, показывая, что встреча окончена.

Дан сидел не шелохнувшись. Кровь стучала у него в голове, но он не собирался вставать.

— Сядьте, Ирина. Я хочу дать вам обратную связь о нашей с вами работе и о моей неудовлетворенности вами как оплаченным мной специалистом, — его голос удивил его самого: он был холодным и жестким, это был голос Леона.

Женщина уставилась на него в непонимании. Потом осторожно присела на кресло, что-то изменилось в ее взгляде, было похоже, будто что-то человеческое шевелится в ее глазах. Что это — неужели, страх? Ну да, страх. Она начала осознавать, что где-то допустила ошибку и перешла черту. Но она быстро взяла себя в руки:

— Да как вы смеете? Вы к кому пришли, Даниэль? — прошипела она.

— Я пришел к человеку. Ирина, вы смешны. Вы мне не судья, вы мне не мать, вы просто уставшая женщина, которая выгорела и потеряла свою человечность, вас сожрал соблазн чувствовать себя выше других. Через этот кабинет прошло слишком много людей, которые позволяли вам себя унижать и смотреть на себя сверху вниз: конечно, они же «больные», «ученики», обычные люди. Не чета вам, разумеется. Вы настолько заигрались в это, что на самом деле поверили. И мы оба знаем, что это такое с точки зрения того же Розенфельда, о котором вы мне так горячо рассказывали год назад. Любите Розенфельда? Ну так освежите в памяти, поищите по слову «деструкция». Всего хорошего!

Он встал и вышел за дверь.

Ирина осталась сидеть в каком-то оцепенении. Потом медленно поднялась, прошла по лестнице на второй этаж и стала варить свой черный кофе.