Бесплатный фрагмент - Квалиа

Введение

Что такое сознание? Этот вопрос, пожалуй, столь же древен, как и само человеческое стремление к самопознанию. Тысячелетиями оно было прерогативой религии, мифа и умозрительной философии. Однако во второй половине XX века ситуация кардинально изменилась. Сознание, которое долгое время считалось «призраком в машине» (по меткому выражению Гилберта Райла), неуловимым и недоступным для строгого научного анализа, оказалось в центре междисциплинарных исследований. Сегодня проблема сознания — это точка схождения философии, нейронауки, психологии, когнитивистики и теории искусственного интеллекта. Но почему именно сейчас эта тема приобрела такую остроту и актуальность?

Актуальность философии сознания для современной культуры определяется несколькими факторами. Во-первых, это беспрецедентный прогресс нейронаук. Мы научились наблюдать за работой живого мозга с помощью фМРТ, регистрировать активность отдельных нейронов и даже создавать простейшие интерфейсы «мозг–компьютер». Однако чем больше мы узнаём о нейронных коррелятах сознания, тем загадочнее становится главный вопрос: почему физические процессы в мозге сопровождаются субъективным переживанием? Почему объективный мир, описываемый физикой, вдруг порождает внутреннюю вселенную каждого из нас — мир красок, звуков, боли и радости?

Во-вторых, развитие искусственного интеллекта поставило вопрос о границах машинного мышления. Может ли компьютер обрести сознание? Если да, то как это проверить? Знаменитый тест Тьюринга, предложенный ещё в середине XX века, сегодня кажется недостаточным: машина может идеально имитировать человеческое поведение, но будет ли у неё то, что философы называют «квалиа» — внутреннее ощущение красного цвета или вкуса шоколада? Ответ на этот вопрос имеет не только теоретическое, но и практическое значение: он определяет наше отношение к возможному появлению сильного искусственного интеллекта и наши моральные обязательства перед ним.

В-третьих, философия сознания вторгается в самые фундаментальные основания человеческой культуры. Она заставляет нас пересмотреть привычные представления о свободе воли, личной идентичности, моральной ответственности. Если эксперименты Бенджамина Либета показывают, что мозг принимает решение до того, как человек его осознаёт, то что остаётся от нашего привычного понимания свободы? Если сознание — это всего лишь «побочный продукт» работы мозга (эпифеномен), то как объяснить нашу веру в то, что мысли и чувства способны влиять на поступки?

Наконец, проблема сознания стала своего рода культурным маркером эпохи постмодерна. В мире, где границы между реальным и виртуальным стираются, вопрос о том, что является подлинной реальностью сознания, приобретает экзистенциальную остроту. Не случайно тема квалиа и искусственного интеллекта стала популярной в кинематографе («Матрица», «Прибытие», сериал «Мир Дикого Запада») и литературе. Философия сознания перестала быть сугубо академической дисциплиной — она вышла в широкое публичное пространство.

Основные вопросы, которые будут рассмотрены в этой книге, можно свести к нескольким фундаментальным проблемам. Во-первых, это классическая проблема «сознание–тело» (mind–body problem), сформулированная ещё Рене Декартом, но получившая новое звучание в свете современных научных данных. Является ли сознание физическим процессом, или оно принадлежит иной, нефизической реальности? Во-вторых, это проблема квалиа: как возможен субъективный опыт в объективном мире? В-третьих, это проблема ментальной каузальности: может ли сознание реально влиять на поведение, или оно лишь пассивно сопровождает работу мозга? В-четвёртых, это проблема супервентности: в какой степени ментальные состояния зависят от физических?

Особое место в современной культуре занимает понятие квалиа. Этот латинский термин, вошедший в философский обиход во второй половине XX века, обозначает внутренние, качественные аспекты наших переживаний. Именно квалиа образуют то, что австралийский философ Дэвид Чалмерс назвал «трудной проблемой сознания» (the hard problem). В отличие от «лёгких проблем» — объяснения поведения, внимания, памяти, которые вполне доступны научному исследованию, — трудная проблема состоит в том, чтобы объяснить, почему вообще существует субъективный опыт. Почему переработка информации в мозге сопровождается ощущением? Этот вопрос сегодня находится в центре ожесточённых философских дебатов, и ему будет уделено значительное место в нашей книге.

Проблема «сознание–тело», в свою очередь, стала своего рода лакмусовой бумажкой для проверки философских систем. От её решения зависят ответы на многие другие вопросы — о бессмертии души, о возможности искусственного интеллекта, о природе этики. В XX веке аналитическая философия предложила целый спектр решений: от радикального бихевиоризма, пытавшегося вовсе исключить сознание из научного рассмотрения, до самых изощрённых форм дуализма и панпсихизма. Проследить эту эволюцию идей — одна из задач данной книги.

Структура книги подчинена логике постепенного погружения в проблематику философии сознания. Первая глава носит вводный характер и посвящена месту философии сознания в современной философии. Мы рассмотрим историю понятия «philosophy of mind» и трудности его перевода на русский язык, проанализируем связь этой дисциплины с аналитической традицией, а также покажем, какую роль в её становлении сыграли бихевиоризм и развитие нейронаук.

Вторая глава переносит нас в область экспериментальных исследований. Мы познакомимся с удивительными феноменами — слепозрением, экспериментами с расщеплённым мозгом, знаменитым опытом «Невидимая горилла» и исследованиями Бенджамина Либета о временны́х параметрах принятия решений. Эти данные не просто иллюстрируют работу мозга — они ставят фундаментальные философские вопросы о границах нашего самопознания и о реальности свободы воли.

Третья глава предлагает систематический философский анализ сознания. Мы рассмотрим структуру философии сознания, выделив в ней периферийные (междисциплинарные), срединные (сущностная структура сознания) и ядерные (проблема «сознание–тело») уровни. Особое внимание будет уделено функционализму и компьютерной метафоре сознания, которые доминировали во второй половине XX века.

Четвёртая и пятая главы посвящены теории тождества — первой последовательной материалистической теории сознания. Мы проследим её эволюцию от классической версии Смарта и Плейса до современных форм квалиа-физикализма и элиминативизма. Особое внимание будет уделено критике теории тождества, в частности принципу множественной реализации, который стал одним из главных аргументов в пользу функционализма.

Шестая и седьмая главы рассматривают проблему супервентности сознания на мозге. Мы введём различение локальной и глобальной, логической и естественной супервентности, проанализируем аргументы за и против тезиса о том, что сознание порождается мозгом. Особое место займёт обсуждение эпифеноменализма — доктрины, согласно которой сознание является пассивным побочным продуктом мозговых процессов.

Восьмая глава посвящена тому, что сам Дэвид Чалмерс назвал «трудной проблемой сознания». Мы рассмотрим различные подходы к её решению: от попыток объявить её псевдопроблемой (Дэниел Деннет) до мистерианства Колина Макгина, утверждающего принципиальную непознаваемость связи мозга и сознания.

Девятая и десятая главы сосредоточены на творчестве двух ключевых фигур современной философии сознания — Джона Сёрла и Дэниела Деннета. Мы подробно разберём знаменитый мысленный эксперимент «Китайская комната», который Сёрл использовал для критики сильного искусственного интеллекта, и противопоставим ему функционалистскую программу Деннета с его теорией интенциональных установок и моделью «множественных набросков».

Наконец, одиннадцатая глава знакомит читателя с натуралистическим дуализмом Дэвида Чалмерса — одной из самых влиятельных современных теорий сознания. Мы рассмотрим его аргумент от философского зомби, принципы организационной инвариантности и структурной когерентности, а также обсудим, насколько правомерно вводить сознание в число фундаментальных свойств универсума.

В Заключении мы подведём итоги и попытаемся наметить перспективы дальнейших исследований. Современная философия сознания всё теснее смыкается с нейронаукой (возникает даже особая дисциплина — нейрофилософия), однако многие ключевые вопросы остаются открытыми. Возможно, ответы на них потребуют не только новых экспериментальных данных, но и концептуальной революции, сравнимой с переходом от классической физики к квантовой.

Эта книга предназначена для всех, кто интересуется загадкой сознания, — от студентов-философов до специалистов в смежных областях и просто вдумчивых читателей, желающих разобраться в одной из самых интригующих проблем современной мысли. Мы постарались изложить материал доступно, но без излишнего упрощения, сохраняя философскую строгость и опираясь на первоисточники. Ведь, как заметил один из классиков аналитической философии, ясность — не враг глубины, а её необходимое условие.

Глава 1. Философия сознания в современной философии. Место философии сознания

1.1. История понятия «Philosophy of mind» и трудности его перевода

Термин «philosophy of mind» прочно вошёл в академический обиход англоязычного мира во второй половине XX века, хотя сам круг вопросов, обозначаемых этим понятием, имеет гораздо более древнюю историю. Чтобы понять специфику этого термина, необходимо обратиться к истории его возникновения и тем концептуальным сдвигам, которые привели к выделению философии сознания в самостоятельную дисциплину.

В классической британской философии XVII–XIX веков проблемы, связанные с природой мышления, чувственного опыта и души, обсуждались в рамках более широких дисциплин — метафизики, теории познания или моральной философии. Джон Локк в «Опыте о человеческом разумении» (1689) исследовал происхождение идей и природу сознания, но делал это в контексте эпистемологии. Давид Юм рассматривал ментальные феномены в связи с теорией страстей и морали. Даже в XIX веке, когда психология ещё не отделилась от философии, термин «philosophy of mind» употреблялся скорее как синоним «ментальной философии» (mental philosophy), которая включала в себя как философские, так и протонаучные исследования психики.

Ситуация начала меняться в начале XX века с возникновением аналитической философии. Её основоположники — Готлоб Фреге, Бертран Рассел, Джордж Эдвард Мур, а позднее Людвиг Витгенштейн — предложили новый метод философствования, основанный на анализе языка. Этот метод оказался чрезвычайно плодотворным для исследования ментальных понятий. Вместо умозрительных построений о природе души философы обратились к тому, как мы на самом деле говорим о мыслях, чувствах, желаниях. Именно в русле этого лингвистического поворота и сформировалась современная «philosophy of mind» как особая область аналитической философии.

Важной вехой стала публикация в 1949 году книги Гилберта Райла «Понятие сознания» (The Concept of Mind). Райл подверг резкой критике декартовский дуализм, назвав его мифом о «призраке в машине». Сознание, по Райлу, — не таинственная внутренняя субстанция, а совокупность диспозиций (предрасположенностей) к определённому поведению. Эта работа фактически легитимизировала философию сознания как самостоятельную дисциплину, показав, что она может быть строгой и аналитической, а не умозрительной.

Однако при переводе термина «philosophy of mind» на русский язык возникает целый ряд сложностей, которые носят не просто лингвистический, но концептуальный характер. Дело в том, что английское слово «mind» не имеет точного аналога в русском языке. Оно охватывает гораздо более широкий спектр явлений, чем русское «сознание».

Основные варианты перевода, предлагавшиеся в отечественной литературе, можно свести к трём основным:

1. «Философия сознания» — наиболее распространённый вариант. Он акцентирует внимание на феномене сознания как центральном предмете исследования. Однако этот перевод сужает исходное значение термина: «mind» включает в себя не только сознательные процессы (consciousness), но и бессознательное, диспозиции, способности, интеллект в широком смысле. Кроме того, в русском языке «сознание» часто противопоставляется «материи» или «бытию», что привносит метафизические коннотации, не всегда уместные в контексте современных дискуссий.

2. «Философия ума» — более точная калька с английского. Она сохраняет широту исходного понятия, включая и интеллектуальные, и эмоциональные, и волевые аспекты. Однако этот вариант страдает другим недостатком: слово «ум» в русском языке имеет сильный интеллектуалистский оттенок (ум как способность мыслить). Мы говорим «умный человек», но редко «ум чувствует боль». Между тем «mind» в английском легко сочетается с описанием эмоций и телесных ощущений (state of mind, mind and body). Кроме того, словосочетание «философия ума» звучит для русского уха несколько архаично, вызывая ассоциации с психологией XIX века.

3. «Философия психики» — ещё один возможный вариант, подчёркивающий связь с психологией и психическими процессами. Однако термин «психика» в русском языке часто ассоциируется с медицинским или психологическим дискурсом (психические заболевания, психиатрия) и несёт оттенок патологичности. Кроме того, он не вполне передаёт специфику именно философского подхода.

В данной книге мы будем использовать преимущественно первый вариант — «философия сознания», — как наиболее устоявшийся в отечественной традиции. Однако читателю следует помнить об условности этого перевода. Там, где это будет необходимо для точности, мы будем использовать английский термин «mind» или оговаривать его многозначность. Важно понимать: когда современный англоязычный философ говорит о «philosophy of mind», он имеет в виду не только исследование феномена сознания в узком смысле, но и целый комплекс проблем, связанных с природой ментального вообще — включая интенциональность, квалиа, ментальную каузальность, соотношение ментального и физического.

1.2. Связь философии сознания с аналитической философией

Философия сознания в её современном виде сформировалась в лоне аналитической традиции, и эта связь носит не случайный, а глубинный, сущностный характер. Чтобы понять эту связь, необходимо хотя бы кратко охарактеризовать специфику аналитической философии как особого способа философствования.

Аналитическая философия возникла на рубеже XIX–XX веков как реакция на умозрительный идеализм, доминировавший в то время в британских и немецких университетах. Её основоположники — Фреге, Рассел, Мур, ранний Витгенштейн — провозгласили программу «философии как анализа». Суть этой программы заключалась в том, что многие философские проблемы возникают из-за неправильного употребления языка, из-за того, что грамматические формы вводят нас в заблуждение относительно логической структуры мысли. Задача философии — прояснять наши понятия, выявлять логическую форму высказываний и устранять концептуальную путаницу.

Этот подход оказался чрезвычайно плодотворным применительно к ментальным понятиям. Действительно, наш повседневный язык о психических явлениях полон потенциальных ловушек. Мы говорим: «У меня есть мысль», — как если бы мысль была неким объектом, находящимся у нас «внутри». Мы говорим: «Сознание отражает реальность», — как если бы сознание было своего рода зеркалом или экраном. Мы говорим: «Душа болит», — как если бы существовала особая субстанция, способная испытывать боль наравне с телом. Аналитическая философия поставила под сомнение все эти наивные допущения.

Ключевую роль в применении аналитического метода к проблемам сознания сыграл уже упомянутый Гилберт Райл. Его книга «Понятие сознания» (1949) стала манифестом нового подхода. Райл показал, что картезианский дуализм, который веками определял европейскую мысль о сознании, покоится на категориальной ошибке. Декарт, по Райлу, совершил ошибку, приписав сознанию свойства, которые могут быть осмысленно приписаны только телу, и наоборот. Он говорил о сознании так, как если бы это была особая «параллельная» вселенная, населённая призрачными сущностями — мыслями, чувствами, образами. На самом же деле, утверждал Райл, наши высказывания о сознании — это высказывания о предрасположенностях (диспозициях) вести себя определённым образом.

Параллельно с Райлом, но в несколько ином ключе, проблемой ментальных понятий занимался поздний Людвиг Витгенштейн. В своих «Философских исследованиях» (опубликованы посмертно в 1953) он развил идею о том, что значение слова — это его употребление в языке. Применительно к ментальным терминам это означало, что мы не должны искать за словами «боль», «мысль», «понимание» некие скрытые сущности. Достаточно посмотреть, как эти слова реально используются в нашей жизни, в каких контекстах, с какими целями. Знаменитый аргумент Витгенштейна против возможности «частного языка» (языка, описывающего только внутренние переживания говорящего) показал, что даже наши самые интимные ощущения концептуализируются с помощью публичных, интерсубъективных правил.

Таким образом, аналитическая философия предложила альтернативу как картезианскому дуализму, так и наивному материализму. Она не утверждала, что сознания не существует (как иногда неверно интерпретируют бихевиористов), но настаивала на том, что способ, которым мы говорим о сознании, нуждается в тщательном прояснении. И это прояснение — не предварительное упражнение перед собственно философским исследованием, а и есть само философское исследование.

В последующие десятилетия связь философии сознания с аналитической традицией только укреплялась. Дискуссии о функционализме, теории тождества, квалиа, супервентности — все они ведутся с использованием методов логического и концептуального анализа, разработанных в русле аналитической философии. Даже те философы, которые сегодня критикуют некоторые установки аналитической традиции (например, за излишнюю приверженность наукообразию), всё равно работают в её концептуальном поле.

1.3. Роль бихевиоризма в развитии философии сознания

Бихевиоризм сыграл в истории философии сознания парадоксальную роль. С одной стороны, он был радикальным разрывом с предшествующей традицией, с другой — именно благодаря его критике сформировались многие современные подходы. Чтобы понять эту роль, необходимо различать бихевиоризм как психологическую школу и бихевиоризм как философскую доктрину.

В психологии бихевиоризм возник в начале XX века как реакция на субъективный метод интроспекции, который использовали структуралисты и функционалисты. Джон Уотсон, а затем Беррес Скиннер предложили сделать психологию объективной наукой, изучающей только наблюдаемое поведение, отказавшись от обращения к ненаблюдаемому «сознанию». Психология должна изучать стимулы и реакции, а не таинственные внутренние процессы.

В философии, однако, бихевиоризм приобрёл более утончённую форму — так называемый логический бихевиоризм (или аналитический бихевиоризм). Его главный тезис состоит не в том, что сознания не существует, а в том, что ментальные понятия могут быть проанализированы через понятия поведения и диспозиций к поведению.

Критика декартовского дуализма («призрак в машине»). Гилберт Райл, как уже отмечалось, был главным проводником этой идеи. Он утверждал, что декартовская картина мира, разделяющая все сущее на две субстанции — мыслящую и протяжённую, — является источником непреодолимых философских трудностей. Если сознание и тело — разные субстанции, то как они могут взаимодействовать? Как мысль (непротяжённая) может вызывать движение тела (протяжённого)? Райл считал эту проблему искусственной, порождённой неправильным пониманием логической грамматики ментальных понятий. Метафора «призрака в машине» призвана была показать абсурдность представления о сознании как о некоем гомункулусе, сидящем внутри головы и управляющем телом.

Вместо этого Райл предлагал анализировать ментальные понятия через диспозиции. Знание, например, не есть обладание некими ментальными образами или идеями. Знание — это способность успешно выполнять определённые действия. Верить во что-то — значит быть предрасположенным действовать определённым образом и испытывать определённые чувства при определённых условиях. Быть умным — значит вести себя умно, а не обладать неким внутренним светом разума.

Энтони Кении, развивая идеи Райла и Витгенштейна, подчёркивал, что ментальные понятия неразрывно связаны со своим внешним выражением. Они не могут быть поняты вне контекста социального и лингвистического поведения. Сознание, по Кении, — это «способность к поведению сложного и символического вида». Это определение подчёркивает диспозициональную природу сознания: оно не есть нечто, происходящее «внутри» нас, а есть то, что мы способны делать вовне.

Логический бихевиоризм и его ограничения. Логический бихевиоризм обладал рядом несомненных достоинств. Во-первых, он избавлял философию от необходимости строить умозрительные теории о «внутреннем мире». Во-вторых, он объяснял, как мы можем знать о чужих ментальных состояниях (мы наблюдаем поведение, а не угадываем скрытые сущности). В-третьих, он был совместим с научным подходом к человеку, ориентированным на объективные данные.

Однако уже в 1950–1960-е годы стали очевидны и серьёзные недостатки логического бихевиоризма. Главный из них был сформулирован в виде так называемого «аргумента от квалиа». Представим себе совершенного робота, который имитирует человеческое поведение во всех деталях. Он кричит, когда его ударяют, говорит, что ему больно, морщится, избегает повторного удара. С точки зрения бихевиориста, у этого робота есть все основания считаться обладающим болью. Однако большинство людей интуитивно чувствуют: робот всего лишь имитирует боль, он не переживает её субъективно. У него нет того самого «как это — быть» (what it’s like), которое и составляет суть болевого ощущения.

Этот аргумент показал, что бихевиоризм «выносит за скобки» самое существенное в сознании — его внутреннюю, субъективную сторону. Квалиа — эти неуловимые «сырые ощущения» — не сводятся к поведенческим диспозициям. Робот может вести себя как угодно, но это не гарантирует наличия у него сознания. И наоборот: человек, полностью парализованный (так называемый синдром «запертого человека»), не проявляет никакого поведения, но его сознание может быть совершенно сохранно.

Критика бихевиоризма привела к двум важным следствиям. Во-первых, она стимулировала поиск теорий, которые вернули бы сознание «внутрь» человека, не впадая при этом в картезианский дуализм. Так возникла теория тождества (ментальные состояния тождественны состояниям мозга). Во-вторых, она заставила философов серьёзно отнестись к феномену квалиа, который стал одной из центральных проблем современной философии сознания.

1.4. Вклад внутренних факторов и нейронаук в возвышение философии сознания

Если бихевиоризм сводил сознание к внешнему поведению, то развитие нейронаук во второй половине XX века позволило вернуться к внутренним процессам, но уже на новой, экспериментальной основе. Философия сознания получила мощный импульс от прогресса в изучении мозга, и этот импульс оказался двусторонним: нейронауки ставили перед философами новые вопросы, а философы помогали нейроучёным осмысливать получаемые данные.

Возвращение к внутренним состояниям после бихевиоризма. Критика бихевиоризма создала концептуальный вакуум. Если сознание — это не просто поведение и не просто диспозиции к поведению, то где же оно находится? Ответ казался очевидным: в мозге. Однако просто сказать «сознание в мозге» недостаточно — нужно было показать, как именно ментальные состояния соотносятся с мозговыми процессами. Это привело к возникновению теории тождества в 1950-е годы (Смарт, Плейс, Фейгл), которая утверждала, что ментальные состояния буквально тождественны состояниям центральной нервной системы.

Но теория тождества, в свою очередь, столкнулась с проблемой множественной реализуемости: одно и то же ментальное состояние (например, вера, что идёт дождь) может быть реализовано разными нейронными структурами у разных людей и тем более у разных биологических видов. Это означало, что жёсткая привязка ментальных типов к физическим типам невозможна. Так возник функционализм, который определял ментальные состояния через их причинную роль, а не через конкретный физический носитель.

Развитие нейронаук и их влияние на философские вопросы. Параллельно с этими теоретическими дискуссиями стремительно развивались эмпирические исследования мозга. Ключевым событием стало появление в 1950–1960-х годах новых методов исследования. Электроэнцефалография (ЭЭГ) позволила регистрировать суммарную электрическую активность мозга. Методы стимуляции мозга во время нейрохирургических операций (знаменитые опыты Уайлдера Пенфилда) показали, что стимуляция определённых участков коры вызывает у пациентов яркие воспоминания и ощущения. Чуть позже, в 1970–1980-е годы, появились методы нейровизуализации — позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ), которые позволили наблюдать за работающим мозгом в реальном времени.

Эти технические достижения привели к накоплению огромного массива данных о корреляциях между психическими процессами и мозговой активностью. Философы оказались перед необходимостью осмыслить эти данные. Что означают эти корреляции? Означают ли они, что сознание просто тождественно мозговым процессам? Или же мозговые процессы — лишь необходимое условие для сознания, но не само сознание? Как объяснить тот факт, что одни и те же ментальные состояния могут соответствовать разным мозговым процессам у разных людей?

Особенно важную роль в возвышении философии сознания сыграли исследования пациентов с «расщеплённым мозгом» (комиссуротомией), проведённые Роджером Сперри и Майклом Газзанигой в 1960–1970-е годы. У этих пациентов было перерезано мозолистое тело — пучок нервных волокон, соединяющий правое и левое полушария. Эксперименты показали, что каждое полушарие у таких пациентов может обладать собственным сознанием, собственными восприятиями и даже собственными желаниями, не всегда согласованными с другим полушарием. Это поставило глубокие философские вопросы о единстве личности, о том, что такое «я» и может ли у одного человека быть два сознания.

Другим важным направлением стали исследования Бенджамина Либета в 1980-е годы. Либет измерял время между возникновением мозговой активности (так называемый потенциал готовности) и осознанным решением человека совершить действие. Оказалось, что мозговая активность, предшествующая произвольному движению, возникает за несколько сотен миллисекунд до того, как человек осознаёт своё намерение двинуться. Эти эксперименты вызвали ожесточённые дискуссии о свободе воли. Если решение уже принято мозгом до того, как мы его осознали, то какую роль играет само сознание? Является ли оно лишь пассивным наблюдателем?

Все эти исследования показывали, что интроспективная картина сознания, которой люди руководствуются в повседневной жизни, глубоко ошибочна. Мы не являемся прозрачными для самих себя. Мозг делает огромную работу, о которой мы даже не подозреваем. Философия сознания, опираясь на данные нейронаук, получила возможность строить теории, которые соответствуют эмпирическим фактам, а не только нашей интуиции.

Однако важно подчеркнуть, что нейронауки не заменили философию, а, напротив, сделали её более востребованной. Сами по себе данные о корреляциях между мозгом и сознанием ничего не объясняют. Их нужно интерпретировать, встраивать в концептуальные схемы, связывать с другими областями знания. Эту интерпретационную работу и выполняет философия сознания. Более того, философия ставит вопросы, которые нейронауки сами по себе никогда не поставят: что такое субъективный опыт? Почему он вообще существует? Как возможна ментальная каузальность? Эти вопросы лежат за пределами эмпирического исследования и требуют именно философского анализа.

1.5. Возникновение новейшей философии сознания

К 1970–1980-м годам философия сознания оформилась в самостоятельную дисциплину со своим кругом проблем, своим понятийным аппаратом и своим сообществом исследователей. Этот период можно считать временем возникновения новейшей философии сознания, которая продолжает развиваться и сегодня.

От теории тождества к функционализму и далее. Первой зрелой формой материалистической философии сознания стала теория тождества, предложенная Смартом, Плейсом и Фейглом в 1950-е годы. Однако, как уже отмечалось, она столкнулась с проблемой множественной реализуемости. Решением стал функционализм — теория, предложенная Хилари Патнэмом и развитая Джерри Фодором.

Функционализм возник как ответ на трудности как бихевиоризма, так и теории тождества. От бихевиоризма он унаследовал идею о том, что ментальные состояния определяются через их роль в поведении, но добавил к этому внутренние состояния (вычисления), связывающие стимулы и реакции. От теории тождества он унаследовал материализм, но отказался от жёсткой привязки ментальных состояний к конкретным типам мозговых процессов.

Функционализм предложил компьютерную метафору сознания: мозг — это «железо» (hardware), а сознание — «программа» (software). Одна и та же программа может быть запущена на разных компьютерах (множественная реализуемость), точно так же одно и то же ментальное состояние может быть реализовано разными нейронными структурами у разных существ. Эта метафора открыла путь для исследований в области искусственного интеллекта и когнитивной науки, которые стали активно развиваться в последней трети XX века.

Однако функционализм тоже столкнулся с серьёзными трудностями. Главная из них была сформулирована Джоном Сёрлом в его знаменитом мысленном эксперименте «Китайская комната» (1980). Сёрл показал, что компьютерная программа, даже идеально имитирующая понимание китайского языка, не понимает его по-настоящему. У неё нет семантики, нет интенциональности — направленности на объект. Она манипулирует символами, но не знает, что эти символы означают. Этот аргумент стал серьёзным вызовом для сторонников сильного искусственного интеллекта и стимулировал развитие альтернативных подходов.

Ключевые фигуры и поворотные моменты второй половины XX века. В ответ на кризис функционализма в 1980–1990-е годы возникло несколько новых направлений.

Во-первых, это биологический натурализм самого Сёрла, согласно которому сознание — такое же биологическое свойство мозга, как фотосинтез — свойство растений. Мозг порождает сознание так же, как желудок порождает пищеварение. Эта позиция пытается сохранить материализм, но избежать редукции сознания к вычислениям. Сознание, по Сёрлу, обладает субъективной онтологией (существует только с точки зрения первого лица), но при этом является вполне реальным природным феноменом.

Во-вторых, это элиминативный материализм Пола и Патриции Черчленд, которые утверждают, что наши обыденные представления о сознании («народная психология») настолько ошибочны, что должны быть отброшены целиком, подобно тому как современная наука отбросила понятие ведьмы или флогистона. Сознание, каким мы его себе представляем (как нечто внутреннее, субъективное, качественное), просто не существует; есть только сложные процессы в мозге, которые со временем будут описаны нейронаукой на языке нейронных сетей и их состояний. Патриция Черчленд активно развивает нейрофилософию — программу, в рамках которой философские проблемы сознания решаются на основе данных нейробиологии.

В-третьих, это натуралистический дуализм Дэвида Чалмерса, который в 1990-е годы предложил различать «лёгкие» и «трудную» проблемы сознания. Лёгкие проблемы — это объяснение когнитивных функций (внимания, памяти, поведения), и они доступны науке. Трудная проблема — это объяснение субъективного опыта (квалиа). Чалмерс утверждает, что физикализм не в состоянии решить трудную проблему, и предлагает рассматривать сознание как фундаментальное свойство мира, наряду с массой и зарядом. Эта позиция, известная как дуализм свойств, вызвала оживлённую дискуссию и привела к возрождению интереса к панпсихизму — идее о том, что сознание в той или иной форме присуще всей материи.

В-четвёртых, это мистерианство Колина Макгина, который утверждает, что проблема сознания принципиально неразрешима для человеческого интеллекта. Подобно тому как собака не может понять теорему Пифагора, наш мозг, возникший в ходе эволюции для решения практических задач выживания, не способен постичь связь между мозгом и сознанием. Это не значит, что связи нет, — она есть, но она лежит за пределами наших когнитивных способностей.

Наконец, в последние десятилетия активно развиваются подходы, пытающиеся преодолеть разрыв между философией и эмпирической наукой. Это и нейрофилософия (Патриция Черчленд), и теория интегрированной информации Джулио Тонони, предлагающая математическую меру сознания (знаменитая фи — греческая буква φ), и исследования глобального рабочего пространства (Бернард Баарс, Станислас Деан), и коннективистские модели сознания. Философия сознания сегодня — это живая, динамично развивающаяся область, в которой идут ожесточённые дебаты и где ни одна из позиций не является общепризнанной.

***

Подводя итог первой главы, можно сказать, что философия сознания прошла сложный путь от картезианского дуализма через бихевиористское отрицание внутреннего мира к современному плюрализму теорий. Она сформировалась в лоне аналитической философии, использовавшей методы лингвистического и концептуального анализа, но сегодня всё теснее взаимодействует с эмпирическими науками — нейробиологией, психологией, когнитивистикой. Эта междисциплинарность, сложность и открытость вопросов делают философию сознания одной из самых захватывающих областей современного знания. В следующих главах мы подробно рассмотрим как экспериментальные данные, так и философские теории, которые пытаются дать ответ на главный вопрос: что такое сознание и как оно связано с миром физических вещей.

Глава 2. Экспериментальные науки о сознании. Достижения экспериментальных наук о сознании и их философский смысл

2.1. Бездна незнания человека о самом себе

Человеку свойственно полагать, что он знает о себе если не всё, то, по крайней мере, главное. Нам кажется, что мы имеем прямой и непосредственный доступ к содержанию нашего собственного сознания: мы знаем, что думаем, что чувствуем, почему принимаем те или иные решения. Эта интуиция — назовём её «прозрачностью сознания» для самого себя — на протяжении веков служила основой для философских построений, начиная с декартовского «cogito ergo sum». Декарт полагал, что наше собственное сознание дано нам более непосредственно и достоверно, чем любой внешний объект.

Однако экспериментальная психология и нейронаука XX–XXI веков нанесли по этой интуиции сокрушительный удар. Оказалось, что мы не просто не знаем многого о работе собственного мозга — мы систематически заблуждаемся относительно причин собственных действий, мотивов своих поступков и даже содержания своего текущего восприятия.

Один из самых ярких примеров этого незнания был продемонстрирован в экспериментах, которые будут подробно рассмотрены в этой главе. Мы увидим, что человек может успешно взаимодействовать с визуальной средой, не осознавая, что он её видит (феномен слепозрения). Мы можем не замечать очевидных событий, происходящих прямо перед нашими глазами, если наше внимание занято другой задачей (эксперимент «Невидимая горилла»). Наше восприятие глубины и размера объектов может быть систематически искажено особенностями конструкции помещения, в котором мы находимся (комната Эймса). Наша память не является пассивным хранилищем информации, а активно конструирует прошлое, часто искажая его.

Особенно драматично это незнание проявляется в экспериментах, связанных с принятием решений. Знаменитые опыты Бенджамина Либета показали, что мозг начинает готовиться к действию раньше, чем человек осознаёт своё намерение совершить это действие. Это ставит под вопрос само понятие свободы воли в его наивной формулировке.

Исследования пациентов с «расщеплённым мозгом» обнаружили, что наше ощущение единства собственной личности может быть иллюзорным: при нарушении связи между полушариями у человека могут формироваться два независимых центра сознания. Более того, левое полушарие, как показал Майкл Газзанига, обладает способностью конструировать правдоподобные объяснения поступков, истинные причины которых ему неизвестны, — этот механизм получил название «интерпретатор».

Все эти открытия имеют глубокий философский смысл. Они показывают, что сознание не является тем, чем оно себя наивно полагает. Оно не есть прозрачная сфера, открытая прямому усмотрению. Скорее, сознание — это сложный, многослойный конструкт, большая часть работы которого скрыта от самого субъекта. Более того, многие процессы, которые мы привыкли считать сознательными, на самом деле протекают автоматически, и лишь их результаты поступают в сферу субъективного опыта.

Это ставит перед философией сознания ряд фундаментальных вопросов. Какова функция субъективного опыта, если бо́льшая часть работы мозга осуществляется без его участия? Не является ли сознание эпифеноменом — побочным продуктом мозговой деятельности, не влияющим на поведение? Как возможно наше ощущение свободы и ответственности, если наши решения предвосхищаются мозговой активностью?

Экспериментальные исследования, о которых пойдёт речь в этой главе, не дают готовых ответов на эти вопросы. Но они создают ту эмпирическую базу, без которой любые философские спекуляции о природе сознания останутся пустыми. Как справедливо заметил Иммануил Кант, понятия без созерцаний пусты, а созерцания без понятий слепы. В этой главе мы сосредоточимся на «созерцаниях» — на тех экспериментальных данных, которые должен учитывать любой философ, претендующий на понимание сознания.

2.2. Феномен слепого зрения Н. Хамфри

Одним из самых удивительных открытий в нейронауке XX века стал феномен, получивший название «слепозрение» (blindsight). История его открытия полна драматизма и случайностей, что лишний раз подтверждает известный тезис о роли случая в науке.

В середине 1960-х годов молодой исследователь Николас Хамфри, которому тогда было всего 24 года, работал в лаборатории знаменитого нейропсихолога Ларри Вайскранца в Кембриджском университете. Его подопытной была обезьяна по имени Хелен, которой хирургическим путём удалили первичную зрительную кору (область V1) — зону мозга, ответственную за обработку визуальной информации. Согласно всем научным представлениям того времени, Хелен должна была быть полностью слепой. Вайскранц, основываясь на поведенческих тестах, считал именно так и, уезжая на конференцию в Базель, оставил Хамфри продолжать рутинные наблюдения.

Однако Хамфри, проявив инициативу, провёл с обезьяной дополнительные тесты — и был ошеломлён результатами. Хелен явно реагировала на зрительные стимулы! Она тянулась к предметам, обходила препятствия, следила взглядом за движущимися объектами. Хамфри немедленно отправил телеграмму Вайскранцу, но тот отказался верить в достоверность наблюдений. Лишь после того как Хамфри выслал подробные отчёты и протоколы тестов, Вайскранц признал: произошло нечто невероятное — обезьяна с удалённой зрительной корой видит.

Позднее этот феномен был подтверждён и на людях, у которых область V1 была повреждена в результате инсультов или травм. Такие пациенты сообщают, что ничего не видят в «слепой» зоне поля зрения. Однако если их попросить «угадать», что там находится — например, движется ли объект вертикально или горизонтально, — они угадывают с вероятностью значительно выше случайной. Более того, при специальной тренировке они могут научиться достаточно уверенно определять форму предметов, избегать препятствий и даже ловить мячи, при этом продолжая утверждать, что ничего не видят и действуют наугад.

Как объясняется этот феномен? Оказалось, что у человека и высших животных существует не один, а два зрительных пути. Первый — «новый», эволюционно более поздний — ведёт нервные волокна от сетчатки через таламус в затылочную зрительную кору (область V1). Именно этот путь обеспечивает наше сознательное, отчётливое зрение — то самое «видение в картинках», которое мы привыкли считать единственно возможным. Но существует и второй, «древний» путь — он ведёт к верхним бугоркам четверохолмия в стволе мозга и далее к другим подкорковым структурам. Этот путь не обеспечивает сознательного восприятия, но позволяет организму реагировать на визуальные стимулы, ориентироваться в пространстве, избегать препятствий.

Философское значение слепозрения трудно переоценить. Этот феномен стал аргументом в давнем споре о том, какую роль играет сознание в управлении поведением.

Американский философ Нед Блок использовал слепозрение для обоснования эпифеноменализма — позиции, согласно которой сознание является пассивным побочным продуктом мозговой деятельности, не влияющим на поведение. Рассуждает Блок следующим образом. Если пациент со слепозрением может успешно взаимодействовать с миром, не имея сознательного зрительного опыта, значит, сознание не необходимо для поведения. Более того, можно гипотетически представить идеально натренированного пациента со слепозрением, который действует не хуже зрячего. Следовательно, сознание не выполняет никакой функции, оно просто сопровождает некоторые, но не все, когнитивные процессы.

Противоположную позицию занимает Джон Сёрл. Он указывает, что слепозрение, во-первых, гораздо менее эффективно, чем нормальное зрение, а во-вторых, требует длительной тренировки. Сознательное зрение даёт организму огромные эволюционные преимущества — оно позволяет гибко реагировать на новые ситуации, планировать действия, интегрировать информацию из разных модальностей. То, что существуют рудиментарные бессознательные пути обработки зрительной информации, не доказывает, что сознание бесполезно — оно просто дублирует и дополняет эти пути на более высоком уровне.

Слепозрение ставит и практические этические проблемы. Если согласиться с Блоком и признать, что сознание не связано с поведением, то мы лишаемся возможности определить, обладают ли сознанием пациенты в вегетативном состоянии или глубокой коме. Их поведение минимально, но это не означает отсутствия субъективного опыта. Как же тогда принимать решение об отключении таких пациентов от систем жизнеобеспечения?

Сам Хамфри, открывший этот феномен, в своих поздних работах предложил оригинальную эволюционную теорию. Он различает два типа сознания: «феноменальное сознание» (чувствование, квалиа) и «когнитивное сознание» (способность к обработке информации, целеполаганию, решению проблем). Феноменальное сознание, по Хамфри, — относительно позднее эволюционное приобретение, ограниченное, возможно, лишь млекопитающими и птицами. Когнитивное сознание возникло гораздо раньше и широко распространено в животном мире. Многие животные — например, пчёлы или осьминоги — могут обладать когнитивным сознанием в «зомбиподобном» виде: они решают задачи, планируют действия, но не имеют внутреннего, субъективного переживания.

Возвращаясь к своим старым фильмам о Хелен, Хамфри обратил внимание на деталь, которую раньше не замечал: обезьяна колебалась перед принятием решения, как будто «рассматривала варианты». Хамфри теперь считает это проявлением именно когнитивного, но не феноменального сознания — зомбиподобного осознания, которое упорядочивает работу мозга, разрешает конфликты, придаёт согласованность мыслям и действиям, но не сопровождается субъективным переживанием.

2.3. Эксперимент «Невидимая горилла». Особенности зрительного восприятия человека

В 1975 году американские психологи Дэниел Симонс и Кристофер Чабрис провели серию экспериментов, ставших классикой когнитивной психологии. Они предложили участникам посмотреть видео, на котором две команды — в белых и чёрных майках — перебрасываются баскетбольными мячами. Задача испытуемых была простой: считать количество пасов, сделанных командой в белой форме.

В середине видео происходило нечто неожиданное: по площадке проходил человек в костюме гориллы. Он останавливался в центре кадра, бил себя в грудь и уходил. Казалось бы, такое событие невозможно не заметить. Однако результаты эксперимента поразили самих исследователей: примерно половина участников (в разных сериях от 40 до 60 процентов) совершенно не заметили гориллу.

Этот феномен получил название «слепота невнимания» (inattentional blindness). Когда внимание человека полностью поглощено выполнением определённой задачи (в данном случае — подсчётом пасов), он может не замечать очевидных событий, происходящих прямо перед его глазами. Наш мозг не обрабатывает всю визуальную информацию целиком — он выборочно фокусируется на том, что считает важным в данный момент, и отфильтровывает остальное.

Эксперимент с невидимой гориллой имеет глубокие философские последствия. Он показывает, что наше восприятие мира не является пассивным отражением реальности. Мы не видим мир таким, какой он есть «на самом деле», — мы активно конструируем свой визуальный опыт, исходя из текущих задач, ожиданий и установок. То, что мы осознаём в каждый момент времени, — лишь малая часть доступной сенсорной информации, прошедшая сложный процесс отбора и интерпретации.

Это ставит под вопрос наивный реализм — убеждение, что наши ощущения непосредственно и точно представляют нам внешний мир. Мы склонны думать, что видим всё, что находится перед нашими глазами, подобно видеокамере. Но эксперимент Симонса и Чабриса демонстрирует, что это иллюзия. Наше сознательное зрение подобно узкому лучу прожектора, освещающему лишь небольшой фрагмент сцены, тогда как бо́льшая часть остаётся в темноте.

Особенно интересно, что участники, не заметившие гориллу, искренне удивлялись, когда им показывали видео повторно. Многие отказывались верить, что пропустили такое заметное событие. Это указывает ещё на одну особенность нашего сознания: мы не только не осознаём большую часть происходящего, но и не осознаём самого факта этого неосознавания. Нам кажется, что наш перцептивный опыт полон и непрерывен, тогда как на самом деле он фрагментарен и избирателен.

Эксперимент нашёл практическое применение в самых разных областях — от авиационной безопасности (пилоты, увлечённые приборами, могут не заметить другой самолёт на взлётной полосе) до социальной рекламы, предупреждающей водителей о «слепых зонах» внимания.

2.4. Познавательные способности человека: память и воображение

Наивное представление о памяти рисует её как своего рода хранилище или архив, в котором аккуратно сложены наши прошлые переживания. Мы «записываем» события в память, а затем при необходимости «извлекаем» их оттуда, подобно тому как достаём книгу с полки. Однако современные исследования когнитивных психологов и нейроучёных показывают, что эта метафора глубоко ошибочна.

Память — не хранилище, а конструктивный процесс. Каждый раз, когда мы вспоминаем какое-либо событие, мы не извлекаем его неизменную копию, а заново собираем его из фрагментов, дополняя недостающие детали на основе общих знаний, ожиданий и текущего контекста. Более того, сам акт воспоминания изменяет след памяти — мы запоминаем не столько само событие, сколько последнее воспоминание о нём.

Один из ярких экспериментов, демонстрирующих этот феномен, провела Элизабет Лофтус в 1970-х годах. Она показывала участникам видеозапись автомобильной аварии, а затем задавала вопросы. Если в вопросе использовалось слово «разбились» (smashed), участники оценивали скорость автомобиля выше и с большей вероятностью «вспоминали» разбитое стекло, хотя на самом деле его не было. Простая замена глагола меняла содержание воспоминания.

Ещё более поразительный эксперимент был проведён с так называемыми «ложными воспоминаниями». Исследователям удалось внушить взрослым участникам, что в детстве они потерялись в торговом центре (или даже что на них напала злая собака), и многие начинали «вспоминать» эти события в деталях, хотя ничего подобного не происходило. Наша память не просто ошибается — она способна конструировать целые сцены, которых никогда не было в реальности.

Это имеет прямое отношение к философии сознания. Если наша память так ненадёжна, то на чём основывается наше ощущение непрерывной идентичности во времени? Мы считаем себя теми же самыми людьми, что и десять, двадцать, тридцать лет назад, во многом благодаря памяти. Но если память постоянно переписывает прошлое, то наше «я» оказывается не устойчивой субстанцией, а непрерывно творимым нарративом.

Сходные проблемы возникают и с воображением. Долгое время считалось, что воображение — это способность создавать образы того, чего нет в реальности. Но современные исследования показывают, что воображение и память используют одни и те же нейронные механизмы. Когда мы представляем будущее, наш мозг перекомбинирует фрагменты прошлого опыта. Это означает, что наша способность планировать и предвидеть неразрывно связана с нашей способностью помнить. Более того, пациенты с амнезией, потерявшие память о прошлом, часто теряют и способность представлять будущее — их воображение оказывается пустым.

Таким образом, память и воображение — не две разные способности, а две стороны одной медали. И та и другая демонстрируют, что наше сознание не пассивно отражает реальность, а активно её конструирует. Мы не столько вспоминаем прошлое, сколько каждый раз заново его создаём; не столько предвидим будущее, сколько проецируем на него конструкции из прошлого опыта. Эта конструктивистская природа сознания ставит под вопрос многие наши привычные представления об истине и реальности.

2.5. Комната Эймса

Восприятие глубины и размера объектов кажется нам непосредственным и автоматическим. Мы смотрим на человека, стоящего в дальнем конце комнаты, и «видим», что он такого же роста, как и человек рядом с нами, просто находится дальше. Наш мозг бессознательно корректирует восприятие, учитывая перспективу.

Однако эта корректировка может быть обманута, если нарушить обычные правила перспективы. Блестящую демонстрацию этого факта предложил американский художник и психолог Адельберт Эймс-младший в 1940-х годах. Сконструированная им комната (получившая название «комната Эймса») имеет искажённую геометрию: пол и потолок наклонены, задняя стена расположена под углом, окна имеют трапециевидную форму.

Однако благодаря искусному использованию линейной перспективы, текстурного градиента и других монокулярных признаков глубины, наблюдатель, смотрящий в комнату через специальное отверстие, видит совершенно нормальную прямоугольную комнату. Иллюзия настолько сильна, что сохраняется даже тогда, когда человек знает о её природе.

В этой комнате происходят поразительные вещи. Два человека одинакового роста, помещённые в левый и правый углы дальней стены, воспринимаются как великан и карлик. На самом деле один из них находится значительно дальше от наблюдателя (из-за скошенной задней стены), но поскольку комната кажется нормальной, мозг интерпретирует разницу в размере ретинального изображения не как разницу в расстоянии, а как разницу в физическом росте людей. Если люди меняются местами, они словно «растут» и «уменьшаются» на глазах.

Комната Эймса демонстрирует фундаментальный принцип работы восприятия: наш мозг не просто регистрирует сенсорные данные, а интерпретирует их на основе бессознательных предположений о структуре мира. В данном случае ключевое предположение — что комната имеет обычную прямоугольную форму. Это предположение настолько сильно, что перевешивает всё остальное.

Философское значение комнаты Эймса выходит далеко за рамки психологии восприятия. Она показывает, что наш перцептивный опыт не является простым отражением реальности. Между стимулом и ощущением стоит сложный процесс бессознательного умозаключения. Мы видим не то, что есть «на самом деле», а то, что наш мозг считает наиболее вероятной интерпретацией сенсорных данных.

Это ставит под сомнение наивный реализм в эпистемологии. Если наше восприятие может быть систематически обмануто даже в таком фундаментальном параметре, как размер и расстояние, то насколько мы можем доверять своим чувствам? И где гарантия, что наше обычное восприятие не является столь же иллюзорным, просто мы не имеем независимого способа это проверить?

Комната Эймса также иллюстрирует то, что философы называют «теоретической нагруженностью наблюдения». То, что мы видим, зависит от наших теорий (пусть и бессознательных) о том, как устроен мир. Если бы у нас не было предположения о прямоугольности комнат, мы бы видели её искажённую форму непосредственно. Но это предположение настолько глубоко укоренено, что мы не можем от него отказаться даже тогда, когда знаем об иллюзии.

2.6. Практические способности человека: желания и воля. Эксперименты Б. Либета

Ни один вопрос философии сознания не вызывает такого общественного резонанса, как вопрос о свободе воли. Интуитивно каждый из нас убеждён, что мы свободны в своих решениях: мы можем выбрать, поднять руку или не поднимать, пойти налево или направо. Эта интуиция лежит в основе наших представлений о моральной ответственности, вине и заслуге.

Однако в 1980-х годах американский нейрофизиолог Бенджамин Либет провёл серию экспериментов, которые, казалось бы, нанесли по этой интуиции сокрушительный удар. Он измерял электрическую активность мозга участников с помощью электроэнцефалографии (ЭЭГ) и просил их совершать простые произвольные движения — например, сжимать пальцы или сгибать запястье — в любой момент, когда им захочется. Испытуемые также смотрели на специальные часы с быстро движущейся точкой и отмечали момент, когда они впервые осознали своё намерение совершить действие.

Результаты оказались поразительными. Либет обнаружил, что за 0,5–1,5 секунды до того, как человек осознавал своё намерение, в мозге возникала характерная электрическая активность — так называемый «потенциал готовности» (Bereitschaftspotential). Эта активность была зафиксирована ещё в 1960-х годах немецкими исследователями Корнхубером и Дееке, но Либет впервые сопоставил её с субъективным временем осознания.

Интерпретация Либета была радикальной: мозг начинает подготовку к действию раньше, чем человек осознаёт своё намерение. Сознательное решение не является причиной действия; оно само — следствие бессознательных мозговых процессов. Свобода воли в её классическом понимании оказывается иллюзией.

Однако эксперименты Либета и их интерпретация вызвали ожесточённые дискуссии, которые не утихают до сих пор. Было высказано множество критических замечаний.

Во-первых, сомнению подверглась точность временны́х измерений. Испытуемые должны были запомнить положение точки на циферблате в момент осознания намерения и затем сообщить его экспериментатору. Этот процесс сам требует времени и может искажать результаты. Более поздние эксперименты с использованием более точных методов частично подтвердили, частично скорректировали данные Либета.

Во-вторых, сам Либет не считал свои эксперименты опровержением свободы воли. Он указывал на то, что после появления потенциала готовности, но до самого действия есть небольшое «окно» (около 100–200 миллисекунд), в течение которого человек может «наложить вето» на действие, заблокировать его. Именно эту способность к вето Либет считал проявлением подлинной свободы воли.

В-третьих, критики указывали, что простые движения, изучавшиеся Либетом, могут не иметь отношения к сложным моральным решениям, которые мы обычно имеем в виду, говоря о свободе воли. Решение поднять палец — это не то же самое, что решение жениться или выбрать профессию.

В-четвёртых, нейробиолог Василий Ключарев и его коллеги из НИУ ВШЭ в 2023 году провели эксперименты, которые частично опровергли выводы Либета, показав, что предсказательная сила потенциала готовности может быть переоценена.

Несмотря на критику, эксперименты Либета остаются важнейшей вехой в дискуссии о свободе воли. Они заставили философов и учёных серьёзно отнестись к возможности того, что наши интуиции о собственном сознании могут быть ошибочны. Как замечает Василий Ключарев, многие современные исследователи, включая известного приматолога Роберта Сапольски, уверены, что свободы воли не существует по определению: любое решение имеет причину (генетику, воспитание, среду, текущее состояние организма), и при тех же самых причинах результат был бы тем же самым.

Это приводит к сложным этическим вопросам. Если свободы воли нет, то как наказывать преступников? Один из возможных ответов предложил Стивен Пинкер: наказание должно быть не возмездием, а инструментом социальной защиты и коррекции поведения. Если у человека с рождения уменьшена миндалина (область мозга, связанная со страхом наказания), то он хуже учится на своих ошибках, и, возможно, его нужно не жалеть, а наказывать строже — не потому что он «виновен», а потому что более суровое наказание может быть единственным способом повлиять на его поведение. Этот подход радикально переворачивает традиционные представления о справедливости.

2.7. Эксперимент «Обратная связь»

В контексте исследований сознания особое место занимают эксперименты, изучающие влияние осознанного намерения человека на физические системы. Эти исследования проводятся на стыке психологии, физики и философии и вызывают как большой интерес, так и ожесточённую критику.

Одним из наиболее известных проектов такого рода является Глобальный проект по изучению сознания (Global Consciousness Project), начатый в 1998 году в лаборатории PEAR Принстонского университета под руководством Роджера Нельсона. Идея проекта заключается в том, чтобы изучать корреляцию между крупными мировыми событиями, вызывающими массовый эмоциональный отклик, и поведением генераторов случайных чисел (шума), разбросанных по всему миру.

Генераторы производят данные с известным теоретическим распределением (200 бит в секунду). В обычных условиях отклонения от этого распределения носят случайный характер. Однако исследователи обнаружили, что во время событий, вызывающих сильные эмоции у больших масс людей (например, похороны принцессы Дианы или матери Терезы), распределение данных отклоняется от ожидаемого статистически значимым образом.

Примечательно, что характер отклонения зависел от эмоционального настроя: во время похорон принцессы Дианы, которые сопровождались массовой истерией, дисперсия увеличивалась; во время похорон матери Терезы, сопровождавшихся молитвами, дисперсия уменьшалась.

Другое направление исследований в этой области — эксперименты с визуальной обратной связью. Испытуемым предлагается волевым усилием влиять на поведение какого-либо физического устройства, например маятника, при этом они видят результаты своего воздействия на экране в реальном времени. Исследования показывают, что оператор эффективнее воздействует на датчики при полной концентрации внимания, повышенном психоэмоциональном тонусе и в состоянии «субъективного времени» — погружённости в процесс.

Особый интерес представляет наблюдение, получившее название «эффект самоорганизации шума»: поведение маятника, который в обычных условиях демонстрирует случайные флуктуации, при воздействии оператора становится более упорядоченным, причём этот эффект не может быть объяснён известными физическими причинами.

Философское значение этих исследований состоит в том, что они ставят под вопрос принцип каузальной замкнутости физического мира — одно из фундаментальных допущений современной науки. Если сознание действительно может влиять на физические системы без посредства известных физических взаимодействий, то это требует радикального пересмотра наших представлений о мире.

Однако следует подчеркнуть, что эти результаты остаются крайне спорными. Критики указывают на методологические проблемы, возможные артефакты, недостаточную воспроизводимость результатов. Тем не менее сам факт существования таких исследований и их многолетнего проведения в уважаемых академических институциях (Принстон, МИФИ) заслуживает внимания.

2.8. Эксперименты по расщеплению полушарий мозга М. Газзанига и Р. Сперри

В 1960-х годах нейробиолог Роджер Сперри и его тогда ещё молодой ученик Майкл Газзанига начали серию исследований, которые принесли им Нобелевскую премию и навсегда изменили наши представления о природе сознания и личности. Объектом их исследований стали пациенты, перенёсшие комиссуротомию — операцию по рассечению мозолистого тела, пучка нервных волокон, соединяющего левое и правое полушария мозга.

В то время эта операция применялась для лечения тяжёлых форм эпилепсии, не поддающихся медикаментозной терапии. Разрезание мозолистого тела предотвращало распространение эпилептического припадка с одного полушария на другое. Побочным эффектом операции становилось то, что два полушария фактически переставали обмениваться информацией. Каждое из них получало информацию только от противоположной половины поля зрения и управляло только противоположной половиной тела.

Сперри и Газзанига разработали остроумные эксперименты, позволяющие адресовать информацию строго одному полушарию. Например, испытуемому показывали изображение только в левое поле зрения (так что оно попадало в правое полушарие) или только в правое поле зрения (левое полушарие). Результаты оказались поразительными.

Когда изображение (например, куриной лапы) показывали левому полушарию, пациент мог легко назвать увиденное: «куриная лапа». Когда изображение (например, зимнего пейзажа) показывали правому полушарию, пациент говорил, что ничего не видит — ведь речевой центр находится в левом полушарии. Однако левая рука (управляемая правым полушарием) могла выбрать среди предметов лопату, соответствующую зимнему пейзажу.

В знаменитом эксперименте Газзаниги и его ученика Джозефа Леду левому полушарию показали куриную лапу, а правому — зимний пейзаж. Затем испытуемого попросили выбрать картинки, соответствующие увиденному. Правая рука (левое полушарие) выбрала курицу, левая рука (правое полушарие) — лопату. Затем последовал ключевой вопрос: «Почему вы выбрали лопату?» Левое полушарие, не имевшее доступа к информации о зимнем пейзаже, но услышавшее вопрос и видевшее выбор левой руки, мгновенно сконструировало правдоподобное объяснение: «Лопата нужна, чтобы чистить курятник».

На основе этих наблюдений Газзанига сформулировал концепцию «интерпретатора» — особого механизма, локализованного в левом полушарии, который постоянно создаёт связные объяснения нашим поступкам, даже когда истинные причины этих поступков ему неизвестны. Интерпретатор не имеет прямого доступа к бессознательным процессам, но он неутомимо ткёт нарратив, создавая у нас ощущение связности и осмысленности собственной жизни.

Философское значение этих открытий огромно.

Во-первых, они показывают, что наше ощущение единства сознания может быть иллюзорным. У пациентов с расщеплённым мозгом фактически формируются два независимых центра сознания, каждый со своим восприятием, своими желаниями и даже своим чувством юмора. Сперри пришёл к выводу, что каждое полушарие имеет свою специализацию: левое отвечает за логику, речь, анализ; правое — за целостное восприятие, пространственные задачи, эмоции.

Во-вторых, открытие интерпретатора бросает вызов нашим представлениям о самоочевидности интроспекции. Мы уверены, что знаем причины своих поступков, но эксперименты Газзаниги показывают, что эти «знания» часто являются постфактум-конструкциями, которые наш мозг создаёт, чтобы удовлетворить потребность в связности.

В-третьих, эти исследования поддерживают идеи философов (таких как Дэниел Деннет), которые рассматривают сознание не как единую сущность, а как множество параллельных процессов, конкурирующих за доступ к глобальному рабочему пространству. Интерпретатор в этой модели — не маленький человечек в голове, а функция, обеспечивающая связность нарратива.

Концепция интерпретатора находит подтверждение и в повседневной жизни. Каждый из нас постоянно создаёт истории о себе и своих мотивах. Мы не помним, почему выбрали ту или иную профессию, того или иного партнёра, но наш интерпретатор неустанно заполняет пробелы, создавая убедительный, хотя и не всегда истинный, нарратив. Как пишет один из комментаторов: «Мы на постоянной основе создаём порядок из хаоса. Этот процесс не остановить, мы пользуемся модулем интерпретации на протяжении всего дня, левый мозг жульничает».

Эксперименты Сперри и Газзаниги подводят нас к важнейшему философскому выводу: наше «я» — не устойчивая субстанция, не гомункулус, сидящий в голове, а процесс, функция, постоянно творимая множеством мозговых систем, главная из которых — система интерпретации. Мы не столько познаём себя, сколько выдумываем себя заново в каждый момент времени.

***

Подводя итог второй главе, можно сказать, что экспериментальные исследования сознания открыли перед нами картину, радикально отличающуюся от наших повседневных представлений. Мы не знаем о себе почти ничего важного: наши решения готовятся без нашего ведома, наше восприятие выборочно и конструктивно, наша память постоянно переписывает прошлое, наше ощущение единства — иллюзия, поддерживаемая неутомимым интерпретатором в левом полушарии. Эти данные не решают философских проблем сознания, но они задают эмпирические рамки, в которых любое философское решение должно быть правдоподобным. В следующих главах мы увидим, как философы пытаются осмыслить эти вызовы и построить теории, согласующиеся с экспериментальными данными.

Глава 3. Философский анализ сознания. Структура философии сознания

3.1. Периферийная часть философии сознания — междисциплинарная область

Философия сознания не существует в вакууме. Подобно тому как философия физики немыслима без знания физических теорий, а философия биологии — без знания эволюционной теории, философия сознания с необходимостью опирается на результаты целого ряда эмпирических дисциплин. Эту область можно назвать периферийной частью философии сознания — не в смысле её второстепенности, а в смысле её пограничного положения, на стыке собственно философского анализа и конкретно-научного исследования.

Связь с психологией является наиболее очевидной и исторически первой. Философия сознания и психология долгое время существовали как единая дисциплина — достаточно вспомнить Вильгельма Вундта или Уильяма Джеймса, которые были одновременно и философами, и психологами. В XX веке произошло размежевание, но связь не прервалась. Экспериментальная психология поставляет философам эмпирический материал: данные о восприятии, внимании, памяти, принятии решений. Без этих данных философские рассуждения о природе сознания рискуют остаться пустыми спекуляциями.

Связь с нейронаукой стала особенно тесной во второй половине XX века с развитием методов нейровизуализации. Философы сегодня обязаны учитывать данные о нейронных коррелятах сознания, о пластичности мозга, о последствиях локальных поражений. Возникла даже особая дисциплина — нейрофилософия, развиваемая Патрицией Черчленд и другими исследователями, которая стремится решать философские проблемы сознания на основе данных нейробиологии.

Связь с исследованиями искусственного интеллекта стимулировала развитие функционализма и компьютерной метафоры сознания. Работы Алана Тьюринга, Джона фон Неймана, а позднее — специалистов по машинному обучению поставили вопрос: может ли машина мыслить? Если да, то что это говорит о природе человеческого сознания? Если нет, то почему? Эти вопросы невозможно решить без глубокого понимания того, как работают реальные вычислительные системы.

Связь с лингвистикой восходит к лингвистическому повороту в философии и работам позднего Витгенштейна. Исследования языка, семантики, прагматики непосредственно связаны с пониманием ментальных состояний — ведь наши мысли выражаются в языке, а понимание языка предполагает определённые ментальные способности. Кроме того, анализ того, как мы говорим о ментальных состояниях (так называемая «народная психология»), стал важным направлением философских исследований.

Таким образом, периферийная часть философии сознания — это пространство интенсивного междисциплинарного диалога. Здесь философы выступают не как законодатели, диктующие учёным, что и как исследовать, а как равноправные участники совместного поиска, задающие концептуальные рамки и интерпретирующие полученные результаты.

3.2. Срединная часть философии сознания — исследования сущностной структуры и механизмов работы сознания

Если периферийная часть философии сознания обращена вовне — к другим наукам, то срединная часть обращена внутрь, к самому феномену сознания. Здесь исследуются фундаментальные характеристики ментального, те свойства, которые делают сознание тем, что оно есть. К числу таких свойств относятся прежде всего интенциональность, квалиа и единство сознания.

Интенциональность — это способность сознания быть направленным на объекты, репрезентировать их, иметь содержание. Когда я думаю о Париже, моя мысль направлена на Париж; когда я боюсь грозы, мой страх направлен на грозу; когда я желаю яблоко, моё желание направлено на яблоко. Эта направленность, или «о-чём-ность», и есть интенциональность.

Понятие интенциональности восходит к средневековой схоластике, но в современную философию его ввёл Франц Брентано в конце XIX века. Брентано полагал, что интенциональность является отличительным признаком ментальных феноменов: «Каждый ментальный феномен характеризуется тем, что в средневековой схоластике называлось интенциональным (или ментальным) внутренним существованием объекта, и что мы можем назвать, хотя и не совсем точно, референцией к содержанию, направленностью на объект… В представлении нечто представляется, в суждении — утверждается или отрицается, в любви — любится, в ненависти — ненавидится, в желании — желается и так далее».

Из этого определения следует важное различие: интенциональность не следует путать с интенцией (намерением). Интенция — лишь один из видов интенциональных состояний (наряду с убеждениями, желаниями, надеждами, страхами). Интенциональность же — всепроникающая черта многих различных состояний сознания.

В XX веке проблема интенциональности разрабатывалась в двух основных традициях — феноменологической (Гуссерль, Хайдеггер, Сартр) и аналитической (Райл, Чизом, Серл, Деннет). Особое место занимает теория интенциональности Джона Сёрла, который связывает её с проблемой речевых актов и предлагает натуралистическое объяснение: интенциональность — это биологическое свойство мозга, такое же, как пищеварение или фотосинтез.

В последние десятилетия интенциональность всё чаще сближается с проблемой квалиа. Оба понятия выражают способность сознания быть обусловленным субъективной компонентой, хотя их нельзя отождествлять. Интенциональность отвечает за направленность на объект, квалиа — за качественную сторону переживания.

Квалиа (мн. ч. от лат. «quale» — качество) — это те субъективные, качественные аспекты наших переживаний, которые составляют внутренний мир субъекта. Когда я вижу красное, у меня есть определённое ощущение красноты; когда я чувствую боль, у меня есть определённое ощущение боли; когда я нюхаю розу, у меня есть определённое ощущение её аромата. Эти ощущения и есть квалиа.

Квалиа обладают рядом важных характеристик. Во-первых, они приватны — непосредственно доступны только тому субъекту, который их переживает. Я могу описать вам свою боль, но вы никогда не сможете пережить её так, как переживаю её я. Во-вторых, они невыразимы — никакое словесное описание не передаст качественной стороны переживания. В-третьих, они интроспективно доступны — мы имеем к ним прямой доступ с позиции первого лица.

Именно квалиа образуют то, что философы называют «феноменальным сознанием» — в отличие от сознания как бодрствования или самосознания. Проблема квалиа, как мы увидим далее, является одной из центральных в современной философии сознания. Некоторые философы (Деннет, Черчленд) пытаются отрицать их существование или сводить к чему-то иному, но большинство признаёт, что квалиа ставят наиболее трудные вопросы перед материалистическими теориями сознания.

Единство сознания — третья фундаментальная характеристика ментального. Наш сознательный опыт дан нам как единый, связный, интегрированный. Мы не воспринимаем отдельно цвет, форму, запах и звук — мы воспринимаем единый объект, обладающий всеми этими свойствами. Более того, наше «я» переживается как единый центр, в котором сходятся все ощущения, мысли и желания.

Проблема единства сознания имеет несколько аспектов. Во-первых, это симультанное единство — как различные сенсорные модальности интегрируются в единый опыт. Во-вторых, это диахроническое единство — как различные моменты времени связываются в единый поток сознания. В-третьих, это единство личности — как различные содержания связываются с одним и тем же «я».

Эксперименты с расщеплённым мозгом, о которых шла речь во второй главе, показали, что это единство может нарушаться. У пациентов с перерезанным мозолистым телом фактически формируются два независимых центра сознания. Это ставит глубокие вопросы: что обеспечивает единство в норме? Является ли единство необходимым свойством сознания или лишь эмпирической регулярностью?

3.3. Функционализм. Компьютерная метафора сознания

Функционализм стал доминирующей теорией сознания во второй половине XX века. Он возник как ответ на трудности как бихевиоризма (игнорировавшего внутренние состояния), так и теории тождества (не справившейся с проблемой множественной реализуемости). Основная идея функционализма заключается в том, что ментальные состояния определяются не их внутренней природой и не их физическим субстратом, а их каузальной или функциональной ролью.

Основные идеи функционализма. Согласно функционализму, ментальное состояние (например, боль) — это состояние, которое выполняет определённую функцию в когнитивной системе. Оно обычно вызывается повреждением тела, приводит к желанию прекратить это состояние, вызывает определённые поведенческие реакции (крик, гримасу), влияет на внимание и т. д. Всё, что выполняет эту каузальную роль — будь то нейроны человека, кремниевые чипы компьютера или даже совершенно иная физическая реализация — является болью.

Хилари Патнэм, один из основателей функционализма, пришёл к этой идее, размышляя о проблеме квалиа. В 1950-е годы был популярен аргумент против теории тождества, основанный на «зернистости» восприятия: непрерывность цветового ощущения не может быть тождественна дискретным процессам в мозге. Патнэм увидел в этом аргументе более глубокую проблему — различие между знанием через обладание свойством и знанием через теоретическое описание. Это различие, по его мнению, не угрожает материализму, если мы понимаем ментальные состояния функционально.

В своей знаменитой статье «Minds and Machines» (1960) Патнэм предложил рассматривать машины Тьюринга как модель сознания. Машина Тьюринга — это абстрактное вычислительное устройство, определяемое набором состояний и правил перехода между ними. Конкретная физическая реализация машины (из каких материалов она сделана) не имеет значения — важна только функциональная организация. Точно так же, рассуждал Патнэм, сознание может быть понято как функциональная организация мозга, независимая от конкретного физического субстрата.

Джерри Фодор развил идеи Патнэма, предложив рассматривать психологию как науку, изучающую функциональные состояния, которые множественно реализуемы в различных физических системах. Психология, по Фодору, автономна от нейронауки точно так же, как компьютерная наука автономна от физики полупроводников.

Множественная реализуемость. Ключевым понятием функционализма является множественная реализуемость (multiple realizability). Оно означает, что одно и то же ментальное состояние (например, убеждение, что идёт дождь) может быть реализовано различными физическими способами — у разных людей, у разных биологических видов, у возможных инопланетян или искусственных интеллектов. Это свойство ментального было сформулировано Патнэмом и Фодором как главный аргумент против теории тождества.

Аргумент от множественной реализуемости строится следующим образом. Если бы теория тождества была верна, то каждому типу ментального состояния соответствовал бы определённый тип физического (нейронного) состояния. Но очевидно, что одно и то же ментальное состояние (например, боль) может быть реализовано в различных нейронных структурах — у человека, у осьминога, у гипотетического марсианина. Следовательно, ментальные состояния не тождественны физическим состояниям по типу.

Из этого аргумента функционалисты делают вывод: ментальные состояния должны определяться не их физической реализацией, а их функциональной ролью. Множественная реализуемость становится не проблемой, а фундаментальной характеристикой ментального, объясняющей, почему психология автономна от нейронауки.

Однако в последние десятилетия появилась критика этого аргумента. Исследования в области сравнительной физиологии показывают, что множественная реализуемость, возможно, не так широка, как предполагали функционалисты. Один и тот же тип функции может быть реализован лишь ограниченным числом способов, и эти способы подчиняются определённым законам. Кроме того, сам Патнэм в поздних работах отошёл от жёсткого функционализма, назвав себя «нередуктивным функционалистом» или «либеральным функционалистом» и признав, что ментальные состояния включают отношения с окружающим миром.