электронная
40
печатная A5
272
16+
Лапа на счастье

Бесплатный фрагмент - Лапа на счастье

Объем:
52 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-2796-4
электронная
от 40
печатная A5
от 272

Жирафчик

В детстве у меня никогда не было попугая. Даже маленького, волнистого. А как хотелось! Не собаку, не кота, не черепаху, не хомячка, а именно попугая. Чтобы он кувыркался на жёрдочке, кривлялся перед зеркалом и разговаривал.

И вот я, бородатый дядька, стоял тёплым сентябрьским вечером посреди зоомагазина и разглядывал попугаев всех цветов и пород. И чем дольше я их разглядывал, тем больше думал о том, что если бы мне в детстве кто-нибудь подарил попугая, я был бы безмерно счастлив. Думал я об этом неспроста. Сашке, моему сыну, сегодня исполнялось пять лет. И я решил, что если он вместо машинки или пистолета получит в подарок живого попугая, то, наверное, тоже очень обрадуется.

Какого же взять? Может, красного, с хохолком? Или того синего, без хохолка, но очень громкого? Я долго выбирал, стоя у клеток с птицами. И остановился в итоге на маленьком жёлтом с чёрными точками на крыльях и хвосте и белым пятном на груди. Этот попугай сидел в углу большой клетки чуть в стороне от остальных. Он время от времени пощёлкивал клювом и смешно вытягивал шею, словно думал, что он и не попугай вовсе, а какой-нибудь жираф.

Окрас попугая тоже слегка напоминал жирафа. И за эту расцветку и вытянутую шею мы в семье дружно прозвали его Жирафчиком.

Подарок мой попал не в бровь, а в глаз. И глаз у Сашки, а точнее, оба глаза, когда он схватил клетку с попугаем, заблестели тем самым безмерным счастьем, каким, наверняка, заблестели бы и мои глаза, если бы кто-нибудь в детстве подарил мне попугая.

Сашку теперь оторвать нельзя было от клетки с Жирафчиком. Целыми днями он кормил его, чесал ему соломинкой перья, подвешивал в клетку игрушки, учил разговаривать.

— Скажи: Жи-раф-чик, Жи-раф-чик, — старательно выговаривал Сашка, сидя перед клеткой.

А попугай в ответ.

— Чик-чик-чик!

— Пап! Он уже конец своего имени выучил!

— Молодец! Тренируй дальше, — сдержанно похвалю я сына.

А сам-то радуюсь не меньше. Попугай! Наш! Настоящий! А вдруг и в самом деле заговорит! Но чувства свои скрываю.

Сашка тренировал Жирафчика почти полгода. Но кроме «чик-чик-чик», попугай больше ничего так и не выучил. Сашка не терял надежды и пытался учить его всё новым и новым словам.

Как-то вечером возился он с Жирафчиком и вдруг спросит меня.

— Пап!

— Чего?

— А попугай — это же птица?

— Конечно, птица.

Сашка задумался и почесал затылок.

— Пап!

— Что?

— Так ведь птицы-то летать должны.

— Должны, — согласился я.

— А наш Жирафчик только по клетке скачет. Ему, наверное, очень полетать хочется. Может, он от того, что не летает, грустит. Выпустим его немного полетать, а?

— Ну, давай, выпустим.

Когда мы открыли дверцу, попугай испуганно забился в угол клетки. Там он сидел минуты две или три, вытягивая шею и сердито чирикая. Но вот любопытство взяло верх над страхом. Жирафчик подскочил к выходу и стукнул клювом по крайним прутикам. И тут же отскочил.

Так он повторил ещё пару раз. А потом — скок и выпрыгнул из клетки. Прищурился, посмотрел направо, налево, раз — и уже на люстре, два — и уже на диване!

— Летает! Летает! — закричал сын.

С тех пор мы каждый день выпускали Жирафчика полетать.

Прошло ещё несколько месяцев. Наступила весна. Мы всё чаще приносили себя в жертву на дачном участке и всё реже занимались телепоклонничеством. Но телевизор временами всё же съедал час-другой нашего времени. Так было и в ту пятницу. Мы с женой устроились перед экраном. А Сашка… Он не променял бы Жирафчика и на тысячу телевизоров сразу. Конечно же, он возился у себя в комнате с попугаем.

Я уже не помню, какой был фильм, помню только, что в телевизоре вдруг закричали. Закричали не от боли, не от страха, а от горькой обиды, отчаянно, высоким голосом, совсем по-детски.

Когда я ещё только сообразил, что вопят не в телевизоре, а у нас дома, жена уже была на полпути к комнате сына. Я — за ней.

На полу весь в слезах сидел Сашка. На подоконнике стояла пустая клетка. А распахнутая настежь форточка лучше всяких слов объясняла, что произошло. И я подумал, что если бы в детстве кто-нибудь, подарил мне попугая, а он потом улетел в форточку, я бы, наверное, вопил и плакал не меньше Сашки.

Конечно же, мы искали Жирафчика. Но разве найдёшь попугая в огромном городе? Мы ждали, что он сам вернётся, и каждый день выставляли на окошко блюдце с пшеном и семечками. Семечки пользовались хорошим спросом у голубей, и подоконник, а нередко и стол возле окна, ежедневно покрывались птичьим помётом. Мы готовы были терпеть эти неудобства, лишь бы Жирафчик вернулся. Но он так и не прилетел.

Это была первая потеря в жизни Сашки, и переживал он её тяжело. Мы, как могли, старались утешить сына.

— Понимаешь, — успокаивал я его, — это даже хорошо, что Жирафчик улетел. Вот, представь, если бы тебя кто-нибудь поймал и держал в клетке, без папы, без мамы, тебе, наверное, не понравилось бы. Так?

Сашка сквозь слезы тряс головой.

— Ну, вот и Жирафчику было очень тоскливо в клетке. А теперь он на свободе. Ты же его любишь, не так ли?

И Сашка кивал в ответ.

— И я тоже его люблю. И мы должны радоваться, что он теперь свободен. Он полетел к себе на родину, в Африку. Там он встретит других попугаев, своих маму и папу. И он будет рассказывать им о том, как жил у доброго мальчика Саши, как этот мальчик заботился о нём и разрешил ему улететь домой. Ну, разве ты не рад за него?

Сашка тяжело вздыхал, шмыгал носом и, в конце концов, говорил, что рад.

Сам-то я переживал ещё больше Сашки, потому что знал: Жирафчик вряд ли выживет в городе, как и вряд ли доберётся до своей жаркой родины… Но я не хотел расстраивать сына, и ничего не сказал ему об этом.

Не знаю, кого я больше успокаивал, себя или Сашку. Но похоже, мои рассказы об Африке и других попугаях на него подействовали. Он вскоре снова повеселел, и разговоры о Жирафчике как-то сами собой прекратились.

Высокий тополь за окном тряхнул шевелюрой, и сухие листья перхотью посыпались на крышу дома напротив. Снова приближался сентябрь. И это значило, что сын мой стал на год старше, ну, а я сам, соответственно, на год старее.

Я не спрашивал, что подарить ему на день рождения. Каким будет подарок, я уже решил давно.

Снова зоомагазин, и снова попугаи. Красные и зелёные, с хохолками и без хохолков, большие и маленькие, крикливые и неразговорчивые. Но жёлтого в чёрную крапинку среди них не оказалось. Я обошёл ещё три магазина, пока не нашёл такого, какой был нужен. Вот он! Забился в угол клетки. И пятно на груди точь-в-точь такое же. И мне даже показалось, что этот попугай тоже всё время вытягивает шею — ну, точно, Жирафчик!

Домой я вернулся уже под вечер.

— Папа! Папа пришёл! — Сашка встретил меня на пороге.

Я потрепал его одной рукой по голове. Вторую с клеткой держал пока за полуоткрытой дверью. Сын сразу догадался, что я что-то прячу от него.

— Что там? Что там? Покажи!

— А я сегодня не один, — сказал я. — Смотри-ка, кто прилетел к тебе из Африки.

И я вручил ему клетку с попугаем.

— Да это же Жирафчик! — воскликнула жена.

Сашка радостно схватил клетку. Но мне показалось, что радость его была какой-то неполной. Не было уже того блеска в глазах, как год назад, когда он получил первого попугая.

Мы поставили клетку со вторым Жирафчиком туда же, где раньше жил первый. Сашка тут же засуетился возле него, принёс корма, засунул в клетку зеркальце, заговорил с ним. Вот и всё, словно никуда и не улетал наш Жирафчик.

Мы с женой вышли на кухню, ненадолго оставив сына наедине с попугаем.

В кастрюле булькали пельмени, уютно сопел чайник.

Я опустился за стол и подпёр голову рукой. Перед моими глазами встал Сашка. Он тут, совсем рядом, за стенкой. Я представил, как он сидит перед Жирафчиком, чешет ему соломинкой перья и учит говорить: «Скажи: Жи-раф-чик, Жи-раф-чик». И я подумал, что я очень хороший отец и всё сделал правильно. И ещё я подумал, что Сашка должен быть безмерно счастлив, как был бы счастлив я, если бы ко мне в детстве из самой Африки вернулся мой любимый попугай. И Сашка, конечно же, счастлив. Он очень счастлив. Иначе и быть не может. Но почему же не было в его глазах прошлогоднего блеска, того самого блеска безмерного счастья?

Жена накрывала на стол. Оливье, торт, маринованная селёдка. Я очень люблю маринованную селёдку. И Сашка тоже любит. Больше даже, чем торт.

Пельмени всё ещё булькали. Жена поставила на стол большую вазу с грушами и задумалась. И я был уверен, что думает она о том же, о чём и я.

— Давай, заглянем… как там они, — сказала вдруг она.

И если бы она этого не предложила, я бы, наверное, сам предложил.

Мы вышли из кухни и потихоньку заглянули в комнату сына. Он стоял к нам спиной возле окна. Свежий осенний воздух врывался в форточку. А ведь, когда мы уходили отсюда, она была закрыта.

Сашка, словно почувствовав, что мы смотрим на него, обернулся. И я увидел, что клетка пуста. Но лицо сына не было заплаканным, как в прошлый раз.

— Он улетел, — сказал он. — В Африку. К своим маме и папе.

И тут я снова увидел его — тот самый блеск, который появился в его глазах год назад, когда я первый раз подарил ему Жирафчика.

Лапа на счастье

Большой лохматый пёс бродил по вокзалу. В сумерках фонари за стеклом напоминали далёкие светила, а едва различимые из-за сгущавшейся тьмы гигантские туши составов, с грохотом и скрипом проползавшие мимо, казались какими-то инопланетными монстрами. И чудилось, будто тёплое и светлое здание вокзала, противостоящее окружающей его тьме, — это космический корабль, путешествующий где-то в неведомых мирах.

Впрочем, пёс, случайным образом пробравшийся с улицы внутрь, не думал о далёких галактиках. Он думал о том, чего бы пожрать. Желудок бунтовал, требуя хоть какого-нибудь подношения. Целый водопад слюны извергался из голодной пасти сквозь пороги жёлтых зубов и стекал по грязной слипшейся шерсти груди.

У пса не было милой симпатичной мордашки, с которой так удобно выпрашивать угощение у сердобольных прохожих. Уродливая голова, большие кривые клыки, грязные свалявшиеся лохмы шерсти, внушительные размеры и вонь, всегда сопутствовавшая ему, не располагали к себе и лишали пса почти малейших шансов на подачку. Он привык рассчитывать только на себя. Обежав две-три переполненные урны и не учуяв в них ничего съестного, он уверенно засеменил меж рядов сидений, высматривая и вынюхивая, не завалялось ли где чего. Он не впервые промышлял на вокзале. Где люди — там и пища. Это он хорошо знал. А ещё он знал, что очень скоро его выпроводят отсюда. А значит, надо успеть всё хорошенько разведать.

Люди неприятно морщились, когда он пробегал мимо. Иные инстинктивно отодвигались, чтобы он не задел их слюнявой мордой.

— Кыш! Брысь! Брысь, говорю! — завопила толстая тётка, когда пёс, видно, учуяв что-то, ткнулся в её сумку. — Кто собаку пустил? Бешеная! Где начальство?

Начальство не отзывалось.

— Да уймись, ты! Сама бешеная, — лениво проворчал бугай с красным лицом, которого этот вопль вывел из приятной дрёмы. — Эй, Тузик! Лапу дай! Дай лапу, кому говорю!

Пёс, понимая, что обращаются к нему, осторожно втянул запах, шедший от человека. И если бы не перегар, перекрывавший всё остальное, он бы смог уловить, что от бугая пахнет ещё копчёной колбасой, чёрным хлебом и въевшимся в одежду машинным маслом.

Бугай слегка поддел носком ботинка лапу пса.

— Подымай! Подымай, морда! Дай лапу!

Пёс заворчал и осторожно попятился назад.

— Рычит! Рычит как! Слышите? Бешеная! — снова завопила тётка. — Сейчас набросится!

Пёс не понимал её, но зато помнил, что всегда лучше держаться подальше от того места, где кричат. Он поджал хвост и побежал по другому ряду.

— Циркач, блин! — усмехнувшись, проворчал седой мужчина в очках, наблюдавший, как бугай заставлял пса дать лапу. — Так он тебе и даст!

Сам он жевал бутерброд с колбасой, прихлёбывая время от времени горячий чай из термоса. Пёс уловил запах от бутерброда и в нерешительности остановился неподалёку.

Седой мужчина посмотрел на него и снова усмехнулся. Наверное, он всё в этой жизни делал усмехаясь.

— Держи, слюнявый! Помни мою доброту!

Он кинул ему остатки бутерброда. Пёс сперва испуганно отскочил, но потом, разобрав, что это еда, а не камень, вмиг подмёл бутерброд с пола. Облизнувшись, он уселся рядом, косясь на седого бурым глазом: а вдруг ещё даст.

Бутербродов у седого больше не было, зато у него вдруг тоже возникло желание позаигрывать с дворнягой. И он в третий раз усмехнулся.

— Дай лапу! Эй, слюнявый, дай лапу! Ну, дай ты! Я ж тебя накормил!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 272