Бесплатный фрагмент - Кубок бессмертных

Пролог: Цена победы

Зона тишины «Омега», Полигон

Тишина здесь была иного качества. Не отсутствие звука, а его поглощение. Воздух, отфильтрованный до стерильной чистоты, не проводил даже шепота. Свет — холодный, белый, без теней — падал с потолка, не оставляя места тайне.

В центре круглой комнаты стоял он. Последний. Победитель. Его звали Арриго Валенти. Когда-то — теневое белье итальянской политики, человек, превращавший скандалы в законопроекты, а законопроекты — в личные состояния. Теперь он был просто человеком в простом сером комбинезоне, с тремором в руках и пустотой в глазах, куда более выразительной, чем любая ярость или триумф.

Перед ним на пьедестале сиял Кубок. Не чаша, не трофей. Геометрически безупречный многогранник из темного, почти черного стекла, внутри которого пульсировало мягкое золотое свечение. Кубок Бессмертных. Он не был большим. Его можно было охватить ладонями. Но в нем, как знал Арриго, заключался вес целой жизни. Не прибавленной, а… измененной.

— Поздравляю, — раздался голос. Не из динамиков. Он возник прямо в сознании, тихий и безгранично усталый. Голос Хозяина. — Вы — последний. Выбор за вами. Выпейте — и шагнете за пределы. Откажитесь — и мы вернем вас в ваш мир, с памятью и долгом.

«Долг» означал контрактную службу на Полигоне на 16 лет. Не рабство — должность. Администратора, наблюдателя, часть механизма. Арриго видел их — «вечных советников» из прошлых турниров. Они ходили по коридорам с пустыми глазами, исполняя волю Хозяина, живые памятники собственному поражению или… слишком дорогой победе.

— Что в нем? — хрипло спросил Арриго, не отрывая взгляда от пульсирующего света. Он уже не ждал честного ответа. Он хотел услышать ложь, в которую можно было бы поверить.

— Исполнение желания, — сказал голос. — В самом буквальном, физиологическом смысле. Ваше тело получит инструкцию. Инструкцию не стареть. И будет ей следовать. До тех пор, пока вы следуете правилам системы.

— Каким правилам?

— Тем, которые вы узнаете после первого глотка.

Арриго засмеялся. Коротко, сухо. Всё было рынком. Даже вечность. Только здесь нельзя было прочесть договор до совершения покупки.

— А другие? Кассильда? Меньшиков? — он выговорил имена двух своих последних противников. Той, которую он запер в симуляции удушья, и того, чью волю к борьбе сломал, показав фотографии его убитых детей, которых система достала с Земли за считанные часы.

— Их выбор был оценен, — голос оставался невозмутимым. — Они не дошли. Их данные обогатят Протокол. А их опыт… станет частью следующих испытаний.

Частью. Не памятью. Не уроком. Материалом. Арриго почувствовал тошноту. Он выиграл, пройдя через трупы, через предательства, через самое дно своей души. И теперь его награда — стать вечным слугой или вечным клиентом в системе, которая только что перемолола людей, равных ему.

Он вспомнил лицо Кассильды в последний миг — не ненависть, а жалость. Как будто она знала что-то, чего не знал он. Его рука дрогнула и потянулась к Кубку. Инстинкт был сильнее разума. Страх смерти, страх возвращения ни с чем, страх стать одним из этих пустых слуг — всё кричало «ВОЗЬМИ».

Его пальцы сомкнулись на холодной поверхности. Свечение внутри будто отозвалось, став теплее. Он поднес его к губам. И остановился.

Не из-за благородства. Из-за внезапного, леденящего озарения. Он смотрел на свое отражение в темном стекле. Усталое, покрытое синяками и царапинами лицо пятидесятилетнего мужчины. И видел за ним тень. Тень того, кем он станет через сто лет. Через двести. Вечным придворным в этом стальном аду. Вечным обладателем тайны, которую нельзя никому рассказать. Одиночество, растянутое в бесконечность.

«Они не дошли», — сказал голос про Кассильду и Меньшикова. Но что, если «не дойти» — и было настоящей победой? Что, если единственный способ выиграть игру, где приз — рабство, — это отказаться играть?

Но он был Арриго Валенти. Он никогда не отказывался от выигрыша. Даже ядовитого.

Он опрокинул Кубок.

Жидкости не было. Был свет. Золотой, плотный, как мед, поток света влился ему в рот, в горло, разлился по жилам. Он не чувствовал вкуса. Он чувствовал инструкцию. Четкую, неоспоримую, как команда, вшиваемую в каждую клетку. ПОВТОРЯЙ. НЕ ОТКЛОНЯЙСЯ. СУЩЕСТВУЙ.

А потом — вторую волну. Условия. Ограничения. Запреты. Цену вечного «завтра»…

Когда видение отпустило его, он стоял на коленях, давясь беззвучными рыданиями. Кубок лежал рядом, пустой и темный.

— Процесс запущен, — сказал голос Хозяина. Теперь он звучал не в голове, а отовсюду. — Добро пожаловать в Совет, Арриго. Ваша первая задача — встретить на Земле следующих претендентов. Напомнить им, ради чего они здесь. И… отобрать из них тех, кто достоин повторить ваш путь.

В дверях бесшумно появились две фигуры в сером — мужчина и женщина с пустыми глазами. Бывшие победители. Они ждали.

Арриго поднял голову. Слез уже не было. Дрожь ушла. В его взгляде теперь была та самая пустота, которую он видел у других. И новая, ужасающая ясность.

Он понял. Он не выиграл турнир. Он прошел кастинг на новую роль. Роль проводника в ад. Роль живого доказательства, что приз реален. И что за него стоит любая цена.

Он встал, поправил комбинезон и, не глядя на пустой Кубок, пошел к своим новым товарищам. Сейчас он улетит на Землю, но через четыре года он будет стоять в орбитальном зале и наблюдать за новыми тринадцатью наивными, жадными, могущественными дураками. И в его ледяном взгляде будет скрываться единственная, запретная мысль: «Сбегите. Пока не поздно. Или убейте меня. И всех нас. Сожгите это место дотла».

Но он этого не скажет. Потому что инструкция, теперь вшитая в его нейроны, не позволяла. Он был вечен. И он был в клетке.

А на пьедестале пустой Кубок медленно начал заполняться светом снова. Готовясь к следующему раунду. К следующей жертве. К следующей ошибке, которая будет называться победой.

Глава 1. Диагноз

«Бессмертие — это не дар. Это диагноз цивилизации, которая решила все свои предыдущие задачи».

— Из неопубликованных заметок Хозяина

Цивилизации можно назвать живыми существами. Они рождаются, растут, заболевают собственными идеями и умирают не от внешних ударов, а от внутреннего ожирения — избытка всего: информации, ресурсов, страхов, развлечений. Подъемы и упадки в учебниках всегда рисовали волнами: античность, Темные века, Ренессанс, индустриальная эпоха, информационная. На графиках экономистов — кривыми ВВП. Но чем дольше он смотрел на эти линии, тем отчетливее видел другое: не волны, а партии. Раунд за раундом.

Раунд — когда железные дороги связывают континент.

Раунд — когда нефть заменяет уголь.

Раунд — когда интернет переворачивает торговлю и общение.

На каждом раунде появляются новые игроки, чьи решения задают форму мира. И почти всегда эти игроки стареют слишком рано. Не успевают довести свои идеи до предела. Умирают — и мир с облегчением или горечью перестраивает их наследство. В этом была естественная защита вида от застоя: никто не мог держать штурвал слишком долго.

Технологии долгое время только подстраивали декорации. Они лечили болезни, о которых раньше и не мечтали, удлиняли среднюю жизнь, повышали комфорт. Но не трогали главное: факт, что однажды всё закончится. Человек мог жить чуть дольше, чуть лучше, но он всё равно жил одноразовую жизнь.

Пока главный дефицит был в хлебе, мире и базовой медицине, об этом можно было не думать. Кому до философии, когда болит зуб или падают бомбы? Но цивилизация, как ни странно, справилась с большинством грубых угроз. Голод перестал быть нормой, войны — повседневностью, медицина — роскошью для избранных. Города научились светиться без перерывов, сети — не засыпать, люди — не выключаться. Средняя продолжительность жизни пересекла тот рубеж, который в XX веке казался фантастикой, и записалась в статистику.

И именно тогда болезнь стала иной.

Сначала фокус сместился с выживания на качество жизни: комфорт, здоровье, психика. Потом — на длительность: профилактика, антивозрастная медицина, регенерация тканей, сложные протоколы продления. И, наконец, почти незаметно для массового сознания, из вопроса «как жить дольше» вырос вопрос «для кого мы вообще это делаем».

Как только продление жизни перестает быть мечтой футурологов и становится инженерной задачей, меняется сама формулировка. Уже недостаточно уметь добавлять годы. Нужно выбирать, кому и насколько. В мире с привычным разрывом между верхом и низом ответ почти автоматически становится элитарным: сначала тем, у кого есть капитал, власть, доступ к закрытым контурам.

Так возникает первая линия, ведущая к Кубку Бессмертных: от выживания — к продлению, от продления — к контролю над временем как ресурсом.

Но дело было не только в технологиях.

                                 * * *

Второй линией стала усталость от будущего.

Модернистский век жил простым нарративом: «завтра лучше, чем вчера». Наука, права, гуманизм, прогресс — всё служило одному мифу: мы collectively двигаемся к светлому. Даже если реальность отставала, стрелку компаса никто не трогал. Казалось, чем дальше — тем лучше.

Однако по мере ускорения исторического времени картинка треснула. Новые технологии рождались и устаревали быстрее, чем одно поколение успевало адаптироваться. Человек, доживший до ста лет, видел не одну смену мировых картинок — экономических, культурных, цифровых. Он успевал пожить в нескольких несовместимых вселенных: доцифровой, раннесетевой, тотально алгоритмической. И однажды в его голове возникала тихая, но разрушительная мысль: «я уже всё видел».

Новизна перестала быть чистой ценностью. Будущее стало напоминать повтор: те же конфликты под другими интерфейсами, те же страхи в другой обложке. В такой атмосфере «еще сто лет» перестает быть безусловным благом. Вечная жизнь теряет ореол чуда и становится специфической привилегией, интересной не всем, а тем, кто не устал от игры и боится не столько смерти, сколько потери влияния.

Это сужает круг желающих радикального продления. И именно из этого узкого слоя — тех, для кого мир остается полем стратегий, а не просто местом жизни, — вырастает пул игроков Кубка.

---

                                 * * *

Третья линия — асимметрия времени.

Для большинства людей время по-прежнему оставалось линейным ресурсом: родился, выучился, работал, вышел на пенсию, умер. Можно было чуть сдвигать сроки, но структура оставалась прежней.

У верхних слоев всё уже было иначе.

Их время было фрагментировано и управляемо: паузы, отступления, «саббатикалы», параллельные резиденции в разных часовых поясах, медицинские протоколы, которые отсрочивали слабость, убирали болезнь, стирали некоторые следы возраста. Они уже жили не одну жизнь, а серию жизней, складывающихся в длинную последовательность «вторых попыток».

Так возникло разделение на:

— тех, кто живет одноразовой жизнью,

— и тех, кто живет серийной — с возможностью перезапусков.

Когда в эту картину добавилась реальная возможность радикального продления — пусть даже в ограниченной, экспериментальной форме, — почти не было сомнений, куда она потечет. К тем, кто уже привык управлять временем — своим и чужим.

Хозяин стал предельным выражением этой логики: не просто тем, кто удлинил собственную линию, но тем, кто держит в руках переключатель «продлить/обрубить» для других узлов системы.

                                 * * *

Четвертая линия — от рынка к культу.

Цивилизация по привычке всё монетизировала.

Здоровье — в медицину, медицину — в рынок услуг.

Внимание — в медиа, медиа — в рынок рекламы.

Данные — в алгоритмы, алгоритмы — в рынок предсказаний.

Продление жизни не стало исключением. Первые десятилетия это выглядело как обычный элитный рынок: дорогие клиники долголетия, закрытые протоколы подпольного биохакинга, инвестиционные фонды, торгующие обещаниями еще десяти-двадцати лет для тех, кто может себе это позволить.

Но у технологии радикального продления было качество, которое плохо укладывалось в чистую рыночную логику. Ее трудно дробить. Трудно продавать по подписке. Трудно сделать повседневным сервисом. Она радикально меняет баланс сил, а значит — воспринимается как сакральный ресурс.

Там, где рынок не справляется, включается другой механизм — культ.

На каком-то этапе продление жизни перестало быть просто услугой и стало символом. С ним начали обращаться не как с товаром, а как с реликвией. Идея, что «кто-то где-то действительно живет гораздо дольше остальных», начала работать как современный миф.

Кубок Бессмертных родился на этом пересечении рынка и религии.

У него был:

• невидимый «бог» — фигура Хозяина;

• ритуал — Турнир;

• избранные — участники, получающие шанс на «вечную благодать»;

• догматика — Контракт, Протокол, уровни допуска;

• и собственная апокрифическая литература: истории о победителях, о тех, кто «вернулся другим», о тех, кто исчез навсегда.

Цивилизация, уставшая от старых религий и не удовлетворенная сухой логикой рынков, почти закономерно породила такой гибрид.

                                 * * *

Пятая линия — моральный вакуум.

Чем сложнее становился мир, тем труднее было ответить на простые вопросы:

— кто виноват, когда рушится климат?

— кто ответственен за исчезновение профессий?

— кто отвечает за структурное неравенство?

Ответ размазывался: корпорации, правительства, «система». Вина становилась анонимной, ответственность — абстрактной. Люди бросались от одного виновника к другому, но не находили конкретного лица, на которого можно было бы направить обвинение.

На этом фоне фигура вроде Хозяина становилась опасно привлекательной — прежде всего для него самого. Он мог сказать: «хорошо, если ответственность размазана, я ее соберу». Не за всё сразу, но за одну критическую область: за то, кто будет жить дольше, чем положено биологией.

В его логике всё просто:

• вместо слепых процессов — конкретное решение: этот человек получит еще столетие, этот — нет;

• вместо размазанной вины — персональный центр воли, который можно любить, ненавидеть, идеализировать, проклинать, но который, по крайней мере, существует как точка.

Такое решение чудовищно — один человек присваивает себе право переписывать временные границы других. Но для цивилизации, привыкшей к анонимным катастрофам и безответственным решениям, оно выглядит почти утешительно: по крайней мере, кто-то конкретный отвечает.

                                 * * *

Шестая линия — приватизация отбора.

Миллионы лет эволюция решала по-своему: выжил — пригодился, не выжил — нет. Цивилизация пыталась смягчить этот механизм: социальная защита, медицина, мораль, права. Она спасала слабых, защищала уязвимых, старалась уменьшить роль случайности.

Но наверху иерархии — там, где решались судьбы миллионов, — отбор не исчез, а лишь сменил форму. Войны элит, экономические кризисы, политические перевороты — всё это разные варианты вопроса «кто будет наверху и как долго».

Кубок Бессмертных стал новой формой отбора.

Не через случайные пули и инфаркты, а через сконструированную систему испытаний.

Не по принципу «кто пережил эпидемию», а по принципу «кто прошел сценарии, написанные конкретным человеком».

Для такой системы цивилизации нужно было дозреть:

• технологически — чтобы построить Полигон, управляемый до мелочей;

• информационно — чтобы скрыть его от массового взгляда и при этом удерживать в поле мифов;

• юридически — чтобы вытащить участников за пределы обычных законов.

Когда все эти условия сложились, естественный отбор элит окончательно стал кастомным — настроенным одним сценаристом.

                                 * * *

Седьмая, последняя линия — психологическая.

Массовая культура долго жила двумя крайностями:

• «все смертны» — трагично, но справедливо;

• «все бессмертны» — утопия или кошмар.

Реальный мир верхушек жил в промежуточной серой зоне: «некоторые живут чуть дольше, чуть лучше, чуть безопаснее».

На этой зоне родилась особая психология тех, кто оказался слишком наверху:

• им мало «чуть дольше». Им нужно «намного дольше»;

• они не готовы делить это «намного» со всеми;

• они не верят ни государствам, ни толпе богачей, ни безличным алгоритмам: «эти раздадут не тем».

Отсюда вырастает мысль: «если уж кто-то будет решать, кому жить дольше, лучше, чтобы это был тот, кто уже доказал свою эффективность и способность выживать». Для Хозяина это становится самооправданием: он собственным двухсотлетним существованием доказывает себе, что имеет право судить остальных.

Кубок Бессмертных — его зеркало.

Он одновременно удовлетворяет спрос сильных на вечность и сохраняет контроль над тем, кому она достанется…

Если сложить все линии — технологическую, экономическую, культурную, моральную, психологическую, — идея закрытого турнира за доступ к вечной жизни перестает выглядеть фантастической. Это не «злодейский план отдельного гения-маньяка». Это почти неизбежный побочный продукт цивилизации, которая устала умирать по очереди и позволила одному человеку решать, кто будет нарушать этот порядок.

Хозяин просто оказался первым, кто поставил диагноз и набрался смелости назначить лечение. Жестокое, радикальное, личное. Кубок Бессмертных — не только его прихоть. Это зеркало цивилизации, которая устала умирать по очереди и позволила одному человеку решать, кто будет нарушать этот порядок.

И вот теперь, в тишине своего Ядра, он наблюдал за тринадцатью новыми переменными, которые должны были войти в его уравнение. На одном экране — Антуан Делакур, сжимающий в потной ладони никчемный боб. На другом — шаттл «Феникс-13», несущий на борту остальных: наследника Вандербилта, ищущего правду; королеву Кросс, верящую только в вероятности; выскочку Сальваторе, ненавидящего сами правила игры.

Хозяин провел пальцем по воздуху, и графики сменились реальным изображением. Люди в дорогих костюмах, пьющие вино, которое было скопировано с их самых сокровенных воспоминаний. Они еще думали, что летят на игру. Они не понимали, что уже внутри нее. Что их страхи, их жажда, сама их усталость от мира — и есть тот фундамент, на котором стоит Полигон.

Система была готова. Диагноз — подтвержден. Лечение — начиналось.

Очередной Кубок Бессмертных ждал своих новых испытуемых, которые еще верили, что прилетели за призом, а не за собственным диагнозом.

Глава 2. Первые семена

Четыре года спустя

Он помнил вкус вина, разлитого в день, когда умерла его империя. Не метафорически — буквально. «Шато Латур» 1982 года. Вкус спелой смородины, кожи, дыма и глубокой, непоправимой грусти. Тот же самый вкус сейчас стоял у него на языке, хотя прошло тридцать лет, а тело, которое помнило его, давно истлело в фамильном склепе где-то под Парижем.

Антуан Делакур, некогда «железный граф» европейской микроэлектроники, сидел в тени искусственной пальмы на террасе, вглядываясь в лицо женщины напротив. Елена Сорвина. В прошлой жизни — королева российских недр, чьи газовые месторождения согревали половину Европы. Теперь же ее лицо, сохранившее холодную, скульптурную красоту, было лишь хорошо сделанной маской. Маской, под которой, как он подозревал, бились те же самые вопросы: «Как?» и «Зачем?».

— Он снова задерживает ужин, — сказала Елена, небрежно вращая бокал. В нем плескалась та самая смородина-кожа-дым. — Театральный жест. Напоминание, кто здесь хозяин.

— Хозяин, — Антуан хмыкнул. — Забавное слово для того, кто запер себя в этой… золотой банке. Двести лет он строил эту ловушку. Для себя? Для нас?

Он жестом очертил пространство вокруг. Они находились не в комнате и не в саду. Они сидели в гигантской, прозрачной сфере, парящей в пустоте между кольцами искусственного мира, который ее создатель называл Полигоном. За стеклом медленно проплывали сияющие структуры колец, а дальше — бескрайняя, беззвездная тьма. Ни Земли, ни Луны. Только пустота и эта идеальная, безумная машина.

— Для меня это не ловушка, — голос раздался не слева и не справа, а из самого воздуха, составной, идеально модулированный. — Это сад. А вы… вы редкие семена. Мне интересно, что вырастет.

Антуан не вздрогнул. Он привык, что Хозяин слушает. Всегда.

— Из семян обычно вырастают сорняки или плоды, — сказал он в пустоту. — А что вырастет из нас, по-вашему?

На столе между ними из ничего материализовалась голограмма. Не схема, не текст. Игральная карта. Туз пик. А затем она медленно перевернулась, и на обратной стороне вспыхнул символ — стилизованные песочные часы, обвитые змеей, кусающей собственный хвост.

— Вырастет выбор, — сказал голос. — Каждый из вас когда-то стоял на вершине и решил, что этого мало. Денег было мало. Власти было мало. Даже самой жизни стало мало. Вы пришли сюда не за тем, что имели. Вы пришли за тем, чего у вас не было. За правом сказать «еще». И я дам вам шанс это право заслужить. Но помните…

Голограмма карты рассыпалась на миллиард пылинок, которые сложились в новые слова, горевшие перед ними кроваво-красным:

«ВЕЧНОСТЬ ЛЮБИТ ТЕРПЕНИЕ, НО ПЛАЧЕТ ПО ГЛУПЦАМ».

Слова погасли. На столе возникли две простые, матовые коробочки. В одной лежал ключ — старомодный, железный, от какой-то давно снесенной двери. В другой — засохший, сморщенный боб.

— Первое решение, — сказал голос. — Возьмите один предмет. Тот, который считаете нужным. У вас есть время до прибытия других гостей.

Елена и Антуан переглянулись. В глазах бывшего графа мелькнуло было привычное презрение к дешевым психологическим тестам. Но потом он взглянул на ключ. На боб. И понял, что это не тест. Это первая ловушка. Или первый подарок.

Он протянул руку. Его пальцы замерли в сантиметре от холодного металла ключа.

Куда он ведет? К какой двери? И что вырастет из боба в этом мире без солнца?

Где-то в глубине Полигона мягко щелкнул шлюз. Прибывали новые «семена». Наследники состояний, которые могли купить страны. Создатели технологий, менявших сознание. Люди, для которых слово «всё» давно потеряло смысл.

Игра, которой не было в правилах ни одной вселенной, уже началась. И первый ход нужно было сделать сейчас. Взять ключ к неизвестной двери. Или посадить в черную почву космоса тощее семя глупой, детской надежды.

Антуан Делакур сделал свой выбор.

И где-то в Центральном ядре, человек, проживший двести лет, улыбнулся, глядя на первые данные. Всё шло по плану. Великий отбор начинался. Кубок Бессмертных ждал своего первого глотка за новое столетие.

Глава 3. Точка отсчета

Орбитальный зал ожидания напоминал дорогой частный клуб, случайно прикрученный к космическому терминалу. Никаких табло вылетов, никаких очередей. Только бар из черного камня, кресла, утопающие в коже, и панорамное стекло, за которым висел в вакууме серебристый шаттл с эмблемой в виде многогранника.

— Он даже корабли маскирует под геометрию паранойи, — сказал высокий мужчина в идеальном темно-синем костюме. — Тринадцать граней. Тринадцать колец. Все, как в его проклятом Полигоне.

— Лукас, ты всегда считал, — лениво отозвался блондин у бара. — Но это не паранойя. Это бренд.

Лукас Вандербилт — наследник банковской империи, человек, чье имя само было синонимом старых денег, — повернулся к нему.

— Бренд — это когда на твоем имени выпускают кредитные карты, — холодно произнес он. — А когда один псих держит в руках технологию вечной жизни и продает ее по одной штуке за турнир — это монополия.

— Точнее, религия, — вмешалась женщина в серебристом брючном костюме. Она сидела, закинув ногу на ногу, и перелистывала что-то в воздухе — голографические графики расходились веером вокруг ее ладони. — А религия всегда выгоднее, чем бизнес. Ты же знаешь, Лукас.

Ее звали Эванджелин Кросс. Трижды уходила из публичного поля, трижды возвращалась еще богаче. Медиа называли ее «королевой исчезающих активов»: всё, к чему она прикасалась, растворялось в холдингах, трастах, фондах, а через пару лет всплывало под новым брендом, удвоенное в цене.

— Религия хотя бы обещает рай всем, — буркнул из угла массивный мужчина в черной водолазке. — А этот… как он сам себя называет? Хозяин? — выдает бессмертие по штуке, как премию «Сотруднику месяца».

Марко Сальваторе, «мясник рынков». Человек, который собрал свое состояние на том, что разрушал чужие компании быстрее, чем они успевали нанимать пиарщиков. Он говорил громко, с акцентом, будто всё еще не привык к тому, что теперь общается не в уличных барах Неаполя, а в залах для сделок высшей лиги.

У барной стойки стоял еще один — худощавый, с темной кожей, в простом черном пиджаке без эмблем и украшений. Его можно было бы принять за личного ассистента кого-то из присутствующих, если бы не взгляд — спокойный, слишком внимательный.

— Ему не нужно, чтобы все получили доступ, — сказал он. — Ему нужна очередь. Давид Ли, — добавил он, как будто знакомился впервые, хотя каждый знал, кто он такой. — Longevity Capital, если вам так проще.

Эванджелин усмехнулась.

— Человеку, который скупает биотех стартапы, проще всех. Ты же живешь на обещаниях вечной жизни, Давид. Для тебя он конкурент или божество?

— Для меня он — proof of concept, — спокойно ответил Ли. — До него бессмертие было мифом. С ним — оно стало закрытой опцией.

— Опцией, которую он удерживает, — вмешался Лукас. — И делает вид, что играет в благородный отбор. Кубок Бессмертных… красивое название для того, что по сути является аукционом.

— Непубличным аукционом, — уточнил Давид. — С очень странной валютой.

— Нашими жизнями, — Марко хлопнул ладонью по подлокотнику. — Да, странная валюта.

Он поднялся и подошел к стеклу. Шаттл висел в вакууме, как игрушка, подвешенная за невидимую нить. На борту светилась эмблема Полигона: концентрические кольца, уходящие в глубину.

— Знаете, что меня в нем больше всего бесит? — спросил Марко, не оборачиваясь. — Даже не то, что он живет уже больше двухсот лет и не делится. Я бы тоже не делился. Меня бесит, что он притворяется судьей.

— Он и есть судья, — заметила Эванджелин. — У кого технология, у того и суд. Если у тебя пушка — ты генерал. Если вечная жизнь — ты бог.

Лукас нахмурился.

— Бог хотя бы объясняет правила, — сказал он. — Этот человек построил Полигон, вытащил нас за пределы законов, заставил подписать контракты, которые не видел ни один суд, и теперь смотрит, как мы деремся за его приз. И даже не утруждает себя тем, чтобы сказать, на что именно он смотрит.

— На всё, — отозвался Давид. — На сделки, на альянсы, на предательства, на то, как ты пьешь воду после проигранного раунда. Протокол Вечности — это не только про то, сколько ты готов убить ради вечной жизни. Это еще и про то, что ты будешь делать с ней, если выиграешь. Кстати, шансы не так уж и малы, один к тринадцати.

В воздухе повисла пауза. Они все думали об одном и том же, но вслух это никто еще не говорил.

— Я знаю троих, кто был на прошлом турнире, — тихо сказала Эванджелин. — И ни одного, кто вернулся со… следами вмешательства.

— Следами чего? — фыркнул Марко. — Новых органов? Дополнительной нервной системы? Лишних тридцати лет в паспорте?

— Следами страха, — ответила она. — Настоящего страха. Когда человек понимает, что теперь не может умереть, даже если захочет.

Лукас поставил бокал на стойку.

— Слухи, — оборвал он. — Никто не видел ни одного официально бессмертного. Ни одного медицинского заключения, ни одного судебного прецедента. Только истории «друга друга», который «видел кое-что на Равелло».

— А ты что хочешь? — Давид чуть наклонил голову. — Пресс-релиз? «Уважаемые инвесторы, вчера мы официально выдали еще один пакет Вечности акционеру N…» Ты же первый обрушишь их бумаги.

— Я хочу правила, — отрезал Лукас. — Любая игра без четких правил — не игра, а издевка.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила Эванджелин. — Ты мог остаться в своем небоскребе и доживать свои честные девяносто.

Он встретился с ней взглядом.

— Потому что единственный способ заставить монополиста разделить рынок — войти внутрь и взорвать его систему изнутри, — сказал он. — Если он действительно держит технологию вечной жизни, она рано или поздно уйдет от него. Вопрос — кому.

Марко усмехнулся.

— Слышишь, Давид? Это говорит человек, чья семья три поколения держала в кулаке международную ликвидность.

---

— Поэтому он и понимает, как это работает, — ответил Ли.

В этот момент в зале вспыхнула мягкая подсветка. Из потолка опустился прозрачный экран, на котором появился знак Полигона. Голос, собранный из нескольких тембров, заполнил пространство.

— Уважаемые претенденты, — сказал голос. — До вылета на Полигон остается двадцать минут. Просим вас закончить все внешние коммуникации. С этого момента любые внешние линии будут переведены в режим прослушивания и записи в рамках Протокола наблюдения.

— Наши разговоры тоже идут ему в копилку, — тихо заметила Эванджелин.

— Пусть записывает, — бросил Марко в потолок. — Эй, Хозяин! Слышишь? Ты — жадный старый ублюдок, который украл у мира право выбирать, когда ему умирать!

Голос в колонках никак не отреагировал. Экран погас.

— Очень разумно и дальновидно, Марко, — ехидно сказала Эванджелин. — Ты только что оскорбил человека, который, возможно, уже решил, будешь ли ты жить еще сто лет.

— Если он такой обидчивый — тем более не должен жить вечно, — пожал плечами Марко.

— Не заблуждайся, — тихо сказал Давид. — Он не «украл» у мира бессмертие. Он просто первый доказал, что это возможно. И сделал то, что сделал бы любой из нас: монетизировал.

— Я бы продал, — сказал Лукас. — Лицензировал, запустил фонд, распределил доступ через рынок. Пускай был бы ценник в триллион за пакет, но это было бы честнее.

---

— Нет, — покачал головой Давид. — Ты бы создал очередную пирамиду. Верхние квартиры получили бы еще сто лет, нижние — иллюзии. Он пошел другим путем. Он делает из вечной жизни приз, а не товар.

— Приз, который он раздает, как король — конфеты детям, — зло бросил Лукас. — И кстати, приз, который никто не спешит получать. Что-то я не вижу здесь длинных очередей.

— Приз, который мы все всё равно пришли получать, — напомнила Эванджелин.

Они замолчали. Каждый — с бокалом в руке, взглядом в сторону, но внутри — с одинаково четкой картинкой: Полигон, кольца, арены, контракт. И в самом центре — тот, кто уже однажды сказал «да» и теперь решает, кому это «да» позволить.

— Как думаете, — ровным тоном спросил Давид, — он когда-нибудь собирался делиться технологией с миром?

— Нет, — не раздумывая, ответил Лукас.

— Нет, — хмыкнул Марко.

Эванджелин задумалась на секунду.

— Когда-то — возможно, да, — сказала она. — Но потом он увидел, как мир обращается с любыми технологиями. И решил, что лучше уж он будет единственным богом, чем толпа полубогов, которые все уничтожат.

— Значит, наша задача проста, — подвел итог Лукас. — Или забрать у него этот кубок, или разбить его так, чтобы никто больше не смог держать вечность в одной руке.

— Смотри, чтобы в осколках не утонул весь мир, — тихо заметил Давид.

Где-то за стеной загудели двигатели — шаттл начинал подготовку к стыковке с внешним рукавом. Свет в зале чуть дрогнул. На внутренней стороне стекла вспыхнули идентификаторы: имена, статусы, уровни допуска.

LUCAS VANDERBILT — ACCESS LEVEL: PRIME.

EVANGELINE CROSS — ACCESS LEVEL: PRIME.

MARCO SALVATORE — ACCESS LEVEL: PRIME.

DAVID LEE — ACCESS LEVEL: PRIME.

— PRIME, — усмехнулся Марко. — Звучит как меню в стейк-хаусе.

— Зато не NOVUS, — заметила Эванджелин. — Новичкам будет больнее.

— Новички верят правилам, — кивнул Давид. — Мы — нет.

Они допили свои бокалы. В дверях бесшумно появились двое в одинаковых темных костюмах без опознавательных знаков.

— Господа, — сказал один из них, с безупречно вежливой улыбкой. — Кубок Бессмертных ждет вас на борту. Просим проследовать к посадке.

Лукас бросил последний взгляд на шаттл за стеклом.

— Если он слушает, — сказал он тихо, — пусть знает: мы не его гладиаторы. Мы его конкуренты.

— Он это знает, — ответил Давид. — Поэтому и позвал.

Они поднялись и направились к выходу. Богатые люди, которые привыкли покупать всё, теперь шли туда, где единственной валютой была их собственная жизнь. И где человек, живущий, по слухам, уже два столетия, собирался решить, кому из них позволить сделать следующий шаг за предел.

Орбитальный зал опустел. Только эмблема Полигона на стекле всё еще мерцала тусклым светом, напоминая, что где-то дальше, за толщей вакуума и кольцами стен, их уже ждала игра, в которой даже правила — роскошь.

Глава 4. Правила
без правил

Шаттл оказался ультратихим. Ни гула двигателей, ни вибрации — только мягкое давление ускорения, вжимающее в кресла. Из динамиков лился тот же составной голос, что и в зале ожидания, но теперь он звучал как-то ближе, почти внутри черепа.

«Добро пожаловать на транспортный модуль „Феникс-13“, — вещал голос. — Время в пути до Полигона — два часа семнадцать минут. Вам доступны напитки, легкий перекус и панорамный обзор. Просим воздержаться от физической активности во время перегрузок».

Лукас смотрел в иллюминатор. Земля медленно уплывала вниз, превращаясь в голубовато-белую мраморную гравюру. Он не видел ее так лет пятнадцать — последний раз летал на орбиту с отцом, который тогда уже знал, что умирает, и хотел показать сыну планету «с точки зрения Бога». Помнил, как отец сказал тогда: «Сверху все границы нарисованы людьми. Как только мы это забываем — начинаются войны».

«А снизу границы рисуют те, кто боится, что у них отнимут время», — подумал Лукас сейчас.

Рядом Эванджелин изучала меню на голографической панели. Вина были исключительно редких годов и регионов, закуски — молекулярной кухни от звездных шефов, исчезнувших из публичного поля лет двадцать назад.

— Знаете, что здесь общего у всех позиций? — она провела пальцем по списку. — Их невозможно купить. Даже за деньги. Я пробовала.

— Всё можно купить, — усмехнулся Марко, но без обычной бравады. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в потолок.

— Нет, — покачала головой Эванджелин. — Вот это вино — «Кровь Феникса» — делают из винограда, который выращивают только на астероиде Церера-7. Там микрогравитация, особый спектр света и почва, завезенная с Земли еще в первой колонизационной волне. Всего триста бутылок в год. Все расписаны на сто лет вперед. И ни одна не всплывала на аукционах.

— Значит, у нашего хозяина есть доступ к закрытым ресурсным потокам, — заключил Давид. — Это логично. Чтобы удерживать монополию на время, нужно контролировать и пространство.

— Или он просто старый друг тех, кто контролирует, — бросил Марко.

Лукас отвернулся от иллюминатора.

— Вы прочитали контракт? Настоящий, не ту краткую выжимку, что нам прислали?

Эванджелин усмехнулась.

— Ты шутишь? Триста семьдесят страниц мелким шрифтом на архаичном юридическом английском с вкраплениями латыни. Я наняла пятерых лучших корпоративных юристов — они разбирали его две недели. Итог?

Она сделала паузу, глядя на него.

— Итог: они рекомендовали не подписывать. Но не смогли указать ни на одну конкретную ловушку. Там не было стандартных клише вроде «компания не несет ответственности». Было что-то хуже.

— Что? — не выдержал Марко.

— Полное стирание понятия ответственности как таковой, — ответил Давид за нее. — Я тоже читал. Контракт построен не на ограничении ответственности Хозяина, а на переопределении реальности внутри Полигона. Фактически, подписывая, ты соглашаешься, что на время турнира твое существование регулируется не законами государств, а «Протоколом Вечности» — внутренним сводом правил, который может меняться без предупреждения.

— И как это юридически возможно? — спросил Лукас.

— Очень просто, — сказал Давид. — Полигон физически расположен в нейтральном космическом пространстве, на искусственном объекте, не зарегистрированном ни под одной юрисдикцией. Ты попадаешь туда добровольно. Контракт — это не договор оказания услуг. Это акт вступления в закрытое сообщество с собственным уставом. Ты не клиент. Ты — претендент.

— А если умереть? — прямо спросил Марко.

Давид медленно перевел на него взгляд.

— Пункт 14.3: «Любые физические, психологические или иные изменения, происходящие с Претендентом в ходе Прохождения, считаются неотъемлемой частью процесса отбора и не могут быть основанием для претензий». Дальше идет уточнение: «Смерть, если таковая случится, рассматривается как естественный результат несоответствия требованиям Вечности.

В салоне повисла тяжелая тишина. Только едва слышный гул систем жизнеобеспечения напоминал, что они всё еще в движении.

— Это убийство под видом естественного отбора, — тихо сказал Лукас.

— Нет, — поправила Эванджелин. — Это перекладывание ответственности. Он не убивает. Он создает условия, в которых ты можешь убить себя — или кого-то другого. И это, внимание, легально. Потому что ты сам подписал, что согласен на правила игры, где смерть — один из возможных исходов.

— И мы все это подписали, — констатировал Марко.

— Мы все это подписали, — кивнул Давид.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, будто вспоминая что-то.

— Знаете, что самое интересное в этом контракте? — сказал он, не открывая глаз. — В нем нет определения победы. Есть условия участия, процедуры, ограничения, описание формата испытаний в общих чертах. Но нигде не сказано: «Победителем считается тот, кто сделает Х». Победа определяется субъективно. Хозяином.

— Значит, он может просто выбрать того, кто ему понравится, — сказал Марко.

— Не просто «понравится», — открыл глаза Давид. — Он будет выбирать по критериям, которые известны только ему. И которые, возможно, меняются от турнира к турниру.

Эванджелин тихо рассмеялась.

— Боже, мы идиоты. Мы прилетели играть в игру, правил которой не знаем, с судьей, который может менять их по ходу дела, за приз, которого, возможно, вообще не существует в том виде, в каком мы его представляем.

— Он существует, — уверенно сказал Лукас. — Иначе бы нас здесь не было. Слишком много совпадений, слухов, намеков. Слишком много людей, которые исчезали на несколько лет, а потом возвращались… другими.

— Другими как? — спросил Марко.

Лукас помолчал, собираясь с мыслями.

— Мой дед участвовал в одном из первых турниров. Вернулся через три года. Говорил, что не прошел дальше второго круга. Но с тех пор он… перестал стареть. Не в смысле «хорошо выглядел». В смысле — время на него не действовало. Он умер в девяносто семь — попал в аварию на гиперлупе. Но на вскрытии… биологический возраст тканей был около сорока.

Салон снова замолчал. Теперь все смотрели на Лукаса.

— Почему ты раньше не сказал? — спросила Эванджелин.

— Потому что это семейная тайна. И потому что после этого дед стал другим человеком. Не жестоким, нет. Просто… отстраненным. Как будто видел что-то, что навсегда отделило его от остальных. Он основал наш семейный фонд долголетия — ты же знаешь, Эва. Но сам никогда не пользовался его разработками. Говорил: «То, что дает годы, отнимает нечто более важное».

— И что же? — не выдержал Марко.

— Не знаю, — честно сказал Лукас. — Он так и не объяснил. Умер, унеся ответ с собой.

Давид внимательно смотрел на Лукаса.

— Ты здесь не ради себя, — сказал он вдруг. — Ты здесь, чтобы понять, что случилось с твоим дедом. И, возможно, отомстить.

Лукас не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов.

Внезапно свет в салоне приглушился. Панорамные экраны, заменявшие иллюминаторы, вспыхнули белым.

— Приближаемся к Полигону, — зазвучал голос. — Просим занять кресла для фиксации. Начало гравитационной адаптации.

Давление снова вдавило их в сиденья. На экранах поплыли странные узоры — сначала абстрактные, потом всё более четкие. И, наконец, они увидели его.

Полигон.

Сначала он выглядел как скопление сияющих колец, висящих в черном пространстве. Потом детали проступили. Тринадцать концентрических колец, каждое шириной, наверное, в километр. Они медленно вращались вокруг центрального ядра — матовой сферы, испещренной огнями и шлюзами. Кольца были соединены между собой прозрачными трубчатыми переходами, по которым мелькали огоньки транспорта. Вся конструкция сияла холодным бело-синим светом, как гигантская машина, созданная для чего-то нечеловеческого.

— Боже… — прошептала Эванджелин. — Это же…

— Цена, — закончил за нее Давид. — Стоимость постройки такого объекта превышает ВВП средней развитой планеты. И это только то, что видно снаружи.

Шаттл начал маневр, приближаясь к одному из шлюзов на внешнем кольце. Кольца вращались с разной скоростью, создавая внутри искусственную гравитацию. Это была не просто станция. Это был целый мир, вывернутый наружу.

— Господа, — снова заговорил голос. — Через пять минут стыковка с Приемным кольцом. По прибытии вас встретят координаторы. Помните: с этого момента вы находитесь под постоянным наблюдением в рамках Протокола наблюдения. Любые попытки несанкционированного общения с внешним миром, обмена информацией между участниками вне разрешенных зон или нарушения установленных маршрутов будут считаться основанием для дисквалификации.

— Дисквалификации? — фыркнул Марко. — Это что, спортивные соревнования?

— Нет, — тихо сказал Лукас, не отрывая взгляда от приближающихся колец. — Это что-то гораздо хуже.

Шаттл мягко пристыковался. Слышно было, как щелкнули магнитные замки, зашипели уравнители давления. Дверь в салон бесшумно отъехала в сторону.

За ней стоял человек в темно-сером костюме без опознавательных знаков. Молодое лицо, идеальная улыбка, глаза без выражения.

— Добро пожаловать на Полигон, — сказал он. — Пожалуйста, проследуйте за мной. Ваши личные вещи уже доставлены в ваши апартаменты.

Они вышли в длинный белый коридор, стерильный, как операционная. Пол поглощал шаги. Стены излучали мягкий рассеянный свет. Ни окон, ни украшений — только периодические панели с тем самым знаком: тринадцать колец.

— Как вас зовут? — спросила Эванджелин у проводника.

— Вы можете называть меня Координатор Семь, — ответил он, не замедляя шага. — Все ваши вопросы, просьбы и заявки будут обрабатываться через меня или моих коллег.

— А где Хозяин? — спросил Лукас.

— Хозяин наблюдает, — улыбнулся Координатор Семь. — Он всегда наблюдает. Но вы встретитесь с ним лично только в том случае, если дойдете до финала. Или если совершите что-то… исключительное.

— Исключительное в хорошем смысле? — уточнил Марко.

— В уникальном, — поправил координатор. — Хорошее и плохое — понятия относительные. На Полигоне ценятся только решения, выходящие за рамки ожидаемого.

Они подошли к лифту. Двери раздвинулись, открывая кабину без кнопок.

— Ваши апартаменты находятся на внутренней стороне Кольца Три, — пояснил координатор, входя первым. — Там же расположены зоны отдыха, тренировочные комплексы и первичные информационные терминалы. Первое испытание начнется через сорок восемь часов. До этого времени вы можете свободно перемещаться по разрешенным секторам и общаться с другими участниками.

— Сколько нас всего? — спросил Давид.

— Четыре команды по три человека в каждой плюс один игрок — ответил координатор. — Тринадцать претендентов. Все, как и вы, прошли предварительный отбор и подписали Контракт.

Лифт поехал — плавно, почти без ощущения движения.

— Команды? — переспросила Эванджелин. — Мы что, будем работать в группах?

— Протокол предусматривает как индивидуальные, так и командные этапы, — кивнул координатор. — Составы команд определяются случайным образом перед каждым испытанием. Это позволяет оценить вашу способность адаптироваться к разным социальным динамикам.

— А если команда проиграет? — спросил Марко.

— Тогда все ее участники дисквалифицируются, — просто сказал координатор. — Но не обязательно одновременно. Некоторые могут получить… индивидуальный шанс.

Лифт остановился. Двери открылись.

Они вышли в просторный атриум под куполом. Сквозь прозрачный потолок было видно, как медленно вращается внутренняя поверхность кольца — с парками, аллеями, даже небольшими водоемами. Искусственный свет имитировал земной день — где-то вдалеке даже виднелось подобие солнца, медленно плывущее по «небу».

— Иллюзия нормальности, — заметил Давид. — Чтобы мы не забыли, зачем вообще хотим жить.

Координатор Семь провел их к ряду дверей вдоль стены.

— Ваши апартаменты. Внутри вы найдете всё необходимое. Также там есть планшет с подробной картой разрешенных зон, расписанием и… первым заданием.

— Задание уже? — нахмурился Лукас.

— Не испытание, — успокоил его координатор. — Скорее, знакомство с системой. Вам нужно будет изучить информацию о прошлых турнирах — то, что нам разрешено показывать. И принять первое решение.

— Какое? — спросила Эванджелин.

Координатор улыбнулся.

— Решение о том, стоит ли продолжать. У вас есть сорок восемь часов, чтобы отказаться. После начала первого испытания такой возможности уже не будет.

Он кивнул и отошел, растворившись в одном из боковых коридоров.

Они остались одни в тихом атриуме, под искусственным небом искусственного мира.

— Ну что, — сказал Марко, глядя на закрытые двери. — По отдельным камерам?

— Кажется, так, — сказал Давид. — Удачи. И… подумайте хорошо, прежде чем принимать решение.

Они разошлись по своим номерам.

                                 * * *

Апартаменты Лукаса оказались просторными, даже роскошными. Большая гостиная с панорамным окном, выходящим на «парк», спальня, ванная, даже небольшой кабинет. Всё было выдержано в спокойных бежево-серых тонах. Ничего лишнего.

На столе в гостиной лежал тонкий планшет. Лукас включил его.

На экране всплыла карта Полигона — тринадцать колец, каждый со своей маркировкой. Большинство зон были закрыты красным. Только Кольцо Три и часть Четвертого были подсвечены зеленым — разрешенные для посещения.

Второй вкладкой было «Задание 0: Знакомство с Историей».

Лукас коснулся иконки.

На экране появилась подборка видеозаписей, документов, отчетов. Неполных, отредактированных, но всё же…

Первое видео — турнир двадцатилетней давности. Кадры с камер наблюдения: группа людей в простой комнате, перед ними — два пульта. На одном — кнопка «+1 год себе». На другом — «+5 лет тому, кто справа». Таймер. Люди метались, смотрели друг на друга, некоторые тянулись к кнопке «себе», другие колебались.

Лукас узнал одного — нефтяного магната, пропавшего без вести лет пятнадцать назад. Тот выбрал «+5 лет соседу». Через секунду после нажатия его самого ударило током — не смертельно, но достаточно, чтобы сбить с ног. Голос за кадром констатировал: «Жертва чужим временем без риска для себя — признак стратегического мышления. Но жертва без понимания цены — глупость».

Второй документ — медицинское заключение по итогам того же турнира. Имена заретушированы, но цифры остались. Биологический возраст победителя на момент выхода: 44 года. Хронологический: 71. Разница: 27 лет. Примечание: «Стабильность метаболизма сохраняется в течение пяти лет наблюдения. Предел пока не установлен».

Третья запись — интервью с женщиной, лицо которой было скрыто голограммой. Голос изменен.

«…Они спрашивают, что я буду делать с вечной жизнью. Я говорю: „Жить“. Они смеются. Потом дают сценарий: целая планета, умирающая от эпидемии. У меня есть ресурсы, чтобы спасти десять процентов. Но чтобы получить доступ к лекарству для остальных, нужно отказаться от своего шанса на продление. Я… отказалась».

«Почему?» — спрашивал невидимый интервьюер.

«Потому что я поняла: если я возьму этот приз, я буду смотреть на каждого умирающего и знать, что могла бы его спасти, но выбрала себя. А я не хочу жить с этим знанием. Даже вечно».

«Что было дальше?»

«Мне дали приз всё равно. Сказали: „Вы прошли последнее испытание“. Я спросила: „Какое?“ Мне ответили: „Испытание на готовность отказаться от бессмертия ради других“. Я не взяла приз. Попросила вместо этого открыть технологию миру».

«И?»

«Мне сказали, что мир не готов. И… возможно, они правы».

Запись обрывалась.

Лукас отложил планшет. Он подошел к окну. За стеклом медленно проплывали искусственные деревья, дорожки, фонари. Всё идеально. Всё мертвое.

Он думал о деде. О том, как тот смотрел на семейный портрет в день своего девяностолетия — на лица своих детей, внуков, правнуков. И сказал тогда одну фразу: «Иногда я завидую тем, кто уходит вовремя».

Может быть, дед прошел дальше, чем говорил. Может, он видел то же, что женщина в интервью. И предпочел не брать приз, но всё равно получил его — в виде остановившегося времени.

Лукас вздохнул. Он не мог отказаться. Слишком много вопросов. Слишком много…

На планшете замигал значок уведомления. Новое сообщение.

«Лукас Вандербилт. Ваше первое решение: остаться или уйти. У вас есть сорок семь часов пятьдесят три минуты. Рекомендуем изучить все материалы перед выбором. Помните: даже отказ — это решение, которое будет занесено в ваш протокол».

Он посмотрел на сообщение, потом снова в окно.

Где-то в этом идеальном, стерильном аду уже начиналась игра. Игра без правил. Игра, в которой призом было время, а ставкой — всё.

Лукас взял планшет и снова открыл исторические записи.

Он должен был понять, с чем имеет дело. Прежде чем сделать первый шаг в темноту.

                                  * * *

Где-то в Центральном ядре Полигона, в комнате без окон человек, проживший больше двухсот лет, смотрел на тридцать девять светящихся точек на экране. Каждая точка — биение сердца, паттерн мозговой активности, уровень стресса.

Он видел, как Лукас изучает архивы. Видел, как Эванджелин строит схемы возможных союзов. Видел, как Марко проверяет стены на предмет скрытых камер. Видел, как Давид медитирует, пытаясь успокоить разум.

Хозяин улыбнулся — едва заметным движением губ.

«Начинается, — прошептал он. — Снова».

На столе перед ним лежал старый потертый блокнот с датой на первой странице: 2124 год. Почти столетие назад. В нем были записаны имена, решения, исходы. И один вопрос, повторяющийся снова и снова:

«Кому можно доверить вечность?»

Пока ответа не было. Только процесс отбора. Только Кубок, который никто не мог выпить до дна.

Он коснулся экрана, увеличив изображение Лукаса.

«Интересно, — сказал Хозяин сам себе. — Что ты выберешь, наследник? Месть за деда? Или что-то большее?»

Экран мерцал. Точки пульсировали. И где-то в глубине колец Полигона уже готовилось первое испытание — то, что покажет, кто из них готов платить самую высокую цену за дополнительное время.

А цена, как знал Хозяин, никогда не измерялась только деньгами.

Глава 5. Интерлюдия:
пир накануне игр

Первые сутки на Полигоне не были заполнены подготовкой или тревогой. Напротив — это был ослепительный, подавляющий демарш гостеприимства, настолько безупречный, что сам по себе становился испытанием.

После того как Координатор Семь оставил их у дверей апартаментов, Лукас вошел внутрь и обнаружил не просто номер. Это была персональная вселенная. Климат-контроль воспроизводил точную температуру и влажность его пентхауса в Нью-Йорке. Запах — смесь старых книг, полированного дерева и морского воздуха с побережья Мэна, где стоял их семейный дом. Это было не угадано. Это было взято из его памяти.

На широком столе из темного дерева (копия его собственного рабочего стола) лежал не просто планшет. Рядом с ним стояла хрустальная стопка и бутылка Macallan M — односолодовый виски, которого в мире существовало меньше сотни бутылок. Его отец купил одну на аукционе за полмиллиона, чтобы отпраздновать закрытие самой большой сделки в истории семьи. Лукас выпил из нее только раз — в день похорон отца. И вот она здесь.

Он взял бутылку в руки. Этикетка, восковая печать — всё подлинное. Или настолько идеальная подделка, что это не имело значения. Это был сигнал: «Мы знаем о тебе всё. Даже то, что ты хранишь в самом потаенном шкафу памяти».

Он поставил бутылку на место, не откупоривая. Соблазн был огромен, но принять этот дар значило признать их власть над своими слабостями.

Вечером первого дня раздался мягкий звонок. На панели у двери загорелось приглашение: «Ужин в Главной галерее. Форма одежды — по желанию. Всех участников просим собраться к 20:00».

Главная галерея оказалась помещением, парящим в пустоте между кольцами. Прозрачный купол открывал вид на бескрайний космос. Участники собирались поодиночке, озираясь. Эванджелин появилась в платье, которое могло быть современным произведением от-кутюр или артефактом забытой цивилизации. Марко пришел в черном смокинге, но галстук был сбит набок, а в глазах — знакомый Лукасу вызов. Он уже держал в руке бокал с чем-то янтарным.

— Пробовал? — кивнул он Лукасу на ряды бутылок на баре. — Здесь есть «Романэ-Конти» 1945 года. Тот самый, с погреба, который сгорел. Говорят, последние шесть бутылок. И они все здесь. Неужто старик решил угостить нас перед закланием?

Его голос прозвучал громче, чем нужно. Несколько человек обернулись. Координаторы у барной стойки не шелохнулись, но Лукас почуял, как атмосфера натянулась.

Ужин начался с холодных закусок и еще более холодных взглядов. Леон Фрост, крупный мужчина с голосом, привыкшим командовать, попытался взять инициативу.

— Коллеги, — он поднял бокал. — Пока мы едим из его рук, давайте хотя бы познакомимся. Я Леон Фрост. И я здесь, чтобы доказать, что устойчивые системы должен строить не один безумец-отшельник, а структуры, переживающие своих создателей.

— То есть ты хочешь отобрать у него технологию и запатентовать? — тут же отозвалась Кассия Вальдес, женщина с острым, как скальпель, взглядом. Ее пальцы играли с ножом для рыбы. — Мило. Только я сомневаюсь, что он позволит вынести отсюда хоть байт данных.

— А ты что здесь делаешь, Кассия? — вклинился Марко, отхлебывая вино. — Ресурсы на Луне кончились, решила добывать вечность?

— Я здесь, потому что ненавижу, когда что-то принадлежит одному человеку, — холодно ответила она. — Особенно если этот человек не я.

Смешок пробежал по столу. Напряжение, тщательно скрываемое под слоем вежливости, дало первую трещину.

Музыканты заиграли — виолончель, скрипка, фортепиано. Но изящные ноты Шостаковича не смягчили атмосферу, а лишь подчеркнули ее фальшь.

К третьему блюду — нежнейшему филе исчезающей рыбы-луны, сервированному с трюфелями — вино сделало свое дело. Голоса стали громче, смех — резче. Акико Танака, наследница кибернетического конгломерата, встала и, пошатываясь, направилась к аквариуму с экзотическими медузами.

— Смотрите! Они же искусственные! — крикнула она, стуча по стеклу. — Как и всё здесь! Фейк! Мы едим фейк, пьем фейк, слушаем фейк… Может, и бессмертие его — фейк?

— Сядь, Акико, — спокойно сказал Давид Ли, не отрываясь от тарелки. — Ты портишь себе аппетит.

— А тебе всё равно, да? — она обернулась к нему, и в ее глазах вспыхнула ярость. — Ты же всё просчитал. Скупил все стартапы по долголетию. А теперь пришел проверить, не украли ли твой будущий товар. Ты не игрок. Ты аудитор!

Давид медленно поднял на нее глаза.

— А ты — испуганный ребенок, который ломает игру, в которую боится проиграть. Сядь.

Его тихий, ровный голос подействовал, как пощечина. Акико замерла, ее лицо исказилось. Затем она резко развернулась и швырнула свой бокал в аквариум. Хрусталь звонко ударился о бронированное стекло и упал на пол, не разбившись. Медузы спокойно колыхались в воде.

— Контроль над эмоциями — первое испытание, мисс Танака, — раздался из ниоткуда знакомый составной голос. — Вы только что потеряли десять очков благосклонности.

Акико побледнела как полотно, и, не сказав больше ни слова, выбежала из зала. Дверь бесшумно закрылась за ней.

— Десять очков благосклонности, — усмехнулся Марко. — А что, у нас тут рейтинговая система? Кто набрал меньше всех, того первым и съедят?

— Скорее, тем труднее будет влиять на распределение ресурсов в испытаниях, — сказала Эванджелин, наблюдая за происходящим с холодным интересом. — Он только что показал, что наблюдает за каждым нашим жестом. И оценивает.

После инцидента ужин продолжился, но напряжение стало электрическим, почти осязаемым. Когда подали десерт — облако засахаренного воздуха с золотой икрой — Виктор Ланге, «король тишины», обратился к Лукасу через стол:

— Вандербилт. Ваша семья финансировала исследования теломер еще в сороковых. Почему вы здесь? Неужели ваши ученые не справились?

— Они справились, — холодно ответил Лукас. — Добавили в среднем семь лет. Но это не то. Вы же понимаете.

— Понимаю, — кивнул Ланге. — Вы пришли не за годами. Вы пришли за ответом. Почему ваш дед, получив доступ, отказался делиться? Почему умер, унеся тайну в могилу?

Лукас почувствовал, как сжимаются его кулаки под столом. Они знают. Они все всё знают друг о друге.

— Возможно, он увидел цену, — сказал Лукас. — И решил, что она слишком высока.

— Цена всегда высока, — парировал Ланге. — Вопрос в том, готов ли ты ее заплатить.

Разговор прервал громкий спор у бара. Марко, уже изрядно набравшийся, тыкал пальцем в грудь Леону Фросту.

— Ты говоришь об «устойчивых системах»? Твоя логистическая сеть разорила три континента! Ты не строитель, ты саранча!

— А твои корпоративные рейдерские атаки оставили без работы десятки тысяч! — огрызнулся Фрост, его лицо покраснело. — Не учи меня морали, выскочка!

Марко замер, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное — то самое, что когда-то вытащило его со дна Неаполя.

— Выскочка? — он произнес это тихо, но так, что слышно стало всем. — Хочешь, я покажу тебе, как выскочки решают споры?

Он взял со стола тяжелую серебряную супницу. Координаторы у стен сделали шаг вперед, но не вмешались. Все замерли, наблюдая. Леон Фрост отступил на шаг, поняв, что перешел грань.

И в этот момент Давид Ли, не повышая голоса, сказал:

— Поставь, Марко. Это именно то, чего он ждет. Чтобы мы перегрызли друг другу глотки за его столом, как дикие звери. Чтобы доказать, что мы не лучше тех, кого он, вероятно, считает недостойными своего дара.

Марко задержал взгляд на Леоне, потом медленно опустил супницу. Звякнуло.

— Умно, — проворчал он. — Слишком умно. Ладно. — он повернулся к бару. — Дайте мне что-нибудь покрепче. И чтобы не ваше космическое пойло, а нормальный текильский мескаль. Со скорпионом в бутылке, если найдется.

К удивлению всех, через минуту дроид подал ему именно такую бутылку — с заспиртованным скорпионом на дне.

— Вот видишь, — Марко показал бутылку Леону. — Даже твою драку он уже просчитал и приготовил закуску.

Последние блюда уплетали в гробовом молчании. Когда подали кофе, на куполе возникла прямая трансляция Земли — наглый, демонстративный жест: «Смотрите, какой мир вы оставили позади. И помните, назад пути может не быть».

Позже, уже ночью, Лукас не мог уснуть. Он вышел в парковую зону и наткнулся не на умиротворяющую картину, а на сцену разврата в одном из скрытых гротов. Трое участников — двое мужчин и женщина, чьих лиц он не разглядел — впустую тратили адреналин и страх в грубом, почти животном переплетении тел под искусственными звездами. Они заметили Лукаса, но не остановились. Их взгляды были пустыми, выжженными. Еще один способ убежать от завтрашнего дня.

Он поспешил прочь и наткнулся на Марко, который сидел на берегу озера и не болтал ногами в воде, а яростно швырял в идеальную гладь камни, подобранные с дорожки.

— Видел оргию? — хрипло спросил Марко, не оборачиваясь. — Примитивно, да? А чего еще ждать? Одни пытаются забыться в драке, другие — в еде, третьи — в постели. Он всё предусмотрел. Весь наш дерьмовый, жалкий человеческий зоопарк.

— А ты? — спросил Лукас.

— Я? — Марко швырнул последний камень. — Я жду завтрашнего дня. Потому что завтра начнется хоть что-то настоящее. А всё это… — он махнул рукой, очерчивая идеальный ландшафт и доносящиеся из грота приглушенные звуки, — это просто предисловие. Разогрев. Чтобы мы сорвались с цепи в нужный ему момент.

Он встал, отряхнул руки.