Бесплатный фрагмент - Куклы с душой

КУКЛЫ С ДУШОЙ

Глава 1

Непрошенный гость

Холод был не просто осенним. Он был кладбищенским. Он пробирался сквозь самую толстую одежду, забирался в кости и заставлял дышать мелкими, прерывистыми глотками. Ветер выл между могилами, как живой. Он срывал последние жёлтые листья со старого дуба и швырял их на мраморные памятники.

Небо было сплошным серым одеялом. Ни щели, ни просвета. Как будто само небо плакало вместе с нами.

В самом центре этого круга горя стояла я, Майя. Мой чёрный костюм висел на мне, как на вешалке. Он был слишком большой. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая надела папину одежду. Папа. Сергей Грейн. Его больше не было.

Я не плакала. Слёзы застряли где-то внутри, превратились в огромный ледяной ком. Он мешал дышать. Я просто смотрела на глянцевую крышку гроба там, внизу, в тёмной яме. И кроме горя, я чувствовала… пустоту. Странную и страшную. Будто вместе с папой из мира исчезла невидимая стена. Стена, которая держала что-то тёмное. И теперь эта тьма начала просачиваться наружу.

Рядом со мной, плечом к плечу, стоял мой старший брат Даня. Ему двадцать шесть, но сейчас он казался взрослым мужчиной, старше своих лет. Спина прямая, челюсти сжаты, тёмные очки скрывают глаза. Он наша скала. Наша опора. Но я знаю его всю жизнь. Я видела, как дрожал его сжатый кулак. Как он сглатывал, будто слова застряли у него в горле.

Вокруг нас — наши самые близкие. Наша маленькая семья, которую мы выбрали сами.

Вероника, моя лучшая подруга с детства, обняла меня за плечи. Её длинные каштановые волосы развевались на ветру. Рядом Макс, её парень. Высокий, спортивный, вечный весельчак. Сейчас он был серьёзен и молчалив. Он крепко держал Веронику за руку, и кажется, только это не давало ей расплакаться.

С другой стороны — Паша, друг Дани. Умник и программист. Человек, который верит только в логику и факты. Он смотрел на всё с нахмуренным лицом, будто пытался понять формулу смерти, разложить горе по полочкам.

И был Егор. Он стоял чуть дальше всех, давая мне пространство. Но его взгляд… полный беспокойства и чего-то ещё, чего я тогда боялась назвать, был прикован ко мне. Он не был с нами с детства. Он появился пару лет назад как друг и партнёр нашего отца. Молодой, успешный владелец модного клуба «Энигма». Он был другим. Загадочным. И между нами с самого начала пробежала та самая искра, которую мы оба игнорировали. Сейчас, глядя на моё лицо, он едва сдерживался, чтобы не подойти и не обнять меня.

Священник закончил говорить. Наступила тишина. Только вой ветра. Каждый бросил горсть земли на гроб. Глухой, окончательный звук.

Я сделала шаг вперёд. Пальцы вцепились в холодную, мокрую землю. Я замерла, глядя в тёмную яму.

Прощай, папа, — прошептала я мысленно.

И в этот миг ветер внезапно стих. Полная, гробовая тишина. Я почувствовала на себе чей-то взгляд. Не добрый, не скорбящий. Я подняла глаза, скользнула по лицам друзей и… остановилась.

В тени большого старого склепа, вдалеке, стоял мужчина. Незнакомец. Лет пятидесяти, в идеальном тёмном пальто, с тростью. Его лицо было худым и строгим. И даже отсюда было видно — его глаза острые, как лезвие. Он не грустил. На его лице была лёгкая, вежливая улыбка. Без единой капли тепла. Он смотрел на нас. Как коллекционер смотрит на редкие, ценные вещи.

Даня тоже его заметил. Нахмурился.

— Кто это? — тихо спросил он у Паши.

Паша пожал плечами:

— Не знаю. Не из тех, с кем твой отец общался.

Егор шагнул вперёд, неосознанно встав между мной и незнакомцем. Его поза стала защитной.

Незнакомец поймал наши взгляды. Медленно, как в старом кино, кивнул. Поднёс руку к воображаемой шляпе. Развернулся. И растворился между могилами.

— Странный тип, — проворчал Макс.

— Просто старый знакомый, — сказал Паша, но в его голосе слышались сомнения.

А я не могла избавиться от чувства. По спине побежали ледяные мурашки. Его взгляд… Он был не просто любопытным. Он был… голодным.

Всё кончилось. Друзья стали расходиться. Я осталась одна у могилы. Ко мне подошёл Егор. Он снял свой пиджак и накинул мне на плечи. От него пахло теплом и дорогим парфюмом.

— Тебе холодно, — тихо сказал он. — Поедем? Я отвезу тебя.

Я кивнула, не в силах говорить. Он проводил меня к своей чёрной машине. Перед тем как сесть, я бросила последний взгляд на могилу отца.

И мне показалось… На краю соседнего склепа, в самой глубокой тени, мелькнула высокая худая фигура с тростью. И ветер донёс до меня шёпот, тихий и ясный:

«Скоро, девочка. Скоро мы встретимся».

Я резко обернулась. Никого. Только старый дуб и вороны.

— Что-то не так? — спросил Егор, держа дверь.

— Нет, — сказала я, тряхнув головой. — Показалось.

Я села в машину. Мы поехали. Но чувство страха не уходило. Оно сжимало моё сердце ледяной рукой.

Похороны кончились. Игра началась. Первая фигура, таинственный незнакомец, уже сделал свой ход.

ГЛАВА 2

Тень в «Энигме»

Дождь. Он стучал по стеклу моей городской квартиры монотонным, убаюкивающим ритмом, под который так легко было забыться. С момента похорон прошло две недели, но время словно потеряло смысл. Оно тянулось, серое и бесформенное, как эти ноябрьские тучи за окном.

Жизнь не хотела возвращаться в привычное русло. Я была чужой в собственной жизни. Вещи отца, которые я никак не могла заставить себя разобрать, стояли в углу гостиной в картонных коробках — молчаливые напоминания о пустоте, которая теперь жила со мной.

Сегодня, однако, друзья решили, что с меня хватит. Вероника и Макс почти насильно вытащили меня из дома, закутали в плед, посадили в машину и привезли к Дане. Его квартира, просторная, современная, с огромными окнами во всю стену, всегда была нашим неофициальным штабом. Местом, где мы собирались по любому поводу и без. Сейчас она казалась слишком большой и пустой, несмотря на всю свою технологичную красоту.

— Вот так-то лучше, — Вероника поставила на низкий стеклянный стол большую, пахнущую сыром и базиликом пиццу и пакет с напитками. — Еда — лучшее лекарство. Особенно от всего этого… — она запнулась, не находя подходящего слова, и её глаза снова наполнились болью.

— От всего этого стресса, — честно закончил за неё Макс, уже расставляя тарелки. Обычно он был душой компании, мог рассмешить кого угодно, но сейчас его шутки звучали вымучено, а улыбка не дотягивала до глаз. — Жизнь, ребята, она на паузе не стоит. Сергей Сергеевич не хотел бы видеть нас такими… мрачными.

— Он бы хотел, чтобы мы были осторожны, — мрачно произнёс Даня. Он стоял у окна, спиной к нам, глядя на огни ночной Москвы, которые расплывались в дождевых потёках на стекле. Он обернулся, и его лицо, освещённое мерцанием неоновых вывесок, выглядело усталым до смерти. — Вы вообще видели того типа на кладбище? Того, что в тени стоял.

— Видел, — отозвался Паша. Он устроился в угловом кресле с ноутбуком на коленях, его пальцы бесшумно порхали по клавиатуре. — Я проверял. По всем базам, каким мог. Ничего. Ноль. Камеры на входе кладбища есть, но он, похоже, в кадр не попал. Или попал, но его там нет. Странно.

— Может, просто померещилось? — осторожно, почти шёпотом, сказала я, закутываясь в большой мягкий плед с запахом Даниного одеколона. Я до сих пор не могла согреться. Холод, принесённый с того кладбища, поселился во мне навсегда.

— Нам всем? Одновременно? — Даня приподнял бровь. Его взгляд был тяжёлым и серьёзным. — Нет, Май. Он был реальным. И он смотрел на нас не как на людей. А как на… как на что-то желанное. На предмет.

В дверь позвонили. Резкий, пронзительный звук в тишине квартиры. Все вздрогнули. Непроизвольно, по глупому, как герои дешёвого триллера. Первым пришёл в себя Макс.

— Расслабьтесь, команда. Сдаюсь, это наверняка Егор. Он же говорил, что заедет.

Даня молча пошёл открывать. Через мгновение в гостиную вошёл Егор. Он внёс с собой запах мокрого осеннего города, дорогого парфюма и… свежеиспечённого хлеба? В одной руке он держал небольшой, изящный букет — нежно-розовые пионы, мои любимые. В другой — тёплую, душистую коробку, откуда шёл волнующий аромат корицы и масла.

— Простите за опоздание, — сказал он, и его взгляд, тёплый и спокойный, сразу же нашёл меня в полутьме комнаты. — В «Энигме» подготовка к новому сезону, бумажная волокита конца не видно.

Он подошёл ко мне, и в его движении была такая естественная, ненавязчивая забота, что у меня снова сжалось горло. Он протянул цветы.

— Подумал, тебе не хватает немного цвета посреди всей этой… серости.

Я взяла букет. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Его прикосновение было тёплым, живым, и по моей коже пробежал разряд тихого, смущающего тепла.

— Спасибо, — прошептала я, пряча лицо в нежные лепестки. — Они прекрасны.

— Пустяки, — он мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок. Затем повернулся к остальным, доставая из бумажного пакета бутылку выдержанного красного вина. — А это, я думаю, поможет разговору течь… легче. Или хотя бы гореть.

Макс одобрительно кивнул, а Паша наконец оторвался от экрана. Атмосфера в комнате, и правда, чуть смягчилась, потеплела. У Егора был удивительный дар — гасить напряжение одним своим присутствием, не прилагая к этому видимых усилий.

Он сел рядом со мной на широкий диван, не слишком близко, но так, что я чувствовала исходящее от него тепло каждым нервом. Он снял пиджак, и под ним оказался простой тёмно-серый свитер, мягкий на вид.

— Как ты? — спросил он тихо.

— Держусь, — ответила я, глядя на цветы, а не на него. — Иногда кажется, что вот-вот провалюсь куда-то и не выберусь. А иногда… — я замолчала, боясь произнести это вслух.

— Иногда? — он мягко подтолкнул меня.

— Иногда мне кажется, что за мной следят. Не здесь. На улице. Из окна. Будто чьи-то глаза постоянно на мне.

Он нахмурился, но не с недоверием, а с той же самой напряжённой серьёзностью, что была у Дани.

— После того случая на кладбище?

Я кивнула

— Может, это просто нервы, — предположил он, но в его глазах я не увидела попытки отмахнуться. Я увидела внимание. — Психосоматика. Стресс так проявляется.

— Возможно, — согласилась я, не желая нагнетать. Но в глубине души знала — нет. Не нервы.

Вечер потек своим чередом. Пицца исчезла, бутылка вина заметно опустела. Макс и Вероника, сидя прямо на пушистом ковре, затеяли ожесточённый турнир в настольную игру, их смех наконец стал звонким и настоящим. Паша и Даня о чём-то оживлённо спорили у окна, жестикулируя. Я наблюдала за ними, и впервые за эти две бесконечные недели почувствовала слабый, хрупкий, но всё же проблеск покоя. Осколок нормальной жизни.

Егор сидел рядом, иногда вставляя в общий разговор меткие, ироничные реплики, но большую часть времени просто находясь рядом. Он не пытался заполнить тишину пустыми словами. Его молчание было утешительным. Он был как большая, тёплая скала, о которую можно было опереться.

— Слушайте, народ, — вдруг сказал Макс, откладывая фишку. — Сидеть тут — только дальше грустить. Давайте куда-нибудь выйдем. Смена декораций! В кино? Или… — он хитро посмотрел на Егора, — может, в «Энигму»? Ты же говорил, сегодня там какой-то камерный вечер, без толпы.

Все взгляды обратились на меня. Егор тоже посмотрел на меня, вопросительно.

— Как думаешь? Иногда смена обстановки — лучшее лекарство.

Я задумалась. Мысль о людях, о громкой музыке, о необходимости изображать нормальность пугала меня до дрожи.

— Я не знаю… Я не в форме. Совсем.

— Никто не ждёт от тебя танцев на столе, — мягко сказал Егор. — Просто посидим. В моей ложе, на втором этаже. Там тихо, уютно. Никто не подойдёт, не побеспокоит. Выпьем чаю или чего по крепче. Пообщаемся. И если захочешь уйти — мы в ту же секунду уедем. Обещаю.

Его забота, продуманная до мелочей, тронула меня до слёз. Он думал обо всём.

— Хорошо, — наконец сдалась я. — Но ненадолго.

«Энигма» в будний вечер была другим миром. Здесь не было давящей толпы и оглушительного техно, от которого дрожали стены. Вместо этого из скрытых динамиков лился приглушённый, меланхоличный джаз. Свет был мягким, тёплым, янтарным. В воздухе витал сложный аромат — кофе, дорогая кожа, влажная шерсть и едва уловимые ноты цветов. Егор провёл нас по боковой лестнице прямо в свою личную ложу — небольшое, отделённое стеклом пространство на втором этаже, откуда открывался вид на весь зал, но где мы оставались в полном уединении.

Он сам принёс нам напитки — не алкоголь, а какой-то невероятно вкусный травяной чай для меня и Вероники, кофе для Паши и Дани, что-то по крепче для Макса. Устроился рядом со мной на глубоком диване. Наши плечи иногда соприкасались. И каждый раз от этого лёгкого, случайного касания по моей спине пробегали мурашки — не от страха, а от чего-то щекочуще-приятного.

— Крутое место, — с нескрываемым уважением сказал Макс, разглядывая интерьер. — Серьёзно. Твой отец был прав, когда говорил, что у тебя талант.

Егор лишь скромно улыбнулся.

— Просто люблю, когда всё сделано качественно. Без суеты.

Вдруг его улыбка сползла с лица. Его брови сдвинулись. Взгляд, только что такой расслабленный, стал острым, сфокусированным. Он смотрел вниз, на вход в клуб.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжимается в ледяной ком. Медленно, преодолевая сопротивление, я последовала за его взглядом.

У стойки администратора, освещённый неярким светом бра, стоял ОН. Тот самый незнакомец с кладбища. Всё тот же безупречный тёмный костюм. Та же самая трость. Он что-то негромко говорил администратору, молодому парню, и тот нервно кивал, бросая быстрые, испуганные взгляды в сторону нашей ложи.

— Это он, — выдохнула я, и мои пальцы сами вцепились в рукав Егора. Внутри всё стало ледяным.

Даня встал. Его лицо стало каменной маской.

— Что ему, чёрт возьми, нужно?

Егор плавно поднялся с места. В его движениях не было ни капли суеты, только готовая к действию сила.

— Оставайтесь здесь. Я разберусь.

Он спустился по лестнице и направился ко входу. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как две фигуры сошлись. Незнакомец повернулся к Егору. И снова на его лице появилась та же учтивая, ледяная улыбка. Они обменялись несколькими фразами. Егор говорил спокойно, но его поза, его собранность говорили сами за себя: «Уходи». Незнакомец кивнул, снова поднёс руку к воображаемой шляпе, бросил последний, долгий взгляд прямо на нашу ложу — мне показалось, он смотрел прямо на меня — развернулся и вышел в ночь.

Егор вернулся через пару минут. Его лицо было озабоченным.

— Он представился. Аркадий Викторович Волков. Сказал, что был старым другом и коллегой вашего отца, — обратился он ко мне и Дане. — Сказал, что хотел выразить соболезнования лично, но не решился подойти на кладбище.

— Коллегой? — переспросил Даня, и в его голосе звенело недоверие. — Отец никогда о нём не упоминал. Ни разу.

— Я ему так и сказал. Что вы его не знаете. Он ответил… — Егор сделал паузу, как бы подбирая слова, — …что это неудивительно. Что Сергей предпочитал не вспоминать о некоторых их… совместных проектах. И попросил передать, что он очень заинтересован в «наследстве» вашего отца. Особенно в его… «коллекции».

Слово «коллекция» повисло в воздухе. Тяжёлое, маслянистое, несущее в себе запах пыли, тайны и чего-то нехорошего.

— Какая ещё коллекция? — нахмурилась Вероника. — Сергей Сергеевич собирал старые фотоаппараты, ну, ещё монеты какие-то редкие…

— И книги по мифологии, — добавил Паша. — Но ничего такого, что могло бы заинтересовать такого… человека. У него был взгляд… — Паша поёжился.

А у меня в памяти всплыл образ отцовского кабинета. Вечно заваленный стол. Не чертежи двигателей или мостов, а странные, извивающиеся схемы, эскизы существ с слишком длинными конечностями, с глазами пуговицами или без глаз вообще. Я всегда думала, что это наброски для фантастического романа, который он так и не написал. А может… нет?

— Я ничего не знаю о коллекции, — твёрдо, отрезая, сказал Даня. — И мы не хотим иметь с ним ничего общего. Никаких дел.

— Я дал ему это понять, — Егор снова сел рядом со мной. И на этот раз он накрыл своей ладонью мою холодную руку. Его ладонь была большой, тёплой, живой. Я инстинктивно переплела свои пальцы с его, ища в этом касании спасения. — Но, кажется, он не из тех, кто легко отступает. И он… осведомлён. Знает, где вас искать.

Мы просидели так до конца вечера, наши руки сцепленные. Его прикосновение было тем якорем, который не давал мне уплыть в открытое море страха. Когда мы собрались уходить, Егор помог мне надеть пальто. Его пальцы на мгновение задержались на моих плечах, согревая их.

На улице был противный, колючий ветер с дождём. Я вздрогнула.

— Подожди, — сказал Егор. Он снял свой шарф — длинный, тёмно-серый, невероятно мягкий — и, не спрашивая, нежно обмотал им мою шею. — Чтобы не замёрзла по дороге.

Он проводил нас всех до машин. Когда я уже садилась в такси с Даней, Егор мягко коснулся моего локтя.

— Майя… — его голос был тихим, но каждое слово доходило чётко, сквозь шум дождя. — Держись. Ты сильнее, чем думаешь. И помни — ты не одна. Если что… если просто станет страшно — звони. В любое время. Днём или ночью.

Он не пытался поцеловать меня или обнять на прощание. Он просто посмотрел мне в глаза. И в его взгляде было столько искренней заботы, столько немого обещания поддержки, что у меня снова перехватило дыхание.

— Спасибо, Егор, — прошептала я. — За всё.

По дороге домой я сжимала его шарф. Он всё ещё пах им — лесом, дождём и безопасностью. Но когда я закрыла глаза, то снова увидела ледяную улыбку Аркадия Волкова и услышала его слова: «…заинтересован в коллекции».

В своей квартире я долго не могла уснуть. Я ворочалась, и в голове, как в калейдоскопе, крутились обрывки: дождь по крыше, лицо Дани, напряжённое и уставшее, смех Вероники, тепло руки Егора… и холодные глаза Волкова. Я встала, чтобы попить воды. Проходя по тёмной гостиной, я замерла.

На столе, в лунном свете, стоял тот самый букет пионов. Их лепестки казались серебряными, призрачными.

И тут мой взгляд упал на стену напротив. Тень от высокой вазы с цветами падала на светлые обои, создавая искажённый, вытянутый силуэт. Но это был не просто силуэт вазы. У него были слишком длинные, тонкие, почти паучьи конечности. А на месте головы… будто бы торчали острые, треугольные уши.

Я замерла на месте. Сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах. Медленно, боясь дышать, я повернула голову к вазе.

Это была просто ваза. Просто цветы. Их тень на стене была… обычной тенью.

Я снова посмотрела на стену. Искажённый силуэт исчез. Как будто его и не было.

Воображение, — судорожно выдохнула я про себя. Просто нервы. Усталость. Стресс.

Но, возвращаясь в постель, я уже знала — это была не правда. Это было предупреждение. Намёк. Первый, лёгкий, почти невидимый шёпот той игры, в которую мы невольно вступили.

Игра началась по-настоящему. И ставки в ней были куда выше, чем я могла себе представить.

ГЛАВА 3

Ключ от кошмара

Три дня спустя. Мы сидели в кабинете нотариуса. Воздух здесь пах по-другому — не сыростью и страхом, а старыми, дорогими книгами, пылью веков и… деньгами. Тихой, спокойной уверенностью бумаг, скреплённых печатями. За массивным дубовым столом, который, казалось, сам по себе весил тонну, сидел господин Марков. Человек с лицом-маской, бесстрастным и профессиональным, и в идеально сшитом костюме, который не морщился даже когда он наклонялся.

Мы расположились напротив, как делегация на важных переговорах. Я, Даня, Егор, Макс, Вероника, Паша. Наша маленькая армия. В руках я сжимала тот самый серый шарф Егора. Он стал моим талисманом, кусочком реальности, за который можно было ухватиться, когда почва уходила из-под ног. Сам Егор сидел позади нас, в кресле у стены. Его поза была расслабленной, но взгляд — острым, внимательным, следил за каждым движением нотариуса, за каждым шорохом бумаги.

Господин Марков провёл нас через все формальности с тихой, бесцветной эффективностью. Подтвердил последнюю волю Сергея Грейна. Всё было предсказуемо и… обыденно. Денежные средства, акции, квартира в центре Москвы — всё делилось между мной и Даней. Были и скромные, но трогательные суммы для наших друзей — для Макса, Вероники, Паши. Как знак благодарности от отца. «За вашу поддержку моим детям», — гласила приписка. У меня снова запершило в горле.

— Ну вот, в основном, всё, — нотариус отложил последний лист и аккуратно сложил руки на столе. — Осталось лишь одно… особое распоряжение. Оно касается исключительно вас, госпожа Грейн, и вас, господин Грейн.

Он открыл нижний ящик стола, достал небольшой, но явно тяжёлый сейф, открыл его сложным ключом и извлёк оттуда конверт. Не обычный бумажный, а из плотной, пожелтевшей от времени бумаги, похожей на пергамент. Он был опечатан сургучной печатью тёмно-бордового цвета, на которой отчётливо читались инициалы «С.Г.»

В воздухе что-то изменилось. Пахнуло не деньгами и пылью, а тайной. Старыми чернилами, тревогой и… обещанием.

— Ваш отец передал мне это ровно за год до своей кончины, — голос нотариуса стал чуть тише, чуть значительнее. — Он настаивал, чтобы вскрыли его только после оглашения основной части завещания. И только в присутствии обоих наследников. То есть вас двоих.

Даня и я переглянулись. В его глазах я прочитала то же самое, что бушевало во мне: настороженность, любопытство, щемящую боль и предчувствие. Отец никогда не делал ничего просто так.

— Воля покойного — закон, — произнёс господин Марков. Он взял длинный, отполированный до зеркального блеска нож для бумаг и аккуратно, с почти хирургической точностью, вскрыл конверт. Из него он извлёк несколько листов, исписанных знакомым, угловатым, нервным почерком нашего отца.

Он надел очки в тонкой золотой оправе и начал читать. Его голос, до этого бесцветный, приобрёл странные оттенки — он читал, но казалось, что говорит сам отец.

«Мои дорогие дети, Майя и Даня. Если вы читаете это, значит, меня нет с вами. И значит, худшее, чего я боялся, начинает сбываться. Простите меня. Простите за все несказанные слова, за недопояснённые истины и за ту тьму, которую мне, возможно, придётся оставить. Я посвятил всю свою жизнь изучению вещей, лежащих за гранью обычного человеческого понимания. За гранью физики, логики, здравого смысла. И я нашёл их. Некоторые из этих вещей… обладают собственной волей. Собственным голодом. И памятью».

Я невольно сглотнула. По спине, словно ледяные пальцы, пробежали мурашки. Я почувствовала, как пальцы Егора легли мне на плечо — твёрдо, успокаивающе.

«На окраине города, по адресу: Индустриальный проезд, владение 17, корпус 5, находится мой старый исследовательский цех. Там, в подвальном помещении за железной дверью, я хранил свою самую ценную и самую опасную коллекцию. Ту самую, о которой я никогда не мог вам рассказать. Коллекцию, за которой уже долгие годы охотится человек, которого я когда-то, по глупости, считал другом и соратником — Аркадий Викторович Волков».

Имя, прозвучавшее в тишине кабинета, ударило по всем, как разряд тока. Даня резко выпрямился в кресле. У Вероники вырвался тихий вздох. Макс сжал кулаки. Паша застыл, уставившись в одну точку. Пальцы Егора на моём плече слегка сжались.

«Он верит, что может обрести их силу. Что может поставить её себе на службу. Но он ошибается. Он слеп. Они обманут его. Они сломают его, как сломали многих до него. Они не служат. Они поглощают. И Аркадий… он уже давно не человек. Он просто сосуд для той же жажды, что движет ими».

Голос нотариуса дрогнул. Он на секунду прервался, чтобы смочить пересохшие губы, и продолжил, но теперь в его интонациях читалась уже не профессиональная отстранённость, а личная, живая тревога.

«Я не успел всё закончить. Не успел найти способ уничтожить их навсегда, стереть с лица этого мира. Мои барьеры крепки, но они не вечны. Теперь эта задача ложится на вас. Будьте осторожны. Доверяйте только тем, кто был с вами до конца, кто прошёл через огонь скорби вместе с вами. И помните самое главное: это не просто коллекция. Не бездушные манекены. Это настоящий, древний ужас. Они называют себя Собирателями. И каждый из них собирает что-то своё…»

Нотариус отложил письмо. Его бесстрастное лицо впервые выразило лёгкое, но явное недоумение. Видимо, даже его многолетний опыт не сталкивался с подобными… завещаниями. Он молча достал из конверта ещё два предмета и протянул их мне.

Первый — ключ. Не современный, а старомодный, тяжёлый, сделанный из потускневшего от времени металла. Он был холодным и шершавым на ощупь, на его рукоятке был вырезан тот же символ, что и на печати — стилизованная буква «Г».

Второй — карта. Нарисованная от руки на пожелтевшем листе ватмана. Чёткий чертёж с обозначениями, стрелочками, пометками на полях тем же знакомым почерком. Адрес был обведён жирным красным кругом.

— Вот, — сказал нотариус, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость, почти жалость. — Ваш отец был очень… своеобразным человеком. Гениальным, но своеобразным. Я исполняю его волю. Дальше — ваш выбор.

Мы вышли из кабинета нотариуса и молча остановились на тротуаре. Резкий осенний ветер гнал по асфальту разноцветные, мокрые от дождя листья. Москва жила своей привычной, суматошной жизнью — гудели машины, спешили люди, мигали рекламные огни. А мы стояли посередине этого потока, держа в руках ключ от какого-то заброшенного подвала и предупреждение о «Собирателях». Мы были островком безумия в мире здравого смысла.

— Что за чёрт? — первым нарушил молчание Макс. Его обычно весёлое лицо было бледным. — «Собиратели»? «Не просто куклы»? Сергей Сергеевич точно не писал сценарий для хоррора втайне от всех?

— Он всегда был немного… не от мира сего, — тихо сказала Вероника, обнимая себя за плечи. Она смотрела на меня. — Помнишь его кабинет, Май? Все эти странные схемы, эти рисунки… Я всегда думала, это такое хобби.

— Схемы — это одно, — возразил Паша. Он снял очки и нервно протёр их платком. — А это… это звучит как паранойя клинического уровня. И этот Волков… Его появление на похоронах, в клубе, и теперь вот здесь, в письме. Слишком много совпадений. А я не верю в совпадения.

— Я тоже, — мрачно произнёс Даня. Он не отрывал взгляда от ключа в моей руке. — Отец не шутил. Никогда. Он боялся этого Волкова. И он боялся того, что хранится в том подвале. Настоящего страха.

— Так что, мы просто возьмём и поедем по этому адресу? — спросила Вероника, и в её голосе я услышала ту же дрожь, что была во мне. — Просто проверим, какую коллекцию он там собрал? Старые кости? Заражённые грибки? Ящик с ядовитыми пауками? Даня, это же безумие!

— Мы должны это сделать, — сказала я. Мой собственный голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я сжала ключ в ладони, ощущая холод металла, впитывая его тяжесть. — Он не стал бы так нас предупреждать, если бы это было неважно. Если там есть что-то, что может быть опасно… для нас, для других… мы не можем это просто проигнорировать. И мы не можем позволить этому Волкову получить это первым.

Я посмотрела на Егора, ища в его глазах поддержки или осуждения. Он внимательно смотрел на меня, его лицо было серьёзным. Потом он медленно кивнул.

— Она права, — сказал он, обращаясь ко всем. — Теперь мы в курсе. Игнорировать — значит оставить бомбу с часовым механизмом. Мы поедем вместе. Большой компанией. Посмотрим, что там. Если это просто старая мастерская, хлам и пыль — уедем и забудем. Выбросим ключ. Если нет… тогда будем думать. Вместе.

Решение было принято. Не откладывая. На двух машинах — Даня, я и Егор в одной, Макс, Вероника и Паша в другой — мы двинулись по указанному адресу. Город за окнами постепенно менялся. Центр с его огнями и жизнью сменился спальными районами, потом промзонами. И наконец, мы оказались там, где город кончался по-настоящему.

Индустриальный проезд находился на самой окраине, в царстве умирающих гигантов советской промышленности. Заброшенные цеха, покосившиеся заборы, разбитые стёкла, густой бурьян, проросший сквозь асфальт. Владе́ние 17 оказалось огромной, огороженной ржавым, местами проломленным забором территорией бывшего приборостроительного завода. Само слово «завод» уже не подходило. Это было кладбище машин, призрак индустрии.

Корпус 5 стоял в глубине, похожий на спящего, покрытого шрамами бетонного зверя. Половина его окон были чёрными дырами. Крыша местами провалилась. Мы припарковались у ворот. Они были заперты на толстую цепь с висячим замком, но калитка рядом поддалась после сильного, упрямого толчка Дани.

Мы вошли на территорию. Тишина. Не городская тишина, а гробовая, глубокая. Ветер гулял между корпусами, завывая в пустых трубах и гремя оторванными листами железа где-то на крышах.

Дверь в корпус была массивной, металлической, покрытой слоями ржавчины и граффити. Замок на ней был новым, явно не родным. Я достала ключ. Он был холодным и тяжёлым в моей дрожащей руке. Я вставила его в скважину. Он вошёл идеально. Я повернула.

Раздался громкий, скрежещущий, удовлетворяющий ЩЕЛЧОК. Звук, который отозвался эхом в пустом пространстве за дверью.

Даня толкнул тяжёлую створку. Она с неохотой поддалась, издав низкий, скрипучий стон, словно протестуя против нашего вторжения.

Мы вошли внутрь

Пространство было огромным, как ангар. Его заливал призрачный, серый свет, пробивавшийся сквозь грязные стеклянные панели в потолке. Повсюду, как застывшие в последнем танце скелеты, стояли станки, верстаки, столы. Всё было покрыто толстым, бархатным слоем пыли и паутины, которая колыхалась от нашего движения. Воздух был спёртым, тяжёлым. Он пах машинным маслом, старой бумагой, пылью… и чем-то ещё. Сладковатым. Тягучим. Затхлым. Как в склепе, который открыли после многих лет.

— Нужно найти спуск в подвал, — сказал Даня, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал приглушённо, съеденный тишиной. Он включил фонарик на телефоне. Жёлтый луч прорезал полумрак, высвечивая клубы пыли.

Мы все последовали его примеру. Лучи наших фонарей метались по огромному залу, как щупальца, выискивая дверь. Мы шли осторожно, стараясь не шуметь, но каждый наш шаг отдавался гулким эхом. Поиски заняли минут десять, но казалось, что прошёл час. Наконец, за горой старых деревянных ящиков с какими-то стёршимися надписями, мы нашли её.

Неприметную металлическую дверь, почти сливавшуюся с бетонной стеной. На ней не было никаких табличек. Только такой же новый замок, как на входной двери.

Ключ снова подошёл. Даня повернул его. Ещё один щелчок, тише предыдущего, но оттого не менее зловещий.

Он толкнул дверь. Она открылась с низким, скрипучим звуком, словно перед нами раскрылась пасть какого-то существа. Перед нами открылся узкий, крутой бетонный лестничный пролёт, уходящий вниз, в абсолютную, непроглядную тьму. Из темноты на нас пахнуло волной холода, сырости и того самого сладковатого запаха, только теперь он был в разы сильнее, гуще. Он обволакивал, лез в нос, в горло.

— Ну что, команда, — Макс попытался шутить, но его голос предательски дрогнул. — Готовы встретиться с коллекцией папочки?

— Перестань, Макс, — тихо, но резко сказала Вероника, цепляясь за его руку так, что её пальцы побелели.

Даня первым ступил на верхнюю ступеньку. Он был самым старшим, самым сильным. За ним, держась друг за друга, как дети в тёмной комнате, двинулись остальные. Я шла прямо за ним. И чувствовала, как Егор идёт сразу за мной. Он не касался меня, но я ощущала его присутствие спиной, как щит.

Лестница оказалась длинной. Очень. Мы спускались всё ниже и ниже, уходя глубоко под землю. Давление менялось, в ушах закладывало. Свет наших фонарей выхватывал из тьмы только грубые бетонные ступени и стены, покрытые плесенью и каплями конденсата.

Наконец, ступени закончились. Мы оказались в небольшом бетонном предбаннике, квадратной комнатке метров пять на пять. И перед нами была ещё одна дверь. Но не металлическая. Деревянная. Старая, массивная, из тёмного, почти чёрного дерева. На ней не было замка. Только тяжелая железная задвижка, почерневшая от времени.

И на этой задвижке висел огромный, ржавый висячий замок. Но он не был заперт. Он просто висел на своей дужке, будто кто-то когда-то просто захлопнул его для вида, даже не щёлкнув механизмом.

— Странно, — прошептал Паша, и его шёпот гулко разнёсся в маленьком помещении. — Почему не заперто? Если это так важно…

— Может, отец… торопился? Последний раз уходил в спешке? — предположил Даня, но в его голосе не было уверенности.

Он протянул руку, взялся за холодную, шершавую железную задвижку. Все замерли, затаив дыхание. Скрип ржавого металла прозвучал в гробовой тишине подвала оглушительно громко, как выстрел.

Даня толкнул дверь. Она медленно, со скрипом, словно нехотя, отворилась внутрь.

Мы вошли. И застыли на пороге, не в силах сделать ни шага дальше, ни издать ни звука.

Это была не просто комната. И уж точно не подвал.

Это была галерея. Или часовня. Или музей самого извращённого кошмара.

Просторное подземное помещение было полностью преображено. Стены не были голым бетоном — они были окрашены в глубокий, бархатисто-чёрный цвет. Пол выложен дорогим, тёмным паркетом, который тускло поблёскивал в свете наших фонарей. Вдоль стен, в идеальном, почти церемониальном порядке, стояли… витрины.

Семь больших, стеклянных ящиков, похожих на те, что бывают в музеях восковых фигур. Но сходство на этом заканчивалось. Внутри них были не восковые копии знаменитостей или исторических персонажей.

Внутри были куклы. Куклы в человеческий рост.

И они были самыми жуткими, самыми отвратительными и при этом гипнотически прекрасными созданиями, которые я когда-либо видела в самой страшной своей фантазии.

Первая витрина, прямо напротив входа, приковывала взгляд сразу, не отпускала. В ней стоял молодой парень. Бледное, как мел, лицо. Чёрные, спутанные волосы спадали на плечи. Его рот был растянут в широкой, безумной, до ушей улыбке. А из уголков губ струилась бурая, запекшаяся кровь, сбегая по подбородку и капая на белую, простую кофту, тоже испачканную кровавыми подтёками. На нём были чёрные, потрёпанные штаны и старые, стоптанные ботинки. Он выглядел так, будто только что совершил нечто невообразимо ужасное и получил от этого невероятное, экстатическое удовольствие. На маленькой бронзовой табличке рядом с витриной было выгравировано одно имя: «ДЖЕК».

Я медленно, как во сне, перевела взгляд на вторую витрину. В ней — мужчина. Элегантный, даже изысканный. На нём идеально сидящий фиолетово-чёрный костюм. На голове — шляпа котелок. В одной руке он держал трость с серебряным наконечником в виде ухмыляющегося черепа. Его лицо было гладким, без единой морщины, с небольшим острым носом и высокими скулами. И на месте рта у него не было ничего. Только гладкая, бледная кожа. А его глаза… они были ярко-красными, как раскалённые угли, и горели зловещим внутренним светом, который, казалось, пульсировал в такт моему сердцу. Табличка: «ЧАРЛЬЗ».

Третья витрина. Кукла с взъерошенными, торчащими во все стороны ярко-зелёными волосами и мертвенно-белым, почти синим лицом. Но самое ужасное — у неё не было глаз. На их месте были пришиты две большие, абсолютно чёрные, блестящие пуговицы. Он был одет в чёрный, местами рваный и потрёпанный костюм и белую, когда-то накрахмаленную, а теперь пожелтевшую рубашку. На шее — ярко-красный бант-бабочка, кричаще ярким пятном на этом мрачном образе. «СЭМ», — прочитал вслух Даня, и его голос был пустым.

Я не могла оторваться. Мои ноги сами понесли меня дальше, вдоль этого кошмарного парада.

Четвёртая витрина. Молодой человек с короткими чёрными волосами. Его лицо было искажено гримасой. Рот растянут до невозможного в широчайшую, безумную улыбку, обнажавшую ряды больших, кровавых и неестественно острых, как у акулы, зубов. На голове — большой чёрный колпак с бубенцами, как у придворного шута. Белая рубашка с длинными рукавами, бело-чёрные, клетчатые штаны. «УИЛЛ».

Пятая витрина. Длинные, струящиеся, белые как первый снег волосы спадали до самого пола, полностью скрывая черты лица. Фигура была облачена в длинный, старомодный чёрный плащ с высоким, поднятым воротником. И когда луч моего фонаря выхватил её из темноты, я увидела, что под водопадом волос — лишь бледный овал лица и два глаза. Глаза, полностью, без белка и зрачков, чёрные, как смоль, как бездонные колодцы. «ДЖОРДЖ».

Шестая витрина. Существо в обтягивающем, неоново-кислотно-зелёном костюме и с такими же ботинками. Белые, почти светящиеся в темноте волосы были коротко острижены. И улыбка, похожая на улыбку Уилла — окровавленная и широкая. Но самое чудовищное — его руки. Вернее, то, что было на их месте. Вместо кистей из рукавов торчали длинные, изогнутые, острые стальные лезвия, отполированные до зеркального блеска. Они отражали наши перекошенные от ужаса лица. «ВИЛЛИ».

И седьмая. Последняя. Та, что стояла в глубине зала, на небольшом чёрном подиуме. Она была самой большой. В ней находился… Он. Дрейк. Его тело было облачено в безупречный, дорогой чёрный костюм, на кистях — белые перчатки. Поза — спокойная, почти небрежная. Но его голова… Она была полностью чёрной. Матово-чёрной, как уголь. На этом чёрном фоне сияла единственная деталь — широкая, белая, зловещая улыбка, доходившая почти до невидимых ушей. А сами уши, если присмотреться, были длинными, заострёнными, как у какого-то инопланетного или инфернального существа. Он не просто стоял. Он излучал. От него исходила та самая давящая, ледяная пустота, которую я чувствовала с самого кладбища. Он был источником. «ДРЕЙК».

Никто не мог вымолвить ни слова. Мы стояли, парализованные смесью первобытного ужаса, отвращения и какого-то непонятного, грешного восхищения. Работа была выполнена с пугающим, сверхъестественным мастерством. Каждый шов, каждая складка ткани, каждая капля бутафорской крови выглядели абсолютно реальными. Каждая кукла дышала такой зловещей жизненностью, что казалось, они вот-вот моргнут, повернут голову, шагнут вперёд и разобьют хрупкое стекло.

— Господи… — выдохнула Вероника, прижимаясь к Максу так, будто хотела сквозь него пролезть. — Что это? Что он собирал?

— Это не просто коллекция, — прошептал Паша, и его рациональный, упорядоченный мир дал в эту секунду глубокую, болезненную трещину. — Это… это что-то другое. Это не искусство. Это не наука. Это что-то третье.

И в этот момент я почувствовала. Резкую, жгучую, как от прикосновения раскалённого железа, боль на тыльной стороне левой ладони. Я вскрикнула, инстинктивно отшатнулась и схватилась за больное место.

— Майя! Что такое? — Егор оказался рядом мгновенно.

Все обернулись ко мне. Я, дрожа, разжала пальцы правой руки. На нежной коже левой ладони, прямо между косточками, ярко-алым, словно только что нанесённая татуировка, сиял идеально ровный, чёткий знак.

Пятиконечная звезда

— Что это? Откуда? — испуганно спросил Даня, хватая меня за запястье.

— Я не знаю! — мой голос сорвался на визгливый шёпот. — Просто… заболело, и появилось!

И в этот самый момент, в оглушительной тишине зала, раздался тихий, сухой, скрипучий звук. Звук, который невозможно спутать ни с чем.

Звук поворачивающейся головы.

Мы медленно, словно против своей воли, ведомые одним ужасом, повернулись назад, к витринам.

Кукла по имени Джек, с окровавленной улыбкой, всё ещё стояла на своём месте. Его тело было неподвижно.

Но теперь его голова была повёрнута на несколько градусов в нашу сторону.

А его стеклянные, ничего не выражавшие секунду назад глаза, теперь смотрели. Прямо на меня.

И в глубине седьмой витрины, в абсолютной черноте лица Дрейка, его мертвенно-белая улыбка, казалось, стала чуть шире.

ГЛАВА 4

ШЁПОТ В СТЕКЛЕ

Тишина после того звука была не просто отсутствием шума. Она была живой, плотной, давящей субстанцией, которая заполнила собой всё пространство подвала, вдавила нас в пол и залила уши вакуумом после взрыва. Мы застыли, впиваясь взглядами в повёрнутую голову Джека. Несколько секунд, которые растянулись в вечность, никто из нас не мог пошевелиться, не мог отвести глаз. Стеклянный взгляд куклы, пустой и в то же время невероятно осмысленный, был прикован ко мне. Я чувствовала его на своей коже — холодный, иссушающий, голодный.

— Это… это нам показалось? — первым выдохнул Макс, и его голос, громкий и неестественный в этой тишине, разбил ледяное оцепенение, как молоток — стекло. — Движение? От сквозняка, наверное. Дверь же открыли…

— Здесь нет сквозняка, — безжизненным, монотонным тоном констатировал Паша. Он указал лучом своего фонаря на плотно пригнанные, герметичные стыки стеклянных витрин. — Капсулы. Абсолютно герметичные. Никакого движения воздуха внутри или снаружи. Физически невозможно.

Вероника тихо, сдавленно всхлипнула, зажимая ладонью рот, чтобы не закричать. Её глаза, широко раскрытые, были полны слёз ужаса. Даня резко, почти броском, шагнул вперёд, заслонив собой меня, словно ожидая, что стекло витрины лопнет и тот, кого мы назвали Джеком, выпрыгнет наружу с своей окровавленной улыбкой.

Но ничего не произошло. Куклы стояли неподвижно. Все семь. Только неестественный поворот головы Джека и жгучая, пульсирующая метка на моей руке были неоспоримыми, осязаемыми доказательствами того, что произошло нечто за гранью всякого понимания, за гранью законов нашего мира.

— Выходим, — скомандовал Даня, и в его голосе, всегда таком ровном, прозвучала сталь, холодная и не знающая возражений. — Немедленно. Все. Назад по лестнице. Быстро. Не оглядываясь.

Его команда сработала как щелчок. Панический страх, сдержанный до этого шоком и любопытством, вырвался наружу, затопив всё. Мы бросились к двери. Я почти не помнила, как поднялась по той бесконечной бетонной лестнице. Я бежала, сжимая в кулаке больную руку, чувствуя, как звезда на ней пульсирует тупой, жгучей болью, как второе сердце. Позади себя я слышала тяжёлое, прерывистое дыхание друзей, топот их ног, сдавленный стон Вероники.

Мы вывалились из корпуса на залитую тусклым, серым дневным светом территорию завода, словно вынырнули из ледяной, чёрной воды. Все остановились, судорожно глотая холодный, но такой живительный воздух, опираясь о стены, о колени. Я стояла, дрожа всем телом, и смотрела на свою ладонь. Звезда горела на коже ярко-алым пятном, как клеймо.

— Что это было? — почти крикнула Вероника, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. Её лицо было мокрым от слёз. — Что это, чёрт возьми, было?! Они… они посмотрели на нас! Одна из них… повернулась!

— Не могли они посмотреть, — пытался убедить себя и всех Паша, но его лицо было пепельно-серым, а руки дрожали так, что он едва удерживал телефон. — Это… это механизм. Дистанционное управление. Сергей Сергеевич был блестящим инженером, он мог сконструировать…

— Инженером? — перебил его Макс с истерическим, срывающимся смешком. Он тряхнул головой, словно отгоняя мух. — Ты это видел? Там внизу семь голливудских кошмаров на хэллоуин! И один из них, блин, ШЕВЕЛЬНУЛСЯ! А у Майи… — он показал пальцем на мою руку, — что это у тебя на руке, Май? Откуда?

Все взгляды, полные ужаса и вопроса, устремились на меня. Я инстинктивно прикрыла ладонь, но было поздно. Знак звезды был ярок, чёток, невозможно его отрицать.

— Я не знаю, — прошептала я, и мой голос прозвучал таким потерянным, таким детским, что мне стало стыдно. — Я не знаю… Она просто появилась. Когда я на них смотрела.

— Нам нужно уезжать, — твёрдо, без тени паники, сказал Егор. Он не выглядел так, как мы — растерянными, напуганными до смерти. Он выглядел собранным, но его глаза были тёмными, серьёзными, а челюсти напряжены, как у боксёра перед ударом. Он подошёл ко мне и мягко, но настойчиво взял за локоть. — Сейчас главное — чтобы все успокоились и пришли в себя. Обсудим всё, когда придём в себя. Не здесь.

Это место… оно нехорошее.

Мы молча, не глядя друг на друга, побрели к машинам. В салоне Даниной машины, где сидели мы с ним и Егором, царила гнетущая, тяжёлая тишина. Даня, сидевший за рулём, сжимал его так, что его костяшки побелели. Он смотрел прямо перед собой, но я знала — он не видел дороги. Он видел ту комнату. Я смотрела в боковое окно на мелькающие серые дома, но перед моими глазами стояла улыбка Джека. И бездна лица Дрейка. И ощущение той пустоты, что шла от него.

Егор не предлагал ничего. Он просто сидел сзади, и его молчаливое присутствие было единственным, что не давало мне свалиться в истерику. Когда мы въехали в город, он наклонился вперёд.

— Поедем ко мне, — сказал он не мне, а Дане. — У меня там спокойно. И… безопасно. Насколько это сейчас возможно.

Даня лишь кивнул, не споря. Никто не стал возражать.

Пентхаус Егора на одной из сталинских высоток был другим миром. Пространство, свет, воздух, панорамные окна от пола до потолка с видом на весь город. Здесь не было пыли, запаха тления и этого давящего чувства опасности. Здесь было чисто, дорого и… нормально. Ненормальная нормальность, которая сейчас была нужнее всего.

Мы молча расселись в огромной гостиной на диванах и креслах, словно выжатые лимоны. Егор, не спрашивая никого, ушёл на кухню, открыл холодильник, включил чайник. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором дымились чашки с чаем и кофе. И достал из бара бутылку выдержанного виски. Его движения были точными, размеренными, успокаивающими. Он разлил напитки, дал каждому в руки что-то тёплое, и этот простой, бытовой жест вернул нас немного к реальности.

Вероника, укутавшись в плед, который ей молча протянул Егор, наконец заговорила, глядя на пар от чашки с чаем:

— Значит… «Собиратели». Это они? Те самые?

— Похоже на то, — Даня мрачно смотрел в свой бокал с виски, не притрагиваясь. — Отец не шутил. И этот Волков… он знал. Он охотится за ними. Или… с ними.

— Но что они собирают? — спросил Макс. Затем залпом выпил жгучее содержимое бокала. — И зачем они Майе нарисовали звезду? Как будто пометили её. И вообще, они ли это нарисовали? Может, это аллергия какая?

Макс посмотрел на Пашу, ища поддержки своей попытке найти логическое объяснение. Паша, сидевший сгорбившись, сжав бокал в руках, медленно покачал головой.

— Аллергия, которая проявляется в виде идеальной геометрической фигуры? В момент, когда одна из этих… существ… поворачивает голову? — Он скептически хмыкнул, но в его голосе не было насмешки, только усталое поражение. — Нет, Макс. Это не аллергия. Это… знак. Связь. Я не знаю, какая, но связь.

Я вздрогнула. Эта мысль приходила и мне в голову, но я гнала её прочь. Я чувствовала себя помеченным животным. Дичью, на которую уже вышли на охоту.

— Может, это просто реакция на стресс? Психосоматика? — снова попытался Макс, но уже без веры.

— Психосоматика не светится, — тихо сказала я и показала ладонь. В полумраке гостиной звезда действительно слабо светилась изнутри, как крошечная, зловещая неоновая вывеска. Я тут же спрятала руку обратно в рукав.

Егор, сидевший рядом со мной на диване, тихо сказал, обращаясь ко всем:

— Давайте не будем сейчас строить догадки. Все в шоке. У всех нервы на пределе. Нужно время, чтобы просто прийти в себя. Отдышаться.

Затем он повернулся ко мне, и его взгляд стал мягче, но не менее внимательным.

— Ты как? Рука всё ещё болит?

Я покачала головой.

— Нет. Теперь просто… горит. Тепло идёт. Как будто там под кожей что-то живёт.

Он кивнул, и в его глазах я увидела не жалость, а понимание и ту же самую решимость, что была у Дани, только более сдержанную, более взрослую. Это было невыразимо важно.

Вскоре, по мере того как чай и виски заканчивался, а напряжение чуть спадало, компания начала потихоньку расходиться. Вероника и Макс уехали первыми. Она была на грани срыва, а он, заботливо обняв её, увёз, пообещав позвонить. Паша, всё ещё пытавшийся осмыслить произошедшее с точки зрения логики и науки, ушёл следом, бормоча что-то про архивы, базы данных и поиск аналогичных феноменов. Он пообещал копнуть глубже.

Даня задержался. Он подошёл ко мне, его лицо было усталым и постаревшим.

— Май, поедешь ко мне? На ночь? — спросил он. — Не хочу оставлять тебя одну. После всего этого…

Я посмотрела на Егора, потом на брата. В душе шла борьба. С одной стороны — желание быть с семьёй, с Даней, под защитой. С другой — странное, глупое чувство, что мне нужно побыть наедине с этим. Осмыслить. И… мне не хотелось уезжать от Егора. Его присутствие было тем якорем, который не давал мне уплыть.

— Я… я ненадолго останусь, — наконец сказала я, избегая взгляда Дани. — Мне нужно… прийти в себя. В одиночестве. Я скоро приеду, обещаю.

Даня нахмурился. Его взгляд скользнул от меня к Егору и обратно. В его глазах читалась целая буря: желание защитить, страх отпустить, понимание, что я не ребёнок, и какое-то мужское, братское недовольство ситуацией.

— Ты уверена? — его голос был твёрдым.

— Да, — я попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Я в порядке. Я просто посижу, попью чаю. Я скоро буду.

Даня колебался ещё мгновение, затем резко кивнул.

— Хорошо. Но телефон всегда при себе. Включён. Звони, если что. Любое «что». Даже если просто станет страшно.

Он обнял меня крепко, почти до хруста в костях, задержав объятие на несколько секунд. Потом бросил Егору короткий, но очень выразительный кивок, полный невысказанного предупреждения и мужского договора «смотри за ней», развернулся и ушёл.

Дверь закрылась. В огромной, почти пустой гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов где-то в коридоре. Я стояла посреди комнаты на мягком ковре, чувствуя себя невероятно уставшей, потерянной и… пустой. Адреналин окончательно отступил, оставив после себя полное опустошение, слабость в коленях и лёгкую дрожь, которую я не могла остановить.

Егор подошёл ко мне. Не торопясь.

— Пойдём, — мягко сказал он. — Сядь. Ты вся дрожишь, как в лихорадке.

Он провёл меня обратно к дивану, усадил в угол и накрыл тем же огромным, мягким пледом. Затем сел рядом, не напротив, а чуть боком, повернувшись ко мне, давая пространство, но оставаясь близко.

— Можешь не говорить, если не хочешь. Можешь просто молчать. Я посижу с тобой.

Но слова, давящие и тяжёлые, сами рвались наружу. Они клокотали во мне, и если бы я не выпустила их, они бы меня разорвали.

— Они были такими… живыми, — прошептала я, глядя не на него, а куда-то в пространство перед собой, где снова стояли образы из подвала. — Не как куклы. Как… как законсервированные люди. И этот взгляд… Джек смотрел на меня. Я это знаю. Я это чувствовала. И эта штука… — я показала на звезду, которая светилась из-под рукава. — Она связана с ними. Я это тоже знаю.

— Я знаю, — просто сказал он. Никаких «не думай об этом», никаких пустых утешений.

— Ты не испугался? — я наконец посмотрела на него. Его лицо в полутьме было красивым и серьёзным. — Там, внизу. Ты был самым спокойным из всех.

Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Кто сказал, что я не испугался? Я был в ужасе. Как и все. Но паника — плохой советчик. Особенно когда нужно защищать тех, кто рядом. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был пронзительным, честным. — Ты в центре всего этого, Майя. Я это чувствую кожей. Что бы это ни было — оно крутится вокруг тебя. И если ты падёшь духом, если позволишь страху себя съесть, то упадём все. Мы держимся на тебе.

— А кто сказал, что я должна всех нести? — в моём голосе прозвучала отчаянная, детская нотка. Я ненавидела себя за это, но не могла сдержать. — Я не просила этого наследства! Я не просила эту метку! Я просто хочу, чтобы всё было как раньше! Чтобы папа был жив, чтобы мы с Даней ссорились из-за пустяков, чтобы мы с Вероникой болтали до утра о ерунде! Я хочу свою жизнь назад!

Слёзы, которые я сдерживала всё это время — с кладбища, с клуба, с того кошмарного подвала — наконец хлынули. Они были тихими, но бесконечными. Я закрыла лицо руками, и мои плечи затряслись от беззвучных, давящих рыданий. Это были слёзы не только по отцу. Это были слёзы по моей рухнувшей, нормальной жизни. По невесомости, которую я потеряла.

По страху, который теперь будет моим постоянным спутником.

Он не пытался меня утешить словами. Не говорил «не плачь». Он просто пересел ближе, обнял меня за плечи и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, в мягкую ткань его свитера, и плакала, плакала, пока не иссякли силы, пока слёзы не сменились тихой, прерывистой икотой. Он молча гладил меня по спине, его большая, тёплая ладонь двигалась медленными, успокаивающими кругами. Его прикосновения были бесконечно терпеливыми и нежными. В них не было ничего лишнего, только тихая поддержка и понимание.

Когда рыдания наконец стихли, я не отстранилась. Я осталась лежать у него на груди, слушая ровный, уверенный, живой стук его сердца. Это был самый спокойный и настоящий звук за последние несколько недель. Он заглушал тиканье часов, шум города за окном и даже тихий шепот страха в моей голове.

— Прости, — прошептала я наконец, пытаясь отодвинуться и вытереть размытое, опухшее лицо. — Я облила тебя слезами…

— Не извиняйся, — он не отпустил меня, а лишь ослабил объятия, чтобы посмотреть мне в лицо. Его большие пальцы нежно, почти с благоговением, стёрли следы слёз с моих щёк. — Ты не одна, понимаешь? Ты можешь не нести это всё на себе. Мы все рядом. Я рядом.

Я смотрела на него, на его серьёзные серые глаза, на линию твёрдых, но сейчас таких мягких губ, на прядь тёмных волос, упавшую ему на лоб. В этом хаосе и ужасе он был моей единственной точкой опоры, тёплым пятном в ледяной пустыне.

— А кто понесёт? Ты? — спросила я, и в моём голосе слышалась не насмешка, а настоящая, слабая надежда.

Он улыбнулся. Не широко, а уголками губ, но эта улыбка согрела меня больше любого пледа.

— Если надо будет — понесу. Или помогу нести. Мы справимся.

Он медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу, наклонился ко мне. Я замерла, глядя на его приближающееся лицо. Весь мир сузился до него. До тиканья часов в коридоре. До тепла его тела. До запаха его кожи.

Наши губы встретились

Этот поцелуй не был страстным или требовательным. Он не был поцелуем отчаяния или страха. Он был мягким. Утешительным. Это было обещание. Причал в бушующем море. В нём была вся та забота, которую он проявлял все это время — от шарфа на кладбище до цветов, от защиты в клубе до этого тихого вечера. Я ответила на поцелуй, закрыв глаза и позволив себе на мгновение забыть о куклах, о метке, о Волкове, о смерти отца. Были только он и я. Его губы, нежные и тёплые на моих. Его руки, крепко держащие меня.

Когда мы наконец отстранились, я не отошла. Я осталась в его объятиях, чувствуя, как наше дыхание выравнивается, как моё сердце начинает биться в унисон с его.

— Спасибо, — прошептала я снова, но теперь это «спасибо» значило нечто большее.

Егор в ответ просто поцеловал меня в макушку.

Мы сидели так ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием и далёким гулом мегаполиса. Страх никуда не ушёл. Он был здесь, в комнате, тенью в углу. Но он отступил, уступив место хрупкому, но настоящему, живому чувству покоя и безопасности. И чему-то ещё, чему-то новому, что только начинало теплиться в груди — тёплому, светлому и очень, очень хрупкому.

Позже, уже глубокой ночью, Егор отвёз меня домой. У подъезда он вышел из машины, чтобы открыть мне дверь.

— Ты уверена, что хочешь ночевать одна? — спросил он. Его лицо было освещено жёлтым светом фонаря, и в его глазах читалась искренняя тревога. — Можешь остаться у меня. Или я могу остаться здесь, в машине, под окнами.

— Нет, — я покачала головой, хотя мысль о том, чтобы остаться с ним, была безумно привлекательной. Но мне нужно было побыть одной. Осмыслить не только ужас, но и… это. То, что произошло между нами. — Я буду в порядке. Дверь на три замка. Я выпью чаю и лягу спать.

— Хорошо, — он не стал настаивать, уважая моё решение. — Но помни моё предложение. Звони в любое время. Я приеду за пять минут, даже если будет три ночи.

Он наклонился и снова поцеловал меня. На этот раз быстро, но не менее нежно.

— Спокойной ночи, Майя.

— Спокойной ночи, Егор.

Я поднялась в свою квартиру, чувствуя себя одновременно разбитой и странно окрылённой. Противоречивые чувства боролись во мне. Я заварила чай, села на кухне у окна и смотрела на спящий город, на редкие огоньки в окнах. Мой взгляд упал на левую руку. Звезда всё так же ярко, почти нагло, горела на коже. Я потянулась к стакану, но нечаянно задела локтем тяжёлый стеклянный графин, который стоял рядом на столе.

Графин покачнулся, потерял равновесие и полетел на пол.

Я инстинктивно вскрикнула от неожиданности и выбросила вперёд руку, даже не глядя, пытаясь поймать его, хотя понимала, что это невозможно.

Я не поймала его.

Но графин не разбился.

Он завис в воздухе. В сантиметре от кафельного пола. Застывший в неестественном, наклонном положении, словно в невидимых, но прочных тисках. Вокруг него дрожала лёгкая дымка, слабое мерцание, как от горячего асфальта.

Я остолбенело смотрела на это, не веря своим глазам. Медленно, как во сне, я разжала пальцы, которые инстинктивно сжала в кулак в момент испуга.

Графин с глухим, резким стуком рухнул на пол и разбился вдребезги. Осколки стекла разлетелись по всей кухне, сверкая в свете лампы.

Я смотрела то на разбитый графин, то на свою руку. Звезда на ней слабо пульсировала, а затем её свечение угасло, оставив лишь яркий, красный, как ожог, след на коже.

Это был не сон. Не галлюцинация. Не истерика.

Сила была реальной. И она была во мне.

ГЛАВА 5

ЗНАК ЗВЕЗДЫ

Осколки стекла лежали на кафельном полу, зловеще поблёскивая в тусклом свете кухонной лампы, словно россыпь слепых, холодных глаз, уставившихся на меня со всех сторон. Я стояла, прижавшись спиной к кухонному гарнитуру, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Воздух всё ещё вибрировал от случившегося, от того немыслимого, абсолютного нарушения законов физики, свидетелем которого я только что стала. В ушах стоял гул, а в груди билось что-то маленькое и испуганное.

Я медленно, как в замедленной съёмке, подняла руку и уставилась на звезду. Теперь это была не просто загадочная, болезненная метка. Это был ключ. Источник. Причина и следствие всего безумия, в которое погрузилась моя жизнь. Я не просто унаследовала квартиру и деньги от отца. Я унаследовала это.

Адреналин, острый и солёный, заставил меня действовать быстро, почти бездумно. Я нашла совок и щётку, надела тапочки, чтобы не порезаться, и начала сметать осколки. Каждый кусочек стекла, падая в мусорное ведро, звенел, как похоронный колокольчик. Я старалась не думать о том, что видела. Я пыталась убедить себя, что мне показалось, что это был порыв ветра из окна, что это было оптической иллюзией. Но образ того, как тяжёлый стеклянный сосуд замер в сантиметре от пола, жёг моё сознание, выжигая все рациональные объяснения.

Я выбросила осколки, протёрла пол, села за стол и попыталась дышать ровно. Но сердце колотилось где-то в горле. Позже, уже лёжа в постели, я пыталась заснуть, но сон не шёл. Каждый раз, едва я начинала проваливаться в забытьё, перед моим внутренним взором возникали то безумная, окровавленная улыбка Джека, то бездонная чернота лица Дрейка, то тепло губ Егора… И снова — летящий графин, застывший в воздухе, и тихий звон разбитого стекла.

Под утро меня сморил короткий, беспокойный, пропитанный кошмаром сон.

Я стояла в длинном, бесконечно длинном тёмном коридоре. Стены его были не из обоев или бетона, а составлены из тех самых стеклянных витрин. Но внутри них стояли не Собиратели. Внутри были мои друзья.

Даня, Вероника, Макс, Паша, Егор. Они были неподвижны, как манекены, их лица застыли в масках безмолвного ужаса, глаза — стеклянные и пустые, будто их души уже ушли. А по коридору, лязгая лезвиями вместо пальцев по стеклянным стенам, скользила зелёная, гибкая фигура Вилли. Его кровавая улыбка становилась всё шире и шире по мере приближения ко мне. Он шёл не спеша, словно наслаждаясь моим страхом. И я не могла двинуться с места, не могла закричать, не могла даже закрыть глаза.

Я проснулась с тихим, сдавленным криком, в холодном поту, который пропитал простыню. Первые бледные лучи солнца пробивались сквозь щели жалюзи, рисуя на стене полосатые тени. Сердце колотилось как бешеное, будто я пробежала марафон. Я посмотрела на свою руку. Звезда была на месте. Яркая, алая, неумолимая.

Больше не было сил прятаться, отрицать, придумывать логичные объяснения. Это было реально.

Я встала, налила в обычный стеклянный стакан воды и поставила его посередине кухонного стола. Села напротив, уставилась на него, сложив руки перед собой. Я сконцентрировалась изо всех сил. Всей силой воли, всем своим существом.

Двигайся. Сдвинься. Хоть на миллиметр.

Ничего. Стакан стоял неподвижно, равнодушно отражая потолок. Я сжала кулаки от напряжения, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Внутри всё сжималось в тугой, горячий, болезненный комок, но стакан не поддавался. Отчаяние начало подкрадываться ко мне. Может, с графином это была просто случайность? Одноразовый сбой в матрице? Глюк реальности, который больше не повторится?

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить не мысленную команду, а то самое ощущение. Что я чувствовала тогда? Страх. Чистый, безотчётный, животный ужас, что вот-вот случится что-то плохое — грохот, осколки, боль, беспорядок. И желание, нет, потребность этого избежать. Жгучий, мгновенный импульс, исходивший не из мозга, а из самой глубины моего существа, из той самой пустоты, что образовалась внутри после смерти отца.

И из звезды. Она была проводником.

Я снова посмотрела на стакан. Представила, как он падает со стола. Как вода широким пятном растекается по дереву, как стекло разбивается, и острые осколки впиваются в мои босые ноги. Лёгкий, но от этого не менее острый страх уколол. И снова — то самое желание: «НЕТ!»

Я не произносила мысленной команды. Я просто захотела его остановить. Всем своим естеством. Всей той странной силой, что дремала во мне.

И стакан дрогнул

Не упал, нет. Он просто сдвинулся. На пару миллиметров. Скользнул по лакированной поверхности стола с тихим скрипом, будто его подтолкнула невидимая, неуклюжая рука.

Я ахнула, отшатнувшись от стола, как от чего-то живого и опасного. У меня получилось. Это был крошечный, почти незаметный результат, но он был. Сила откликнулась. Вернее, я откликнулась на силу — через свой страх, через свой инстинкт выживания.

Осторожно, как сапёр, приближающийся к мине, я снова сосредоточилась. На этот раз на лежащей рядом обычной шариковой ручке. Я представила, как она поднимается в воздух, как повисает передо мной. Сначала ничего. Только пульсация в висках. Потом — лёгкое головокружение, будто я слишком резко встала. И… ручка, дрожа, как в лихорадке, оторвалась от стола на сантиметр, зависла на секунду в невесомости и с лёгким стуком упала на бок.

Эйфория ударила мне в голову, как стакан дешёвого шампанского. Тёплая, пьянящая, безумная. Я могу! Я действительно могу это делать!

Последующие несколько часов пролетели незаметно. Я экспериментировала, как ребёнок с новой, невероятной игрушкой. С мелкими предметами: ложками, ключами, пультом от телевизора, лёгкой книгой в мягкой обложке. Результаты были нестабильными. Иногда предмет подчинялся легко, будто ждал команды. Иногда — нет, будто сила капризничала или была слишком слаба. Я обнаружила закономерность: лучше всего получалось, когда я действовала на инстинкте, почти не думая, на волне сильной эмоции — страха, желания, отчаяния. Когда же я пыталась взять процесс под логический контроль, построить в голове алгоритм, ничего не выходило. Сила была связана с эмоциями. Со страхом прежде всего. С волей к защите. С инстинктом «бей или беги».

Я также заметила побочный эффект, о котором уже догадывалась: чем больше я использовала силу, чем дольше концентрировалась, тем сильнее горела и пульсировала звезда, и тем более… отстранённой я себя чувствовала. Лёгкий холодок пробегал не по коже, а где-то глубже, по душе. Краски мира казались чуть более блёклыми, звуки — чуть приглушёнными. Как будто часть моей человечности, часть моих обычных чувств уходила вместе с каждым применением силы, замещаясь этим ледяным, чистым фокусом. Это было страшно. Но и… заманчиво. Потому что в этом состоянии не было страха. Не было боли. Не было горя.

Раздавшийся звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и поставить на стол чашку, которую я как раз пыталась заставить вращаться в воздухе. На пороге стоял Егор. В одной руке он держал бумажный пакет от моей любимой кондитерской, откуда доносился божественный, согревающий душу аромат свежей выпечки и шоколада. В другой — небольшой, изящно упакованный в тёмно-синюю бумагу с серебряной лентой подарок.

— Не смог не заехать, — сказал он, и его улыбка, тёплая и настоящая, в мгновение ока развеяла ту лёгкую, опасную отстранённость, в которой я пребывала последний час. — Проверить, как ты. И… привез тебе завтрак. Ты наверняка не ела.

Он был прав. Я впустила его, и обыденность, простая человеческая забота в его жесте — «надо, чтобы ты поела» — вызвала у меня внезапный, острый приступ нежности и чего-то очень близкого к любви. В этом безумии он оставался якорем нормальности.

— Спасибо, — прошептала я, принимая тёплый, душистый пакет. — Ты как всегда вовремя.

Он вошёл на кухню, легко снял пальто и повесил его на спинку стула. Его взгляд, тёплый и внимательный, сразу же упал на пустое место на столе, где обычно стоял тот самый графин для воды.

— Что-то случилось? — спросил он, его глаза стали серьёзными, изучающими. Он ничего не пропускал.

Я глубоко вздохнула. Я не планировала никому рассказывать о своих «тренировках». Это было слишком странно, слишком лично, слишком пугающе. Но это был Егор. Он уже видел кукол. Он целовал меня. Он заслуживал правды. Больше, чем кто-либо.

— Я… кое-что обнаружила, — сказала я, показывая на свою руку. Звезда была на виду, я даже не пыталась её прикрыть. — Эта штука… она не просто метка.

И я рассказала ему всё. О сне с Вилли. О графине. О своих утренних экспериментах. Говорила сбивчиво, путаясь, боясь увидеть в его глазах недоверие, насмешку или, что ещё хуже, страх. Страх передо мной. Но он слушал. Внимательно, не перебивая, его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он не отводил взгляд, и в его глазах я видела не ужас, а интенсивную, глубокую работу мысли.

Когда я закончила, поставив точку на своей неспособности контролировать силу постоянно, он молча подошёл к столу, взял из вазы с фруктами ярко-красное, блестящее яблоко и положил его передо мной на чистую поверхность.

— Покажи, — просто сказал он.

Меня снова охватил приступ страха. А вдруг не получится? Вдруг с графином и ручкой — это самообман, а сейчас, на глазах у него, я окажусь просто сумасшедшей?

— Я не знаю, смогу ли я по команде… — начала я оправдываться.

— Не по команде, — он мягко, но твёрдо прервал меня. — Ты же сама сказала — это инстинкт, эмоция. Не заставляй это случиться. Просто… позволь. Дай мне увидеть. Я хочу понять.

Его вера в меня, в мои слова, была абсолютной. В ней не было сомнений. Я посмотрела на яблоко. Вспомнила, как такое же яблоко падает из моих рук, ударяется об пол, и его глянцевая кожица трескается, а белая мякоть темнеет. Лёгкий, но чёткий укол страха — испортить что-то прекрасное, цельное. И желание… просто поднять его. Не для демонстрации силы. А потому что он попросил. Потому что он хотел разделить со мной это, войти в мой безумный мир, а не наблюдать за ним со стороны.

Я выдохнула. Расслабила плечи. Закрыла глаза на секунду и отпустила. Отпустила контроль, отпустила сомнения, просто позволила тому чувству, той связи между звездой и желанием, проявиться.

Яблоко плавно, без малейшего усилия с моей стороны, без дрожи, оторвалось от столешницы. Оно зависло в воздухе на уровне моих глаз, медленно, величаво вращаясь вокруг своей оси. Утренний солнечный луч, пробившийся сквозь окно, играл на его глянцевой красной кожице, зажигая в ней крошечные блики.

Я посмотрела на Егора. Он не отводил взгляда от парящего фрукта. На его лице не было ужаса или отвращения. Было… удивление. Осторожное, глубокое, почти благоговейное. Осторожно, как будто боясь спугнуть хрупкое чудо, он протянул руку и взял яблоко. Оно было тёплым — не от солнца, а будто от внутренней энергии.

— Чёрт возьми, — тихо, с придыханием, выдохнул он. Он перевёл взгляд с яблока на меня, и в его глазах горел живой, неподдельный огонь. — Майя… это невероятно. Это… прекрасно и страшно одновременно.

— В основном страшно, — поправила я, опускаясь на стул. Силы снова покидали меня, а в душе поселился тот самый знакомый холодок отстранённости. — Я чувствую… будто что-то меняется во мне. Я становлюсь холоднее. Безразличнее. Каждый раз.

Он сел напротив, всё ещё сжимая в руке то самое яблоко, будто талисман.

— Это цена, — сказал он серьёзно, без слащавого утешения. — Как у спортсмена — мышцы болят после непривычной тренировки. Ты используешь новую часть себя, о которой даже не подозревала. Естественно, что это отражается на всём организме. И на психике. Твоё сознание просто защищается, создавая буфер.

— А если я не хочу платить эту цену? — спросила я, и в моём голосе снова зазвучали отчаянные нотки. — Если я не хочу становиться… другой? Холодной? Если это сила Собирателей, то…

— Нет, — он резко перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, почти жёсткая уверенность. — Это не их сила. Твой отец называл тебя Покровителем. Это противоположность. Это сила защиты. Порядка. Просто у всего есть своя цена. И сейчас эта сила — единственное, что может защитить тебя от того, что внизу, в том подвале. И от Волкова. Ты должна научиться её контролировать.

Не подавлять, а именно контролировать. Чтобы она служила тебе, а не ты ей. Чтобы ты решала, когда платить цену, а когда — нет.

Его слова были подобны глотку ледяной, чистой воды в пустыне. Он не требовал от меня стать оружием, холодным и безжалостным. Он предлагал мне стать хозяйкой положения. Хозяйкой своей силы.

— Я помогу тебе, — пообещал он, и в этом обещании не было пустоты. — Чем смогу. Буду твоим подопытным кроликом. Или твоим якорем, если почувствуешь, что начинаешь терять себя. Мы будем тренироваться. Осторожно. Медленно.

Он протянул мне тот самый маленький подарок в синей бумаге.

— Держи. Я купил это сегодня утром. Увидел в витрине и сразу подумал о тебе.

Я развернула бумагу. Внутри, на чёрном бархате, лежал браслет. Не броский, не девчачий. Изящное, строгое плетение из матового серебра, без камней и украшений, просто красивая, качественная вещь.

— Чтобы прикрыть это, — он кивнул на мою руку. — Если захочешь. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. Чтобы это было твоим секретом. Нашим секретом.

Я надела браслет. Он идеально сел на запястье, частично скрывая звезду, но не давя на неё. Это был не просто подарок. Это была защита. Понимание. Глубокое, тактичное принятие всей этой безумной ситуации. И ещё один, молчаливый шаг в нашем общем, пока ещё не названном вслух, союзе против тьмы.

— Спасибо, — прошептала я, и голос мой дрогнул от переполнявших чувств. — Правда. Спасибо, что ты есть.

Он улыбнулся, и его улыбка согрела меня лучше любого солнечного луча, отогнав прочь подкравшийся холод.

— Пустяки. Теперь давай позавтракаем, а то круассаны превратятся в камни. А потом… — он подмигнул мне, и в его глазах сверкнул озорной огонёк, — …может, попробуешь поднять что-нибудь посерьёзнее? Например, меня?

Я рассмеялась. И этот смех был самым лёгким, самым настоящим и живым, что вырывался из моей груди за последние несколько недель. Впервые с момента смерти отца я почувствовала, что у меня есть не только враги, опасности и непосильное бремя, но и союзник. Друг. И что, возможно, эта сила — не только проклятие, но и дар, который можно использовать во благо. Чтобы защитить тех, кто дорог.

Но позже, когда Егор ушёл, пообещав вернуться вечером, я снова осталась одна. Я подошла к окну, глядя на умытый ночным дождём город, на серые крыши и острые шпили. Я подняла руку в серебряном браслете и попыталась сконцентрироваться на далёкой рекламной вывеске через улицу, на яркой неоновой надписи. Ничего, конечно, не произошло. Сила имела свои пределы — пока что.