Бесплатный фрагмент - Крымский оборотень

ГЛАВА 1

«Минздрав предупреждал…»

— Известный социальный слоган

Потолок был старым другом. Пожалуй, единственным, кто видел меня в любом состоянии и молчал. Он был испещрен трещинами, похожими на речную дельту на старой карте. Где-то там, в желтых разводах от давнего потопа, можно было разглядеть Африку, если достаточно долго вглядываться. Я вглядывался. Делать было больше нечего.

Четыре утра. Или уже пять. Какая, к черту, разница, если сон — это роскошь, доступная тем, у кого есть завтра. А мое «завтра» уже лет пять как было точной копией «вчера». Съемная однушка в Залесье, на последнем этаже хрущевки, где летом дышать можно было только в противогазе, а зимой стены плакали конденсатом, словно сочувствуя моему существованию.

Сигарета «Camel Compact» тлела между пальцами. Пепел длинным, серым столбиком держался из последних сил, как и я. Я смотрел на него, и мы играли в игру: кто сдастся первым. Он победил. Пепел посыпался на старую футболку с выцветшим принтом какой-то группы, которую я уже и не слушал. Плевать.

В этой комнате пахло мной. Смесью табачного дыма, вчерашнего отчаяния и дешевого кофе. На стуле валялась гора одежды. На столе — ноутбук, который не открывался уже неделю. Зачем? Чтобы снова увидеть провальные графики какой-то криптовалюты, в которую я вложил последние деньги? Или открыть вордовский файл с недописанным рассказом про… я уже и забыл, про что. Все мои начинания имели одну общую черту — они заканчивались, так и не начавшись. Блогерство, веб-проекты, попытки «заняться спортом». Все это превращалось в пыль, оседающую на подоконнике.

Я поднял руку и провел по лицу. Пальцы наткнулись на привычную кривизну носа — память о драке в училище, где мне пытались доказать, что читать книги — это «не по-пацански». Потом — на сплюснутое правое ухо, сувенир с тех же времен. И шрам на указательном пальце, от разбитой бутылки «Балтики», когда мы в пятнадцать лет отмечали что-то очень важное. Наверное, пятницу. Весь я был коллекцией таких вот отметин. Карта моих поражений, выгравированная на теле.

В голове всплыл образ Юли.

Ее смех. То, как она морщила нос, когда я закуривал очередную сигарету.

Как говорила: «Денис, у тебя все получится, я верю, у тебя талант». Она верила. А потом устала. Или лгала. Женщинам нужен результат, а не вечный потенциал. Она ушла к парню на белой «Toyota Camry». Он не читал умных книг и не рассуждал о философии, зато у него был свой бизнес по установке кондиционеров. Все честно. Кондиционеры приносят прохладу и деньги. А мои мысли приносили только головную боль. Сначала мне, потом ей.

Телефон на столе завибрировал. Я даже не посмотрел. Скорее всего, Рустем. Спросит, жив ли я, и предложит поехать на море. Рустем вроде был хорошим другом. Настолько хорошим, что его прагматизм и вера в лучшее иногда вызывали у меня физическую боль. Он не понимал, что море не лечит. Оно лишь подчеркивает твою ничтожность на фоне его величия.

Пачка «Camel» была пуста. Это стало проблемой. Единственной реальной проблемой, которую нужно было решить прямо сейчас. Ночные магазины — островки цивилизации в океане провинциальной тьмы. Ближайший был на Залесской, возле «ПУДа». Туда — минут двадцать пешком, обратно — столько же. Идти не хотелось. Тело, обмякшее от безделья и самокопания, протестовало. Но никотиновая жажда была сильнее апатии.

Я с трудом поднялся. Ноги затекли. В зеркале в прихожей на меня смотрел сутулый парень с голубыми глазами, в которых давно потух свет. Двадцать два года. Возраст, когда одни покоряют мир, а другие — пытаются не проиграть войну с потолком в съемной квартире. Груднев Денис Антонович. Звучит солидно, как будто это имя человека, у которого есть план. У меня же был только маршрут до круглосуточного магазина.

Натянув старые джинсы и толстовку, я сунул в карман последние мятые сто рублей и вышел в подъезд. Запах кошачьей мочи и вчерашнего борща ударил в нос. Стандартный ароматизатор любой хрущевки.

Ночь в Симферополе была прохладной. Октябрь в Крыму — это обманщик. Днем он еще пытается притворяться летом, а ночью сбрасывает маску, и ты чувствуешь ледяное дыхание приближающейся зимы. Я шел по пустой улице Залесья. Это даже не микрорайон, а так, аппендикс города. Село с парой улиц, и вросшие хрущёвки. За заборами лаяли собаки. В окнах горел редкий свет — такие же бессонные души, как я, или те, кто встает на первую смену на завод «Фиолент».

Дорога до Залесской была привычной. Я прошел мимо школы, где меня травили. Каждый угол здесь был якорем, тянущим на дно воспоминаний. Вот здесь мы впервые поцеловались с Юлей. А вот здесь меня избили за то, что заступился за какого-то первоклассника. Город — это не дома и улицы. Город — это слои твоей собственной боли.

На Залесской жизнь была чуть активнее. Проезжали такси, у магазина толпилась молодежь. Я купил пачку «Chesterfield Compact», потому что «Camel» не было, и банку дешевого энергетика. Обратный путь лежал через Ак-Мечеть. Через неё пришёл, через неё возвращаться.

Ак-Мечеть жила своей жизнью. Другой ритм, другие звуки. Из открытых окон кафе доносилась крымскотатарская музыка. Возле мечети стояли мужчины в тюбетейках. Воздух пах самсой и крепким кофе. Я всегда чувствовал себя здесь чужим, туристом в собственном городе. Прошел мимо рынка, мимо шиномонтажек и маленьких магазинчиков. Цивилизация. Шумная, живая, настоящая.

Но была одна проблема. Между Залесской и Ак-Мечетью до моего Залесья лежал разрыв. Метров двести, может, триста. Участок трассы, где город внезапно заканчивался. По бокам — густой, неосвещенный лес, сквозь который, словно скелеты доисторических чудовищ, торчали опоры ЛЭП. Днем это была просто дорога. Ночью она превращалась в портал в какое-то другое измерение. В детстве нас пугали, что в этом лесу живут маньяки. Мы, конечно, смеялись. Но никто из нас не ходил здесь по ночам в одиночку.

Я остановился на краю этого разрыва. Сзади гудела Залесская, впереди, далеко, мерцали огни Ак-Мечети и где-то за горизонтом моё Залесье. А между ними — этот черный, звенящий тишиной коридор. Машины проезжали, но редко. Их фары на секунду выхватывали из тьмы кусок асфальта и стволы деревьев, а потом снова проваливались в никуда, оставляя за собой еще более густую темноту.

Я достал сигарету, закурил и шагнул в темноту.

Первые пятьдесят метров было почти нормально. Свет от Залесской улицы еще падал на спину. Но потом я вошел в зону полного мрака. Единственным источником света был красный огонек моей сигареты. Уши, привыкшие к городскому шуму, начало закладывать от тишины. Тишина была неправильной. Не спокойной, а напряженной, звенящей. Слышно было только, как гудят под напряжением провода на столбах ЛЭП. Низкий, монотонный, вибрирующий гул, который проникал прямо в череп.

Я ускорил шаг. Сердце забилось чаще. Это просто нервы, Денис, говорил я себе. Просто самовнушение. Тысячу раз здесь ходил. Днем.

В лесу справа что-то хрустнуло.

Я замер. Прислушался. Ветер. Наверное, просто ветер качнул ветку. Я сделал еще шаг. Снова хруст. Уже ближе. И громче. Это был не звук ломающейся под ветром ветки. Это был звук чего-то тяжелого, наступающего на сухие листья.

Я остановился и вгляделся в темноту. Ничего. Просто черная стена деревьев. И этот гул ЛЭП. Может, белка? Или еж? Бред. Какие, к черту, ежи. Звук был таким, будто кто-то большой и неуклюжий ломился через кусты.

Я выбросил сигарету и почти побежал. Адреналин ударил в кровь, прогоняя остатки апатии. Страх. Первобытный, липкий, животный страх. Я не оглядывался. Я просто бежал, глядя на далекие огни Ак-Мечети, как на спасительный маяк.

Шум сбоку стал громче, он двигался параллельно мне. Рычание. Низкое, утробное, от которого волосы на затылке встали дыбом. Это был не лай собаки. Собаки так не рычат. В этом звуке была ненависть, голод и что-то древнее, чего мой мозг просто не мог обработать.

И тут оно выскочило.

Я не успел его рассмотреть. Это была просто тень, огромная, черная масса, которая сбила меня с ног с силой товарного поезда. Я ударился головой об асфальт, и мир на секунду погас. Когда сознание вернулось, я лежал на спине, а оно нависало надо мной.

Вонь. Удушающая вонь мокрой псины, гниющего мяса и озона, как после грозы. Я видел только силуэт на фоне ночного неба. Огромный. Не человек и не зверь. Два глаза горели тусклым, желтым огнем. Из пасти, полной чего-то, что казалось игольчатыми зубами, капала слюна.

Оно не рычало. Оно хрипело. Звук шел откуда-то из глубины грудной клетки, и от этого звука у меня свело все внутренности. Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий сип. Тело парализовало от ужаса. Я мог только смотреть в эти желтые глаза и ждать.

Оно опустило голову к моему плечу. Я почувствовал горячее, зловонное дыхание на своей шее. Потом — острую, невыносимую боль. Клыки вошли в мою плоть, как раскаленные ножи. Я задергался, захрипел, чувствуя, как рвется кожа и мышцы. Мир сузился до этой боли и вони. Это конец, пронеслось в голове. Вот так глупо. Не от алкоголя, не от несчастной любви, а в пасти какой-то твари на ночной трассе под Симферополем.

И в этот момент, когда я уже прощался с жизнью, мир взорвался светом и звуком.

Резкий визг тормозов. Яркий свет фар, ударивший прямо в глаза чудовищу. И оглушительная музыка. Что-то из русского рэпа, с басами, от которых дрожит асфальт.

Из-за поворота, со стороны заправки «ATAN», боком, в управляемом заносе, вылетела старая ВАЗ-2109 вишневого цвета. Машина, выравниваясь, чуть не врезалась в нас. Тварь, ослепленная и напуганная, отскочила от меня. Она издала визгливый, яростный вой и одним прыжком скрылась в лесу.

Двери «девятки» распахнулись. Оттуда, шатаясь, вывалились трое. Молодые крымские татары, лет по восемнадцать. Пьяные в дым.

— Э, ты видел? Видел?! — кричал один, самый высокий, обращаясь к водителю.

— Что это за шайтан был? Собака, что ли? — вторил ему второй.

Водитель, парень с глупой улыбкой на лице, подошел ко мне. Это был Шукри. Мы не были друзьями, так, шапочно знакомы по району.

— Э, братишка, ты живой? — он склонился надо мной. Его лицо расплывалось. — Что за хуйня тут была? Мы думали, собака на лошадь напала.

Я ничего не мог сказать. Я лежал в луже собственной крови, смотрел на их пьяные, недоумевающие лица и ничего не понимал. Боль в плече была адской. Кровь заливала толстовку. Мир плыл.

— Надо его в больницу! — крикнул кто-то из них.

— Ты с ума сошел? А мусора? Мы же бухие, без прав, с травой в крайнем случае бля! — ответил Шукри.

— Ну да, пусть копыта откинет тут, а нас потом пусть совесть мучает!

Они спорили над моим телом, а я проваливался в темноту. Последнее, что я помнил — это как они, кряхтя, затаскивают мое обмякшее тело на заднее сиденье старой «девятки». Вонь бензина и дешевого ароматизатора-«елочки» смешалась с запахом моей крови. Дверь захлопнулась. Мотор взревел. И мир окончательно погас. Потолок в съемной квартире казался сейчас самым безопасным местом во вселенной.

Сознание возвращалось урывками, как плохой сигнал Wi-Fi. То вспышка света, то обрывок фразы, то волна тошноты. Я лежал на чем-то липком и твердом. Заднее сиденье «девятки» было продавлено до пружин и пахло так, будто на нем прожило несколько поколений собак. Музыка все еще орала, но теперь казалась далекой и искаженной, словно доносилась из-под воды. Басы вибрировали сквозь мое тело, отдаваясь тупой болью в каждом ушибе.

— Куда мы его везем? Я тебе говорил, надо было его там оставить! — это говорит один из тех, что сидели спереди. Голос у него был панический.

— Завали ебало, Эмир! — рявкнул Шукри. Его пьяная удаль испарилась, сменившись испуганной злостью. — Оставишь его, а он сдохнет. И что потом? Нас же первых найдут. Скажут, мы его сбили и бросили. Сядем, как пить дать.

— А если в Семашко привезем, тоже сядем! От нас же несет за километр! И права у тебя батя забрал.

— Та остынь ты, я знаю одного человека. Он поможет. У нас на Каменке.

— Кого? Дядю Рефата? Он же ветеринар! Максимум у лошади роды примет, и лапку собачке перевяжет.

— Он раньше в Афгане служил, в медсанбате. Людей тоже штопал. И лишних вопросов не задает, в отличие от тебя. Ему главное, чтобы заплатили, кому сейчас легко? Некому.

Каменка. Ветеринар. Афган. Слова путались в голове в какой-то сюрреалистический салат. Я попытался пошевелиться, но плечо пронзила такая боль, что из глаз посыпались искры. Я снова отключился.

Следующее пробуждение было от холода. Машина остановилась. Дверь открылась, и в салон ворвался ночной воздух, пахнущий дымом и сырой землей. Мы были где-то в глубине частного сектора. Узкая, неасфальтированная улочка, глухие заборы. Шукри и Эмир вытащили меня наружу. Я почти не мог стоять на ногах, они подкашивались. Они вдвоем, как мешок с картошкой, потащили меня к низкой калитке.

Дом был старый, обложенный белым кирпичом. В окне горел тусклый желтый свет. Шукри несколько раз неуверенно постучал. Через минуту дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял пожилой, совершенно седой мужчина в застиранной майке и трениках. Лицо у него было морщинистое, как печеное яблоко, а глаза — маленькие, колючие, смотрели устало и без всякого интереса. От него пахло спиртом и табаком.

— Чего вам? — прохрипел он.

— Дядя Рефат, салам алейкум, — пролепетал Шукри. — Помощь ваша нужна. Человеку плохо.

Старик перевел взгляд на меня. Его глаза на секунду задержались на моем окровавленном плече. Он ничего не спросил. Просто кивнул в сторону дома.

— Заносите. На кухню. И не следите мне тут.

Кухня была маленькой и до тошноты стерильной. Старый деревянный стол был накрыт медицинской клеенкой. В воздухе висел тяжелый запах йода и чего-то сладковатого, похожего на формалин. Рефат жестом приказал усадить меня на табуретку. Эмир и второй парень, имени которого я так и не узнал, остались топтаться у порога, боясь войти дальше.

— Сними с него это, — Рефат кивнул на мою толстовку.

Шукри с трудом стянул с меня пропитанную кровью одежду. Когда он это сделал, все ахнули. Даже старик нахмурился. Рана была страшной. Не просто укус. Это были четыре глубоких, рваных отверстия от клыков, и кожа вокруг была разорвана, словно ее провернули в мясорубке.

— Медведь? — спросил Рефат, надевая резиновые перчатки. Его голос был спокоен, как у механика, осматривающего сломанный двигатель.

— Собака… большая, та и какой медведь, они же здесь не водятся, — промямлил Шукри.

— Не ври мне, — отрезал старик. — Я видел, что делают собаки. И что делают медведи. И что делают люди. Это ни на что не похоже. Вы, сопляки, влезли в какое-то дерьмо. Мне плевать, в какое. Но если сюда приедут менты, я скажу, что вижу вас впервые. Ясно?

Шукри судорожно закивал.

— Дай ему водки, — приказал Рефат. — Полстакана. Чтобы не дергался.

Эмир принес из машины початую бутылку.

— Пить? — сказал Шукри.

— Нет дурачок, обработать. — рявкнул Рефат.

И тут начался ад.

Рефат взял пинцет и начал промывать рану перекисью. Боль была такой, что я вцепился в края табуретки, ломая ногти. Перекись шипела, выталкивая из раны грязь и сгустки крови. Потом он взял какую-то изогнутую иглу и толстую, похожую на леску, нить.

— Держать его, — бросил он Шукри.

Шукри и Эмир вцепились в мои руки. Я смотрел, как игла входит в мою кожу. Каждый стежок был как удар током. Я скрипел зубами, чтобы не закричать. В глазах потемнело, пот заливал лицо. Мир снова сузился до этой маленькой, стерильной кухни, запаха спирта и лица старика, который методично, без всяких эмоций, сшивал куски моей плоти. Он работал молча, сосредоточенно. В его движениях не было сочувствия, но была уверенность человека, который делал это сотни раз.

Через вечность, которая на самом деле длилась минут двадцать, он закончил. На плече красовался уродливый, грубый шов. Он залил все это йодом и наложил тугую повязку из бинта.

— Две тысячи, — сказал он, снимая перчатки. — И чтоб я вас больше не видел. Антибиотики купите в аптеке, самые сильные. И скажи ему, — он кивнул на меня, — чтобы не пил неделю. Минимум.

Шукри вытащил из кармана мятые купюры и протянул старику. Его руки дрожали.

Обратная дорога прошла в полной тишине. Музыку никто не включал. Эмир и второй парень молчали, уставившись в окно. Шукри вел машину аккуратно, словно трезвенник со стажем. Весь их пьяный кураж испарился без следа. Его место занял страх. Они столкнулись с чем-то, чего не было в их картине мира, где самые страшные вещи — это менты и злой отец.

Они высадили меня у моего подъезда. Шукри вышел из машины вместе со мной.

— Слышь, Дэнчик… — он замялся, не глядя мне в глаза. — Ты это… никому ничего не говори. Скажи, упал. Или подрался. С собаками сцепился, в конце концов. Но про то, что ты видел… молчи. Понял? Люди не поймут. Подумают, мы обдолбались.

— Что это было, Шукри? — прохрипел я. Голос был чужим.

— Я не знаю, — он вздрогнул. — Шайтан какой-то. Я ничего не видел. И ты ничего не видел. Вот деньги, на лекарства. — Он сунул мне в руку несколько купюр и быстро сел в машину.

«Девятка» рванула с места и скрылась за углом. Я остался один. Ночь уже начинала светлеть, на востоке небо стало серым. Я, шатаясь, поднялся на свой этаж. Ключ в замке повернулся с трудом.

Я вошел в квартиру и рухнул на пол в прихожей. Мой мир. Моя вонючая, безопасная берлога. Я лежал на холодном линолеуме, смотрел на пыльные плинтуса, и в голове была абсолютная пустота. Не было мыслей о Юле, о деньгах, о проваленных проектах. Все это стало мелким и незначительным.

Мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Бешеная собака. Очень большая. Может, алабай, сбежавший с боев. Или волк, забредший в город из гор. Но я помнил глаза. Желтые, осмысленные. Помнил рост. Силуэт. Это был не волк и не собака.

Боль в плече пульсировала в такт сердцу. Я медленно, превозмогая боль, встал, дошел до кровати и упал на нее, даже не сняв окровавленные джинсы. Тело трясло в ознобе. Веки были свинцовыми.

И я уснул.

Но это был не сон. Это было падение в горячечный бред. Мне снился лес. Не тот, у трассы, а другой. Древний, темный. Я бежал сквозь него. Не на двух ногах. На четырех. Я чувствовал, как мышцы перекатываются под шкурой, как лапы впиваются в мокрую землю. Запахи. Тысячи запахов, которые сливались в одну симфонию. Запах прелых листьев, запах страха маленького зверька, затаившегося в норе, запах лунного света на поляне. Я видел в темноте так же ясно, как днем. Каждый лист, каждую травинку.

Потом картинка сменилась. Желтые глаза, смотрящие на меня. Но теперь в них не было ненависти. Было узнавание. Признание. Словно я встретил кого-то из своего вида. И снова боль. Но уже другая. Не рвущая, а ломающая. Я чувствовал, как трещат мои кости, меняя форму, как растягивается кожа. Я хотел закричать, но из глотки вырвался только вой. Протяжный, тоскливый вой, полный боли и одиночества.

Я резко проснулся.

В комнате было светло. Солнце било в окно. Я лежал в той же позе, в которой уснул. Все тело ломило, как при сильном гриппе. Во рту был привкус крови и железа. Я сел на кровати. Плечо все еще болело, но боль была… другой. Не острой, а тупой, ноющей. Словно рана была не вчерашней, а недельной давности.

Я встал и подошел к зеркалу в прихожей. На меня смотрел тот же Груднев Денис Антонович. Бледный, с кругами под глазами. Но что-то изменилось. Взгляд. Он стал более пристальным, сфокусированным. Я присмотрелся к своим голубым глазам. Вокруг зрачка, по самому краю радужки, проступил едва заметный желтый ободок.

Я моргнул. Наваждение. Просто от недосыпа и стресса.

Я осторожно размотал повязку. Шов, наложенный ветеринаром, выглядел отвратительно. Кожа вокруг него была воспаленной, красной. Но сами края раны… они словно стягивались. Затягивались прямо на глазах. Я провел пальцем рядом с раной. Кожа была горячей.

В животе заурчало. Дикий, животный голод, какого я не испытывал никогда в жизни. Я открыл холодильник. Там стояла вчерашняя кастрюля с борщом. Я взял ее, сел за стол и начал есть. Прямо из кастрюли, холодной. Ложка двигалась с бешеной скоростью. Я не чувствовал вкуса. Я просто закидывал в себя еду, пытаясь утолить этот пожар в желудке.

И в этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Рустем».

Реальный мир настойчиво стучался в дверь. Но я уже не был уверен, что нахожусь по эту ее сторону. Я посмотрел на свое отражение в темном экране телефона. И мне показалось, что оттуда на меня смотрят два тусклых, желтых огонька. Я сбросил вызов. Разговаривать не хотелось. Хотелось есть. И бежать. Куда-то в лес.

Глава 2

«Лучший способ справиться с искушением — поддаться ему».

— Оскар Уайльд

Телефон продолжал вибрировать на столе, настойчиво высвечивая имя «Рустем». Я сбросил вызов. Здравый смысл был последним, с кем я хотел сейчас разговаривать. Здравый смысл не объяснил бы, почему рана на моем плече, которая вчера была кровавым месивом, сегодня утром ощущалась как старый, ноющий ушиб.

Я стоял посреди комнаты. Голый. Разбитый. Но собранный. Мое тело, вчера еще бывшее тюрьмой для моих амбиций, теперь ощущалось как оружие, инструкцию к которому я потерял. Каждый мускул был натянут, каждый нерв — оголенный провод. Я слышал, как за стеной у соседки-бабушки тикают ходики, и этот звук был громким, как бой курантов. Я чувствовал запах сырой земли под фундаментом дома.

Мир больше не был фоном. Он стал информацией.

Я подошел к зеркалу. Глаза. Они были все еще голубыми, но в их глубине, вокруг зрачков, проступил едва заметный, болезненно-желтый ободок. Как кольца у Сатурна. Как метка.

И тут в дверь постучали.

Это был не стук Рустема. Это был требовательный, тревожный, почти истеричный стук, который я знал с детства. Стук, который означал: «Денис, ты опять что-то натворил, и я пришла тебя спасать, даже если ты этого не хочешь».

Мать.

Я накинул старую футболку, стараясь прикрыть плечо, и открыл дверь.

На пороге стояла Ирина Петровна. В одной руке — сумка, из которой торчал лук и пахло домашними котлетами. В другой — вся тяжесть мира и разочарование в собственном сыне.

— Почему ты не отвечаешь на звонки?! — начала она вместо «привет». — Я тебе с семи утра звоню! Я что, должна умереть от беспокойства?!

Она вошла, не дожидаясь приглашения, и тут же замерла. Ее нос дернулся. Она почувствовала его. Запах. Запах вчерашней крови, пота, страха и чего-то еще. Дикого. Звериного.

— Чем у тебя тут воняет? — она оглядела комнату с брезгливостью санитарного инспектора. — Ты что, опять не убирался? Господи, Денис, ты живешь как…

Ее взгляд упал на мое плечо. На футболке, в месте раны, проступило темное пятно.

Она замолчала. Ее лицо изменилось. Тревога сменилась ужасом.

— Что это? — прошептала она, указывая на пятно. — Это кровь?

— Я… поранился, мам. Упал.

— Покажи. — ее голос стал стальным.

Я молчал. Она подошла и сама, резким, материнским движением, задрала край моей футболки.

Увидела. Грубые, черные стежки на воспаленной коже. Рваные края.

Сумка с котлетами выпала из ее рук. Банка с огурцами, которую она везла с Пневматики, разбилась. Запах уксуса ударил мне в нос, и я поморщился.

— Боже мой… Денис… — она отшатнулась, прижимая руки ко рту. — Кто… кто это с тобой сделал? Это… это ведь не ножом тебя ранили.

Я видел, как в ее голове проносятся варианты, один страшнее другого. Коллекторы. Бандиты. Менты.

— Мама, все нормально. Это…

— Не ври мне! — заорала она. — Я вижу твои глаза! Они как у бешеной собаки! Ты что, подсел на наркотики?! Это из-за них?! Тебя за дозу так порезали?! Говори!

Вот он. Ее самый страшный кошмар. Не то, что ее сына могли убить. А то, что он мог стать позором. Наркоманом. Социальным трупом.

— Нет, мама! Это не наркотики!

— Тогда что?! — она подошла вплотную, ее лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал запах ее страха, он был кислым, как прокисшее молоко. — Что ты натворил, что тебя так изуродовали?! Ты влез в какую-то секту?! Ты связался с этими… с ваххабитами из Старого города?!

Ее фантазия была безгранична. Она была готова поверить во что угодно, кроме правды, потому что правда была немыслима.

— Меня покусала собака! — крикнул я, первое, что пришло в голову. — Огромная, бешеная собака! Я шел ночью, и она на меня напала!

Она смотрела на меня. Долго. Изучающе. Она видела, что я лгу. Но моя ложь была более приемлемой, чем ее страшные догадки.

— Собака… — повторила она, как эхо. — Какая собака? Где? Мы должны написать заявление! Сделать уколы от бешенства!

— Я уже все сделал, мам. Все под контролем.

Она покачала головой.

— Нет, Денис. Ничего у тебя не под контролем. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел не жалость, а что-то похожее на отвращение. — Ты живешь в грязи. Ты не работаешь. Ты связался с какими-то уродами. А теперь на тебя еще и собаки кидаются. Ты катишься на дно.

Она наклонилась, начала собирать осколки банки.

— Я привезла тебе поесть. Думала, ты голодаешь. А ты…

Она не договорила. Взяла свою сумку. Посмотрела на меня в последний раз.

— Отец был прав. Тебя нужно было отправить в армию. Может, там бы из тебя человека сделали. А сейчас… я не знаю, кто ты. Бытовой инвалид.

Она ушла. Хлопнула дверь.

Я остался стоять посреди комнаты. На полу — лужа рассола и осколки ее разбитой веры в меня.

Она не поверила в собаку. Она просто выбрала ту ложь, с которой ей было легче жить.

А я… я остался со своей правдой. Горькой, как полынь. И голодной, как волк. Я посмотрел на разбросанные по полу котлеты. И впервые за много лет почувствовал настоящий, дикий голод. Не по-человечески. По-звериному.

Я стоял посреди комнаты, и тишина давила на уши. На полу — лужа рассола, осколки и котлеты. Ее котлеты. Символ ее удушающей, тревожной заботы.

Я посмотрел на них. Обычные домашние котлеты, щедро сдобренные луком и хлебом. Раньше я бы съел их, запивая чаем, и чувствовал бы себя виноватым за то, что снова разочаровал ее.

Но сейчас…

Голод, который до этого был просто сильным, превратился в агонию. Желудок скрутило спазмом, таким сильным, что я согнулся пополам. Изо рта потекла слюна. Я смотрел на эти куски жареного мяса, лежащие на грязном линолеуме, и мой мозг отключился. Инстинкт взял верх.

Я рухнул на колени. Руками сгреб одну котлету, вторую. И начал есть. Прямо с пола. Грязь, осколки, рассол — мне было плевать. Я впивался в них зубами, рвал, глотал, почти не жуя. Это было не утоление голода. Это было поглощение. Язык ощущал не вкус еды, а вкус мяса, вкус крови, которая еще оставалась в нем, вкус жизни.

Мои человеческие манеры, моя брезгливость, мое воспитание — все это сгорело в топке этого первобытного, животного желания. Я был хищником, который добрался до падали. И мне было не стыдно. Мне было хорошо. Я чувствовал, как энергия вливается в меня, как затягивается рана на плече, как гудит кровь в венах.

Я был настолько поглощен этим процессом, что не услышал, как повернулся ключ в замке.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Рустем.

У него был свой ключ — на случай, если я напьюсь и не смогу открыть, или если со мной случится очередной приступ «экзистенциальной тоски», как он это называл.

Он замер. На его лице, обычно спокойном и прагматичном, отразилось чистое, незамутненное охуевание.

Он увидел картину: его лучший друг, Денис, стоит на коленях посреди комнаты, в луже какой-то дряни, и, как дикое животное, пожирает с пола котлеты. Мое лицо, руки, футболка — все было измазано жиром и подливкой.

— Денис?.. — его голос был тихим, растерянным. Он сделал шаг вперед, хрустнув ботинком по осколку. — Ты… ты что делаешь?

Я медленно поднял голову. Мои глаза встретились с его. Я не чувствовал смущения. Я чувствовал только досаду от того, что меня прервали. Я облизал жирные пальцы.

— Ем, — мой голос был низким и глухим.

Рустем смотрел на меня. Не на рану, не на бардак. Он смотрел мне в глаза. И я видел, как в его голове логика отчаянно пытается построить хоть какое-то объяснение этому абсурду.

— Ты… ты пьяный? Или… или ты под чем-то? — он все еще пытался вписать увиденное в привычные рамки: алкоголь, наркотики.

— Я голодный, Рустем.

Он медленно прошел в комнату, обходя лужу. Опустился на корточки рядом со мной. Не слишком близко. Как сапер, который подходит к неразорвавшейся бомбе.

— Денис, послушай меня. — он говорил тихо, как с сумасшедшим. — Вчера ночью… что случилось на самом деле? Шукри звонил. Он в истерике. Он несет какой-то бред про «шайтана», про то, как тебя рвали на части.

Я усмехнулся. Кусочек котлеты застрял в зубах.

— Он не врет.

Рустем поморщился.

— Хорошо. Давай так. Ты сейчас встанешь. Пойдешь в душ. А я уберу здесь все это… — он неопределенно махнул рукой. — А потом мы поговорим. Как нормальные люди. Ладно?

Он пытался вернуть контроль. Вернуть меня в матрицу «нормальности».

Я встал. Медленно. Я чувствовал себя выше него. Сильнее. Я посмотрел на него сверху вниз.

— А если я больше не «нормальный человек», Рустем? Что тогда?

Он тоже встал. В его глазах не было страха. Было упрямство. Стальное упрямство друга, который не собирается сдаваться.

— Тогда, Денис, — он посмотрел прямо на мое плечо, на темное пятно на футболке. — Тогда у тебя очень большие проблемы. И я, видимо, единственный идиот, который попытается тебя из них вытащить. А теперь иди, отмойся. От тебя несет, как от скунса, который сдох в мусорном баке.

Я пошел в ванную. Включил воду. И пока она шумела, я слышал, как он, матерясь сквозь зубы, собирает веником осколки и выбрасывает остатки моей трапезы. Он убирал улики. Улики того, что его друг перестал быть человеком. Он еще не верил в это. Но он уже начал заметать следы.

Горячая вода смывала с меня не только грязь и жир, но и остатки прежнего Дениса. Я смотрел, как в слив уходит кровавая пена. Мое тело под струями воды казалось чужим — слишком упругим, слишком сильным. Швы на плече пульсировали в такт сердцу, но это была не боль, а жизнь.

Я вышел из ванной, обмотанный старым полотенцем. Рустем уже закончил уборку. Осколки были сметены, лужа вытерта. На столе стояли две чашки с дымящимся кофе, который он, видимо, нашел у меня в шкафу. Он сидел на диване, ссутулившись, и смотрел на старый телевизор «LG», который я включал чисто для фона.

— Ну что, полегчало, неардерталец? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь.

Я сел напротив. Взял чашку. Кофе пах омерзительно.

— Спасибо, что убрал.

— Та не за что. Я просто не хочу, чтобы твоя хозяйка вызвала санэпидемстанцию, — он наконец повернулся ко мне. — А теперь Дэнчик, давай серьезно. Без этого твоего цирка. Я ведь видел твою рану. Это не нож и не арматура. Что это было?

Я пожал плечами.

— Я же сказал. Собака.

— Хватит! — он ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — Я твой друг, Денис, а не твоя мать! Мне ты можешь не врать! Шукри боиться чего-то! Ты жрешь с пола! Что, твою мать, произошло на той трассе?!

Я молчал, глядя в свою чашку. Как ему объяснить то, во что я сам едва верил?

— Ты в дерьме, Денис. — Рустем откинулся на спинку дивана. — В каком-то очень глубоком и темном дерьме. В какафонии. Я не знаю, что это — наркотики, долги, сектанты… Но я как друг вытащу тебя. Даже если мне придется сломать тебе ноги и привязать тебя к батарее.

Его упрямство было единственным, что еще связывало меня с прежним миром.

В этот момент наш разговор прервал голос из телевизора. Там шел выпуск новостей на телеканале «Крым 24». Молодая репортерша с напряженным лицом стояла на фоне леса, того самого, у трассы. За ее спиной мелькали полицейские машины и люди в форме.

— …трагическая находка потрясла сегодня утром жителей Симферополя, — вещала она с профессиональной скорбью. — В лесополосе, прилегающей к микрорайону Залесская, было обнаружено тело молодой женщины. По предварительной информации, это 20-летняя студентка КФУ Диляра Аметова. По словам родителей, вчера вечером она отправилась на свидание, после чего перестала выходить на связь…

Мы с Рустемом замерли, уставившись в экран.

— …особую тревогу у следствия вызывает характер травм, нанесенных жертве, — продолжала репортерша, и ее голос дрогнул. — Тело было буквально растерзано. Источник в правоохранительных органах сообщил нашему каналу, что подобные повреждения мог нанести только очень крупный и агрессивный хищник, например, медведь. В настоящее время полиция прочесывает лес. Судьба молодого человека, с которым, предположительно, была девушка, остается неизвестной…

Картинка сменилась. Показали фотографию улыбающейся темноволосой девушки. Диляра.

Я медленно повернул голову к Рустему. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел то на экран, то на меня. На мое плечо.

— Вот, — сказал я тихо, и мой голос прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. — Вот, Рустем. Ты видишь? Не зря Шукрик боиться.

Он молчал. Его мозг, его прагматичный, логичный мозг отчаянно пытался сложить два плюс два. Я начал говорить.

— Это… это оно. — Я ткнул пальцем в сторону экрана. — То, что напало на меня. Оно убило ее. А меня… меня чуть не убило. Я тебе не врал. Я не сумасшедший. Я просто пострадавший, и тот самый человек, который жалеет о том что пошёл по сигареты, курение оказывается может убить.

Рустем медленно перевел взгляд с экрана на меня. В его глазах больше не было упрямства или снисхождения. Там был холодный, первобытный страх. Он смотрел на мою рану, и я видел, как в его голове рушится стена логики.

— Медведь… — прошептал он, но это прозвучало как вопрос. — В Симферополе? Откуда здесь, нахрен, медведь?

— Это был не медведь, Рустем, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как в них отражается желтый свет от старой лампы, и мне казалось, что это светятся мои собственные зрачки. — Это было хуже. Гораздо хуже. Тот самый страх, который не передать словами, понимаешь?

Он сглотнул. В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением старого телевизора. Он больше не считал меня психом. Теперь он смотрел на меня, как на единственного выжившего в авиакатастрофе. Как на свидетеля чего-то невозможного. И как на человека, который, возможно, принес частичку этого невозможного с собой.

Рустем молчал, его взгляд был прикован к экрану, где уже показывали прогноз погоды, будто никакого растерзанного тела и не было. Я встал, прошел к подоконнику, нашел смятую пачку «Camel» и закурил. Прямо в комнате. Мне было плевать на запах, на пепел, на правила. Старые правила умерли вчера ночью на той трассе.

Дым заполнил легкие, но не принес успокоения. Наоборот, он обострил чувства. Я чувствовал, как никотин ударяет в кровь, ускоряя и без того бешеный метаболизм.

— Это было там, — сказал я, выпуская струю дыма в сторону окна. Голос был ровным, без эмоций, как у человека, дающего показания. — На том самом участке. Между Залесской и Ак-Мечетью.

Рустем медленно повернул голову. Он все еще не мог собрать мысли в кучу.

— Ты… ты ну типа видел это? Ты был там, когда…

— Нет. — Я покачал головой. — Оно напало на меня до. Может быть, за час. Может быть, за полчаса. Хрен его знает. Я шел после покупки сигарет. И я почувствовал… запах. Как от мокрой псины, только в сто раз сильнее. И кровь. Я испугался, Рустем. Реально, блядь, испугался, как пацан. Решил, что маньяк какой-то в кустах сидит.

Я затянулся. Каждая деталь всплывала в памяти с фотографической четкостью.

— Я побежал. Просто побежал, как трус. И оно выскочило. Не из-за спины. Оно бежало рядом, в лесу, ломая ветки, а потом просто… вылетело на дорогу. Это не было похоже на бег. Это было похоже на прыжок хищника.

Рустем слушал, не перебивая. Его лицо было напряженным, он ловил каждое слово.

— Я не успел ничего сделать. Оно просто снесло меня. Удар был такой, будто в меня машина въехала. Я лежал на асфальте, еле приходя в сознание и оно нависло надо мной. — Я посмотрел на своего друга. — Рустем, это не был медведь. И не собака! Оно стояло на двух ногах. Кривых, как у зверя, но на двух. Оно было огромное, выше тебя, и все в какой-то жесткой, темной шерсти. И глаза… Они горели. Не как у кошки, не отражали свет. Они, сука, светились изнутри. Желтым.

Я затушил сигарету о край блюдца, стоявшего на столе.

— А потом я увидел его морду. Это была не морда животного. Это была… физиономия. Искаженная, полная клыков, но в ней было что-то человеческое. Злое. Разумное. Оно не просто хотело меня убить. Оно ненавидело меня.

Я коснулся плеча.

— Оно вцепилось в меня. Я думал, все, конец. Чувствовал, как зубы рвут мясо, как хрустит кость. А потом… потом появилась та «девятка». Фары, музыка, крики. Оно испугалось. Не машины. Оно испугалось шума. Света. Этого пьяного, идиотского хаоса. Оно отпустило меня и просто исчезло. Растворилось в темноте.

Я замолчал. В комнате снова повисла тишина. Я рассказал все. Всю правду, какой бы безумной она ни была.

Рустем смотрел на меня долго, потом потер лицо руками.

— Пиздец… — выдохнул он. — Просто, блядь, пиздец.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на улицу.

— Значит… значит, та девушка которую нашли убитой… оно напало на тебя, а потом… потом на них.

— Похоже на то. — Я чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна. Не страха. Вины. Если бы не Шукри с друзьями, на месте той Диляры мог быть я. А может, я просто отвлек его, и оно нашло жертву полегче.

Рустем резко обернулся.

— Денис. Ты понимаешь, во что ты влип? Если ты хоть слово об этом скажешь ментам…

— Я знаю. — Я перебил его. — Меня закроют. Либо как психа, либо как соучастника.

Он кивнул.

— Вот именно. Значит, мы молчим. Официальная версия — на тебя напала очень большая собака. Или стая собак. И точка.

Он снова сел. Выглядел он так, будто постарел на десять лет.

— Ну его нахуй, мне нужно выпить, — сказал он.

Я усмехнулся. Впервые за эти сутки.

— А вот с этого места, друг мой, у меня к тебе предложение. Поехали в бар, а, Рустик? Я тоже хочу выпить. Мне тяжко от всего этого. — Я наклонился вперед, понизив голос. — И дело не только в этом. Я… я чувствую себя по-другому. Я чувствую запахи за километр. Слышу до двух. И, походу, у меня теперь огромная сила.

Рустем недоверчиво посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Я хочу проверить. В «Сове». — Я посмотрел ему прямо в глаза, и он увидел в них холодный, злой блеск. — Там вечно ошивается тот амбал, который увел у меня Юлю. Помнишь? Тот качок на белой «Камри». Я хочу просто… подойти к нему. Поговорить. Посмотреть, что будет.

Рустем вскочил.

— Ты с ума сошел?! Какая драка?! Тебя убьют! Или покалечат, а с твоей раной…

— Ничего со мной не будет, — сказал я спокойно, чувствуя, как по венам разливается ледяная уверенность. — Я просто хочу понять. Понять, кто я теперь. Тварь дрожащая или…

Я не закончил. Рустем смотрел на меня, и в его глазах боролись страх за меня и жуткое, нездоровое любопытство. Он видел, что я не шучу. И что я уже не тот Денис, которого можно было отговорить.

— Ладно, — наконец, выдохнул он. — Поехали. Но если ты начнешь эту драку, я просто уйду. Я не буду сидеть с тобой в одной камере.

— Договорились, — улыбнулся я.

Я встал и начал одеваться. Впервые за долгое время у меня была цель. Не выжить. А проверить. Проверить границы своей новой, чудовищной природы.

Глава 3

«Никогда не спорьте с идиотами. Вы опуститесь до их уровня, где они вас задавят своим опытом».

— Марк Твен

Старая «Славута» Рустема катила по ночному Симферополю. Город, который еще вчера казался мне серым и безнадежным, теперь был похож на хищный, дышащий организм. Неоновые вывески аптек и букмекерских контор истекали ядовитым светом, фары машин были глазами ночных зверей, а гул города — их утробным рычанием. Я сидел на пассажирском сиденье и впитывал этот хаос. Мои новые чувства работали на полную. Я слышал обрывки разговоров из проезжающих мимо машин, чувствовал запах шаурмы с Центрального рынка и дешевых духов от женщин, стоявших на остановке. Мир больше не был размытым пятном. Он стал детальной, объемной картой, и я чувствовал себя на ней не заблудившимся туристом, а охотником.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Рустем вцепился в руль так, будто боялся, что я выпрыгну на ходу. — «SOVA» — это не то место, где решают проблемы разговорами. Особенно с тем хмырем. Его, же вроде, Артур зовут. Он же полубандит. Хмырь.

— Я не собираюсь с ним драться, Рустик, — соврал я, глядя в окно. — Я просто хочу посмотреть ему в глаза. Почувствовать. У меня такое ощущение, будто я теперь… ну… вижу людей насквозь. Вижу их страх.

Рустем тяжело вздохнул.

— Ты не видишь страх, Денис. Ты сам его излучаешь. От тебя несет так, будто ты готов убивать. Я серьезно. Может, вернемся? Возьмем водки, засядем у тебя, и ты мне все еще раз расскажешь.

— Нет. — Мой голос был твердым. — Мне нужно понять, что это за сила. Иначе я сойду с ума. Или хуже — однажды ночью не сдержусь и сделаю что-то страшное. Мне нужно проверить себя в контролируемой среде.

— «SOVA» — это, блядь, контролируемая среда? — он нервно рассмеялся. — Это аквариум с пираньями, а ты туда собрался окунуть свой пораненный палец.

— Именно. Если я выживу, значит, я теперь тоже пиранья.

Он замолчал, поняв, что спорить бесполезно. Мы свернули на улицу Карла Маркса. Центр города. Здесь жизнь кипела. Дорогие машины, разодетые люди, громкая музыка из каждого кафе. Мир, который всегда был для меня чужим. Мир, в котором я был неудачником. Но сегодня я ехал сюда не просить, а брать.

Мы припарковались в темном переулке недалеко от клуба. Вышли из машины. Ночной воздух ударил в лицо. Он был наполнен запахами — духи, алкоголь, выхлопные газы, жареное мясо и… похоть. Этот запах я теперь чувствовал особенно остро.

— Выглядишь паршиво, — констатировал Рустем, оглядывая меня. На мне были старые джинсы и черная толстовка с капюшоном, который я накинул, чтобы скрыть бледность и дикий блеск в глазах. — Как будто сбежал с реабилитации.

— Отлично. Меньше внимания.

Мы подошли к клубу.

«SOVA» была пафосным местом по симферопольским меркам. Неоновая вывеска, два огромных охранника у входа, похожих на шкафы, и гулкий бит, который проникал сквозь стены и вибрировал в грудной клетке. У входа курила толпа. Девушки в коротких платьях, смеющиеся слишком громко, и парни с дорогими часами и пустыми глазами.

Я почувствовал себя неуютно. Старые комплексы на секунду вернулись. Но потом я сделал глубокий вдох. Я почувствовал их запахи. Запах дешевого алкоголя, который они пытались скрыть мятной жвачкой. Запах пота под слоем дорогого парфюма. И главный запах — запах отчаяния. Они все пришли сюда, чтобы забыться, чтобы доказать себе и другим, что они чего-то стоят. Они были такими же, как я. Просто их клетка была позолоченной.

И тут они нас заметили. Точнее, не нас. А меня.

Две девушки, стоявшие чуть в стороне, отделились от своей компании и пошли прямо к нам. Одна — высокая блондинка в обтягивающем красном платье. Вторая — пониже, брюнетка, с наглым, вызывающим взглядом. Они были красивы той хищной, клубной красотой, которая всегда меня пугала.

— Мальчики, огоньку не найдется? — спросила блондинка, обращаясь ко мне. Ее голос был сладким, как сироп, но я слышал в нем фальшь. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мою ауру, на ту опасность, которую я теперь излучал.

Я молча достал зажигалку. Рука не дрогнула.

Брюнетка подошла ближе. Слишком близко. Я почувствовал запах ее духов — что-то приторно-сладкое. И запах алкоголя в ее дыхании.

— А что такие серьезные? — она провела пальцем по рукаву моей толстовки. — Проблемы?

Рустем напрягся. Он шагнул вперед, пытаясь взять ситуацию под контроль.

— Девушки, мы торопимся, нет никаких проблем.

Но они его проигнорировали. Их внимание было приковано ко мне. Женщины, как и животные, чувствуют силу. И опасность. А я сейчас был ходячим сгустком того и другого.

— Незнаю, а я люблю проблемы, — сказала брюнетка, глядя мне прямо в глаза. — Особенно тех, кто их создает. Меня Карина зовут. А это Света.

— Денис, — сказал я ровно.

Блондинка, Света, улыбнулась.

— Редкое имя. Ты не местный?

— Местнее некуда, — ответил я.

Я чувствовал их интерес. Это было ново. Раньше девушки такого типа смотрели сквозь меня. Теперь они смотрели на меня, как на экзотического зверя в клетке, гадая, укусит он или нет. Мой шрам на носу, моя сутулость, которая теперь превратилась в напряженную позу хищника, — все это вдруг стало не недостатками, а атрибутами. Атрибутами опасности.

— Может, угостите нас коктейлчиком внутри? — предложила Карина, прикусывая губу. — Мы знаем короткий путь мимо фейс-контроля.

Рустем уже хотел отказаться, но я его опередил.

— Почему бы и нет? — я посмотрел на него, и в моем взгляде был приказ. Он понял. Это было частью эксперимента.

Я улыбнулся девушкам. Моя улыбка получилась кривой, хищной. И, судя по тому, как блеснули их глаза, им это понравилось. Они не искали «хорошего парня». Они искали приключений.

И я был готов им эти приключения устроить.

Карина и Света провели нас внутрь через какой-то боковой вход, мимо охранников, которые, увидев их, лишь лениво кивнули. Видимо, девушки были здесь завсегдатаями. Едва мы оказались внутри, мир взорвался.

Гулкий, пульсирующий бит ударил по телу, заставляя внутренности вибрировать. Сотни тел двигались в полумраке под вспышками стробоскопа. Воздух был густым и липким — смесь пота, алкоголя, сладких духов и дыма от кальянов. Для обычного человека это был просто клуб. Для моих обостренных чувств это был ад.

Каждый запах был отдельным, режущим сигналом. Я чувствовал дешевое пиво на одном столике и дорогую текилу на другом. Я слышал не просто музыку, а каждую отдельную звуковую дорожку, каждый фальшивый смешок, каждый пьяный шепот в радиусе десяти метров. Информация лилась в мой мозг непрерывным, мучительным потоком. Я на секунду прикрыл глаза, пытаясь сфокусироваться, чтобы не сойти с ума от этой сенсорной перегрузки.

— Ну что, красавчик, идешь к бару? — Карина перекрикивала музыку, ее губы были почти у моего уха. Я чувствовал тепло ее дыхания и легкое головокружение от ее духов.

Рустем шел рядом, выглядя так, будто его привели на казнь. Он озирался по сторонам, его лицо было напряженным.

— Дэнчик, может, ну его? — проорал он мне. — Тут народу, как в муравейнике. Мы его даже не найдем.

Но я уже нашел.

Мой нюх, пробившись сквозь какофонию запахов, уловил один, знакомый. Дорогой одеколон с нотками табака и сандала. Тот самый, который я однажды почувствовал на шарфе Юли, когда она вернулась после «встречи с подругой». Запах успеха. Запах предательства.

Я повернул голову. Там, в VIP-зоне, на мягких кожаных диванах, за столиком, уставленным бутылками, сидел он.

Артур.

Он был именно таким, каким я его помнил из рассказов Юли и по фотографиям в соцсетях. Крупный, мускулистый, с короткой стрижкой и самодовольной ухмылкой, которая не сходила с его холеного лица. На нем была дорогая рубашка, на запястье блестели часы. И рядом с ним, прижимаясь к его мощному плечу и смеясь над какой-то его шуткой, сидела она.

Юля.

Мое сердце, которое, как я думал, превратилось в кусок льда, пропустило удар. Она была красивой. Еще красивее, чем я помнил. Счастливая. Расслабленная. Она смотрела на него так, как когда-то смотрела на меня — с обожанием и надеждой.

Внутри меня что-то оборвалось. Нет, не боль. Не ревность. А что-то другое. Холодное. Тяжелое. Как будто зверь, который до этого просто рычал, проснулся окончательно и теперь требовал крови. Мои кулаки сжались сами собой, с такой силой, что хрустнули костяшки.

— Вот он, — сказал я Рустему так тихо, что он едва расслышал сквозь музыку. Но он понял. Он проследил за моим взглядом.

— Блядь… — выдохнул Рустем, увидев их. — Денис, нет. Слышишь меня? Нет. Она сделала свой выбор. Пошли отсюда. Сейчас же. Нахуй она тебе надо.

Но я его уже не слушал.

Карина и Света, заметив наше напряжение, тоже посмотрели в ту сторону.

— О, так вы Артура знаете? — протянула Света с легкой усмешкой. — Хозяин жизни. Говорят, весь центр под ним ходит.

— А девка его — бывшая моя, — сказал я ровно, не отрывая взгляда от Юли.

Девушки переглянулись. В их глазах вспыхнул нездоровый, азартный огонек. Они почувствовали запах драмы.

— Ого. Вот это уже интересно, — прошептала Карина. — И что ты собираешься делать?

Я повернулся к ней. Посмотрел ей прямо в глаза.

— Угощать вас коктейлями. Вы же этого хотели?

Я повел их к бару, который находился как раз напротив VIP-зоны. Рустем поплелся за мной, как на буксире, его лицо было мрачнее тучи. Он понимал, что эксперимент вышел из-под контроля. Это была уже не проверка силы. Это было столкновение.

Мы сели за стойку. Я заказал четыре текилы. Бармен, здоровенный татуированный мужик, смерил меня оценивающим взглядом, но молча налил шоты.

Я взял свой. Соль. Текила. Лайм. Алкоголь обжег горло, но не принес расслабления. Он лишь подлил масла в огонь, который разгорался у меня внутри. Я чувствовал на себе взгляд Артура. Он заметил нас. Он смотрел на меня с ленивым, пренебрежительным любопытством, как смотрят на назойливую муху. Он еще не узнал меня.

Юля тоже посмотрела в нашу сторону. Наши взгляды встретились на долю секунды. Я увидел, как ее улыбка гаснет, а в глазах появляется удивление, смешанное с тревогой. Она меня узнала.

Я медленно поставил шот на стойку. Поднял руку и помахал ей. Просто. Дружелюбно. И улыбнулся.

И в этой улыбке было все. Вся моя боль. Вся моя ярость. И все мое новое, чудовищное обещание.

Артур нахмурился, что-то спросил у нее. Она испуганно покачала головой.

Игра началась.

Мой приветственный жест был как камень, брошенный в тихое болото их VIP-зоны. Расслабленная атмосфера за их столиком мгновенно испарилась. Юля что-то быстро зашептала Артуру на ухо, бросая на меня испуганные, затравленные взгляды. Она явно не ожидала увидеть своего «бывшего неудачника» здесь, в самом центре его нового мира, да еще и в компании двух хищных девиц.

Артур выслушал ее, и его самодовольная ухмылка сменилась выражением ленивого раздражения. Он медленно повернул свою бычью голову в мою сторону. Теперь он смотрел на меня не как на муху, а как на таракана, который выполз на его чистый стол. В его взгляде читалось презрение и вопрос: «Ты кто такой, черт возьми, чтобы портить мне вечер?»

Я выдержал его взгляд. Спокойно. Даже с легким любопытством. Мои новые чувства работали безотказно. Я слышал, как учащенно забилось сердце Юли. Я чувствовал запах ее страха — он был легким, с нотками дорогих духов и шампанского. А от Артура пахло не страхом. От него пахло агрессией. Сдерживаемой, уверенной в себе агрессией альфа-самца, который привык, что его территория неприкосновенна.

— Ну ты даешь, — прошептала мне Карина, ее глаза блестели от возбуждения. — Он же тебя сейчас сожрет.

— Пусть попробует, — ответил я, не отрывая взгляда от Артура.

Рустем сидел рядом, напряженный, как струна. Он не смотрел в их сторону. Он смотрел на меня.

— Дэнчик, я тебя прошу, — прошипел он. — Не надо. Просто допьем и уйдем. Это не твоя война.

— Уже моя, — сказал я тихо.

Артур что-то лениво сказал двум своим друзьям, сидевшим за столом. Они усмехнулись и, как по команде, встали. Два одинаковых качка в черных футболках, две копии своего босса, только подешевле. Они направились к нашему бару. Не к нам. А к девушкам.

Это был классический ход. Унизить не меня напрямую, а показать, что даже девицы, с которыми я пришел, принадлежат ему.

Они подошли к Свете и Карине. Один из них, с татуировкой на шее, вальяжно облокотился на стойку рядом с Кариной.

— Девчонки, что вы тут с этим… — он смерил меня презрительным взглядом, — …засохшим товарищем сидите? Артур приглашает вас за свой столик. Там весело. И выпивка не кончается.

Света и Карина переглянулись. На их лицах была смесь лести и нерешительности. Приглашение от «хозяина жизни» было статусом. Но я… я был интригой. Неизвестностью.

Карина кокетливо улыбнулась качку.

— Спасибо за приглашение, но нам и здесь хорошо. У нас своя компания.

Татуированный хмыкнул.

— Компания? — он снова посмотрел на меня, потом на Рустема. — Я вижу одного дрища и одного испуганного татарина. Несерьезно. Давайте, не ломайтесь. Артур не любит, когда ему отказывают.

Он протянул руку и нагло положил ее Карине на талию.

Это был сигнал.

Я медленно повернулся на стуле. Посмотрел на его руку. Потом на его лицо.

— Убери, — сказал я. Голос был тихим, почти вежливым, но в нем была такая ледяная нота, что музыка вокруг, казалось, стала тише.

Качок удивленно моргнул. Он не ожидал сопротивления.

— Ты что-то сказал, дохлый?

Я не ответил. Я просто смотрел на него. Прямо в глаза. Мой зрачок, с этим едва заметным желтым ободком, сфокусировался на нем. Я не угрожал. Я просто… смотрел. Как хищник смотрит на добычу перед прыжком. Я видел, как расширились его зрачки. Я чувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он не понял, что происходит, но его животный инстинкт заорал об опасности.

— Слышь, ты, — вмешался его напарник, делая шаг ко мне. — Ты на кого пасть открыл?

Рустем вскочил.

— Парни, спокойно, давайте без этого. Мы сейчас уйдем.

Но было поздно.

Татуированный, пытаясь скрыть свой внезапный мандраж, сжал руку на талии Карины сильнее.

— Я, кажется, с тобой не разговаривал, — процедил он, глядя на меня.

Я медленно поднялся со стула. Я был ниже его на полголовы, но сейчас это не имело значения.

— Я сказал. Убери. Свою. Лапу.

Я не кричал. Я говорил так, чтобы слышал только он. И в этот момент я сделал то, что хотел проверить. Я сконцентрировался. Я вложил в свой взгляд всю свою новую, дикую волю. Всю ненависть. Всю ярость зверя, которого вчера чуть не убили.

Он отдернул руку, как от огня. И отступил на шаг. На его лице было написано чистое недоумение. Он, двухметровый шкаф, который привык решать проблемы одним взглядом, сейчас испугался тощего парня в толстовке.

Вся VIP-зона наблюдала за этой сценой. Артур поднялся со своего места. Его лицо больше не было ленивым. Оно было злым. Он не мог позволить, чтобы его псов унизил какой-то ноунейм.

— У вас проблемы, парни? — его голос, низкий и властный, прорезался сквозь музыку. Он пошел к нам.

Рустем схватил меня за руку.

— Дэнчик, валим! Сейчас же! Ты понимаешь в какую залупу влазишь?

Но я стоял на месте. Я ждал. Эксперимент вступал в свою главную фазу. Я посмотрел на Артура. И улыбнулся.

— Никаких проблем, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Просто твой щенок забыл, что трогать девушек без их разрешения — нехорошо.

В клубе повисла звенящая тишина. Музыка, казалось, затихла. Все смотрели на нас. На меня. На парня, который только что публично назвал «хозяина жизни» хозяином щенка.

Артур остановился в двух метрах от меня. Его глаза сузились.

— Ты. — прорычал он. — Ты труп. Конкретный труп.

Угроза Артура повисла в воздухе, плотная и реальная, как запах перегара у барной стойки. Толпа вокруг нас расступилась, образуя импровизированный ринг. Музыка все еще играла, но теперь она была лишь фоном для назревающей бойни. Девушки, Карина и Света, испуганно отскочили в сторону. Юля, стоявшая позади Артура, закрыла лицо руками, но смотрела сквозь пальцы с ужасом и каким-то болезненным любопытством.

Рустем дергал меня за рукав, его лицо было бледным.

— Денис, ты идиот! Он тебя убьет! Пошли!

Но я его не слушал. Все мое внимание было сконцентрировано на Артуре. Я смотрел на него, и мир вокруг сузился до этого пространства в два метра между нами. Мои чувства работали на пределе. Я слышал, как бьется его сердце — ровно, мощно, без страха. Я чувствовал запах его адреналина — он был чистым, не смешанным с паникой, как у его шестерок. Он был настоящим хищником. Уверенным в себе. Опасным.

— Я дам тебе пять секунд, чтобы ты извинился и уполз отсюда, — сказал Артур медленно, растягивая слова. Он наслаждался моментом, своей властью, публичным унижением очередного выскочки.

— А я тебе не дам ни одной, — ответил я так же спокойно.

И он ударил.

Это был не уличный замах. Это был короткий, профессионально поставленный удар правой в челюсть. Быстрый, точный, рассчитанный на то, чтобы сразу вырубить. Обычный Денис, тот, что был вчера, даже не успел бы моргнуть.

Но я был уже не обычным Денисом.

Моя реакция была нечеловеческой. Я не просто увидел удар. Я увидел, как напряглись его плечевые мышцы за долю секунды до движения, как сместился его вес, как сжался кулак. Время для меня замедлилось. Я не думал. Тело среагировало само.

Я не уклонился. Я просто сделал короткий, почти незаметный шаг назад и чуть качнул головой. Его кулак, в который он вложил всю свою силу, пролетел в сантиметре от моего подбородка, обдав меня ветром.

В клубе пронесся удивленный вздох. Артур замер на секунду, его глаза расширились от шока. Он промахнулся. Он, чемпион города по боксу, промахнулся по какому-то дрищу.

Этой секунды мне хватило.

Я не стал бить в ответ. Я сделал то, чего он ожидал меньше всего. Я шагнул вперед, сократив дистанцию до минимума, и схватил его бьющую руку. Не за кулак, а за запястье.

Мои пальцы, наполненные новой, чудовищной силой, сжались.

Артур взревел. Не от боли. От удивления. Он попытался вырвать руку, но не смог. Я держал его, как в тисках. Его мощные, тренированные мышцы были бессильны против моих сухожилий, которые, казалось, превратились в стальные тросы.

— Что… — прохрипел он, пытаясь сохранить лицо, но на его лбу выступил пот.

— Я же говорил, — прошептал я ему, чтобы слышал только он. — Ни одной секунды.

И я сжал сильнее.

Хруст. Сухой, тихий, похожий на звук ломающейся ветки. Но в наступившей тишине он прозвучал, как выстрел.

Артур взвыл. На этот раз от боли. Настоящей, острой, шокирующей боли. Его лицо исказилось. Уверенность альфа-самца испарилась, сменившись выражением чистого, животного страдания.

Я отпустил его. Он отшатнулся назад, прижимая к себе руку. Его запястье неестественно выгнулось. Сломано. Или как минимум вывихнуто.

Его два дружка, оправившись от шока, с ревом кинулись на меня. Но Рустем, который до этого стоял как вкопанный, вдруг ожил. Он не был бойцом, но он был другом. Он со всей силы толкнул одного из них, тот потерял равновесие и врезался в другого.

— Денис, бежим! — заорал он.

Охранники, наконец, среагировали и ринулись к нам, расталкивая толпу.

Но бежать уже не было нужды. Я не собирался.

Я посмотрел на Юлю. Она стояла с открытым ртом, ее лицо было маской ужаса и… чего-то еще. Изумления. Она смотрела не на своего поверженного чемпиона. Она смотрела на меня. На того, кого она бросила, потому что он был «никем».

Я повернулся и спокойно пошел к выходу. Не побежал. Просто пошел. Рустем — за мной. Толпа расступалась передо мной, как вода перед ледоколом. Люди смотрели на меня с суеверным страхом. Они не поняли, что произошло. Они просто увидели, как непобедимый Артур был сломлен одним движением.

Когда мы вышли на улицу, в холодный ночной воздух, Рустем схватил меня за плечо.

— Что это было, Денис?! Что это, твою мать, было?! Как ты это сделал?!

Я остановился. Посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Я же тебе говорил, — сказал я, и мой голос был спокоен до жути. — Я просто хотел проверить.

Эксперимент был окончен. И результат превзошел все мои ожидания. Я был не просто сильнее. Я был другим.

И в этот момент я понял две вещи.

Первая: дар, который я получил, был страшным и реальным.

Вторая: теперь Артур и все, кто за ним стоит, не успокоятся, пока не найдут меня.

Я выиграл бой. Но только что развязал войну.

Глава 4

«Следуй за своим сердцем, но возьми с собой мозг».

— Альфред Адлер

Следующий день прошел в тумане. Я провалялся на диване, пытаясь переварить произошедшее. Тело гудело, но не от усталости, а от избытка энергии. Я был похож на заряженную батарею, которую некуда подключить. Мысли о сломанном запястье Артура, о взгляде Юли, о страхе в глазах Рустема — все это крутилось в голове, как заезженная пластинка. Я был напуган и опьянен своей новой силой одновременно.

Я не выходил из дома. Ел остатки материнских котлет, запивая их холодной водой. Мир за окном казался чужим и опасным.

Ближе к вечеру, когда солнце начало красить небо в кроваво-оранжевые тона, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я напрягся, думал, что это уже люди Артура. Но голос в трубке был до боли знакомым, хоть и дрожащим.

— Алло… Дэнчик? Это Шукрик.

Я замер. Шукри. Свидетель моего рождения. Или моей смерти, смотря с какой стороны посмотреть. Я не слышал его с той самой ночи.

— Да, Салам Шукрик. Чо хотел? — мой голос был ровным, безэмоциональным.

В трубке повисло неловкое молчание. Было слышно, как он нервно дышит.

— Слушай… э-э-э… я тут подумал… — он явно подбирал слова. — Как ты вообще там? Плечо… зажило?

— Заживает, — ответил я.

— Это… это хорошо братан. — Снова пауза. Он явно боялся меня, боялся даже этого разговора. — Короче. Я чего звоню. Может, это… проветримся, а? Я на «девятке». Посидим, пивка выпьем. Поговорим. А то я тут с ума схожу один.

Предложение было диким. Человек, который видел, как меня чуть не разорвал монстр, теперь предлагает попить пивка, как будто ничего не было.

— Зачем? — спросил я прямо.

— Да просто, блядь! — в его голосе прорвалась истерика. — Мне поговорить надо! Я спать не могу! Мне эта хуйня везде мерещится! Может, мы просто нажремся, и все пройдет? Ну, как обычно братан, будто ты не знаешь.

Он пытался вернуться в « как обычно». Залить ужас алкоголем, забить его привычными ритуалами.

— Ладно, давай, — согласился я. Мне тоже нужно было отвлечься. И мне было интересно посмотреть на него. На человека, который заглянул за грань и теперь отчаянно пытался сделать вид, что там ничего нет.

— Отлично братиш! — он обрадовался, как ребенок. — Я через полчаса у твоего подъезда буду. Только оденься поприличнее, а то ты выглядил, как будто тебя мамка из дома выгнала, мало ли опять такой же.

Шукри в итоге подъехал ровно через тридцать минут. «Девятка» была вымыта, в салоне висела новая вонючка-«елочка». Он пытался создать иллюзию нормальности. Сам он был в свежей футболке, но под глазами залегли темные круги, а руки, лежавшие на руле, слегка подрагивали.

— Салам, братишка! — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Выглядишь уже лучше. Почти человек. А Дэнчик?

Я молча сел в машину.

— Куда едем?

— Сначала в «ПУД», возьмем пару бутылок «Белой Скалы», — он завел мотор. — А потом… я тут подумал братанчик… Может, тёлок каких-нибудь зацепим? А то ты после своей Юльки, наверное, только левую и правую подружку используешь. Пора вспомнить, что такое горячие дырочки. А, Дэнчик?

Он подмигнул мне, но в его глазах не было веселья. Была только отчаянная попытка вернуться в тот мир, где главной проблемой были деньги на бензин и способ закадрить девчонку.

Мы купили пиво. Холодные стеклянные бутылки приятно холодили руки. Мы отъехали в какой-то тихий двор на Героев Сталинграда, подальше от лишних глаз. Шукри открутил крышку, сделал большой, жадный глоток.

— Ух, бля… хороша, но не анаша, — выдохнул он. — Вот. Она лучше любого лекарства. Шучу братиш.

Я тоже отпил. Пиво было дешевым на удивление, горьковатым, но оно немного приглушило мои обостренные чувства.

Мы сидели молча минут десять, просто пили. Наконец, Шукри не выдержал.

— Слушай, Дэнчик… — он посмотрел на меня, и вся его напускная бравада слетела. — Что это было, ну тогда, а? Ты же тоже это видел. Это же не мог быть просто нарик. У него глаза… они горели, клянусь Аллахом. И он двигался… как шайтан.

Я посмотрел на него. На его испуганное, честное лицо. И мне стало его жаль. Он был втянут в это случайно.

— Я не знаю, что это было, Шукрик. Но оно было реальным. Конкретно реальным…

— Вот. — он стукнул кулаком по рулю. — И я это видел. А теперь мне надо делать вид, что я этого не видел. Мне пацаны не верят, говорят, я обдолбался, колёс нажрался. Отец говорит, я алкаш, и мне черти мерещатся, что жалеет о моём существование. А я, блядь, спать не могу! Я блядь закрываю глаза — и вижу эту стрёмную морду!

Он сделал еще один большой глоток пива.

— Поэтому я и предложил… с тёлочками. Надо чем-то же голову забить. Чем-то нормальным. Понимаешь? Найти двух обычных баб, потрахаться, и может, этот кошмар пройдет.

Я кивнул. Я понимал его. Он искал терапию. Самую простую и древнюю.

— А ты? — он посмотрел на меня. — Ты как? Он же… он тебя укусил же. Не хуево так.

— Та тю, я в порядке, — соврал я. — Просто шрам останется.

Он покачал головой.

— Не. Ты не в порядке. Ты другим стал. — Он вгляделся в мое лицо. — Взгляд у тебя… тяжелый братиш. Как будто ты повзрослел лет на двадцать за одну ночь.

— Может, так и есть братан.

— Ладно, хуй с ним. — Шукри встряхнулся. — Хватит грузиться. Давай действовать. Я знаю одно место, там на Севастопольской рядом с Крымской правды, девчонки вечно тусуются. Не шлюхи, а просто… скучающие. Поехали, покажем им, какие мы крутые перцы, научу тебя завоёвывать сердца.

Он завел мотор. В его глазах снова появился азарт. Он нашел свою таблетку от страха.

И я решил подыграть ему. Мне тоже нужно было забыться. И проверить еще кое-что. Проверить, как на меня теперь реагируют обычные девушки. Не хищницы из клуба, а простые, скучающие девчонки с окраины.

Мы поехали на охоту. Только в этот раз добычей должны были стать не мы.

Мы медленно катили по улице Севастопольской. Вечерний город жил своей жизнью. Люди спешили домой с работы, из окон маршруток на нас смотрели уставшие лица. Все это казалось сценой из какого-то старого, забытого фильма. Фильма про мою прежнюю жизнь.

— Что-то тут глухо сёдня, — пробурчал Шукри, всматриваясь в редкие женские фигуры на остановках. — Все порядочные, блядь, по домам сидят, блин.

Мы остановились на светофоре у Центрального рынка. Шукри барабанил пальцами по рулю, его нетерпение было почти осязаемым. Он отчаянно нуждался в дозе «нормальности».

— А, к черту! — он вдруг хлопнул себя по лбу. — Есть один стопроцентный вариант. Немного за деньги, но зато быстро и без лишних разговоров. Щас.

Он достал свой старенький смартфон, быстро нашел номер в контактах и поднес к уху. Я сидел рядом, отхлебывая пиво, и с холодным любопытством наблюдал за ним.

— Алло, Люська? Привет, это Шукрик… да… я…, — его голос сразу стал другим — развязным, хозяйским. — Ты как там, красавица? Работаешь сегодня?

Он слушал ответ, его лицо расплылось в пошлой ухмылке.

— А, на Объездной стоишь? Серьезная точка. Ну, слушай сюда, дело есть. Я тут с другом, парень что надо, после расставания страдает, надо его в чувство привести. Как ты смотришь на тройничок?

Я поперхнулся пивом. Тройничок. С проституткой. Вот она, терапия от Шукрика во всей своей красе. Дешево, сердито и максимально далеко от экзистенциальных ужасов.

— Да не ссы ты Люска, в тачке место есть, — продолжал он в трубку. — Заднее сиденье у меня как аэродром, только под названием трахадром. Ну что по деньгам?… Ага… Понял. За двоих. Нормально. Короче, жди нас. Мы минут через пятнадцать подкатим. Будь красивой. Подготавлюй свою киску.

Он сбросил вызов и победно посмотрел на меня.

— Ну что, братиш? Сейчас будет жарко! Люська — девка огонь. Немного потасканная, конечно, но свое дело знает. Все сделает, как надо. Расслабишься, всю дурь из головы выбьешь, из той головы, и с той головы. Это лучше, чем сопли по Юльке своей размазывать. Так что доверься, братик.

Я ничего не ответил. Я смотрел вперед, на зеленый сигнал светофора. Во мне не было ни возбуждения, ни отвращения. Было только холодное, отстраненное любопытство. Как ученый, который собирается провести очередной эксперимент.

Что я почувствую? Что почувствует зверь внутри меня? Проснется ли в нем похоть? Или что-то другое?

— Чо молчишь? — толкнул меня в плечо Шукри. — Не нравится? Ссышь? Боишься трахаться?

— Нет, — сказал я ровно. — Поехали.

Шукри довольно хмыкнул и вдавил педаль газа. «Девятка» рванула вперед, унося нас из центра города на его темные, неуютные окраины. На Объездную. Место, где ночь продает свои самые дешевые и грязные секреты.

Я сделал еще один глоток пива. Оно уже не казалось горьким. Внутри меня разгорался странный, холодный азарт. Я ехал не трахаться. Я ехал на встречу с самим собой. С той своей непредсказуемой частью, которую я еще совсем не знал. И мне было до чертиков интересно, что она сделает. Ну и конечно же, мой мозг не мог понять, почему у меня пропал страх.

Мы свернули на Объездную. Здесь ночь была гуще, а воздух — холоднее. Фонари стояли в доль трассы, но сегодня редкие огни падающие на поверхность, выхватывая из темноты лишь заплатки разбитого асфальта. Шукри сбросил скорость, его взгляд шарил по обочине, как прожектор.

— Вон, кажется, она, сучка ебабельная. Наша антидепрессивная таблеточка, — сказал он, кивая вперед.

Под одиноким, тускло светящим деревом стояла фигура. Когда мы подъехали ближе, свет фар выхватил ее из мрака. Люся. Худая, в старой джинсовой куртке поверх тонкого топа, несмотря на холод. В короткой юбке. На ногах — стоптанные кроссовки. Она курила, обхватив себя руками, и дым от сигареты казался единственной живой субстанцией вокруг нее.

Шукри опустил стекло. В салон ворвался холодный воздух.

— Люська, привет! Замерзла, птичка? — его голос был покровительственно-фальшивым, как у сутенера средней руки.

Она подошла, лениво наклонилась к окну. Вблизи она выглядела еще старше. Макияж, рассчитанный на темноту и скорость, в свете приборной панели казался боевой раскраской. От нее пахло дешевым табаком и еще более дешевыми духами с ноткой отчаяния.

— Шукрик? Какого хрена ты тут забыл? Я думала, ты пошутил, и ты по малолеткам теперь специализируешься. — Ее взгляд скользнул по мне. Безразличный. Как на предмет мебели. — А это кто? Твой новый подшефный?

— Это Дэнчик, мой друг. У него стресс. Лечим, как можем, — подмигнул ей Шукри. — Слушай, есть предложение, от которого ты не откажешься. Двойной тариф. Ты, я и он. Сечёшь?

Люся устало усмехнулась, выпустив струю дыма мне в лицо.

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы я за одну цену отработала за двоих. Шукрик, ну ты не меняешься. — Она затушила сигарету о мокрый асфальт. — Значит, так. Сегодня я работаю поштучно. Сначала ты, мой дорогой. Ты платишь стандартно. А потом, если твой друг-меланхолик созреет и у меня останется настроение, он платит столько же. И никаких, блядь, тройничков. Я не гимнастка.

Шукри на секунду нахмурился, его план на быструю и дешевую терапию рушился. Но похоть взяла верх.

— Ладно, стерва. Как скажешь. Прыгай назад.

Она обошла машину, села. Дверь захлопнулась, и салон «девятки» превратился в герметичную капсулу, наполненную запахами пота, духов и предстоящего греха. Я сидел молча, глядя прямо перед собой. Я был не участником. Я был наблюдателем.

Мы съехали на знакомую грунтовую дорогу. Тряска. Ветки хлещут по стеклу. Шукри заглушил мотор. Тишина.

— Ну, Дэнчик, извини, братан. Джентльмены пропускают дам… и тех, кто платит первым, — он хлопнул меня по плечу. — Вруби пока музон какой-нибудь, создай атмосферу. Мы быстро.

Он полез на заднее сиденье. Я на автомате включил радио. Заиграла какая-то унылая армянская попса. Я смотрел в лобовое стекло, на черные силуэты деревьев, и слушал.

За моей спиной разворачивался убогий спектакль. Шелест снимаемой одежды. Звук расстегиваемой молнии. Ее деловитый шепот: «Деньги вперед, ебака». Сдавленный смех Шукри. Скрип старых пружин машины.

Я сидел, вцепившись в руль. Каждое движение, каждый звук за спиной отзывался во мне разрядом тока. Это было не возбуждение. Это было раздражение. Животное, иррациональное раздражение от того, что на моей территории происходит что-то грязное, неправильное.

Дыхание Шукри становилось тяжелым, прерывистым. Ее стоны были механическими, отработанными, лишенными всяких чувств. Это был просто звук. Звук трения плоти, звук человеческого отчаяния.

И этот звук ломал меня.

Рана на плече вспыхнула огнем. Я почувствовал, как по венам потек яд. Не тот, что от укуса. А мой собственный. Адреналин. Ярость. Что-то еще. Что-то древнее.

— О да… Шукрик… давай… — донеслось сзади.

Я зарычал. Тихо. Сквозь стиснутые зубы. Я опустил голову, чтобы мое лицо не отразилось в зеркале заднего вида. Я чувствовал, как меняется его форма. Кожа натягивалась на скулах, челюсть выдвигалась вперед. Боль была такой, будто кости ломали и тут же сращивали заново. Я вцепился пальцами в руль, и пластик затрещал.

— Эй… ты там живой? — донесся голос Шукри, оторванный от процесса. — Чего ты там возишься? Сделай музыку тише по-братски.

Они не видели. Они были в своем маленьком, липком мире. Люся сидела на нем в позе наездницы, двигаясь вверх-вниз, ее спина была повернута ко мне. Идеальная мишень.

Мир для меня потерял цвета. Все стало черно-красным. Музыка с радио превратилась в белый шум. Единственное, что я слышал — это биение их сердец. Одно — учащенное от возбуждения. Другое — ровное, почти мертвое, от скуки.

Я больше не мог это терпеть.

Территория была нарушена. Стая была осквернена. Для моего внутреннего зверя.

Я повернулся. Медленно. Бесшумно.

Мое тело уже не было телом Дениса.

Оно было больше. Угловатее. Сильнее.

Шукри увидел меня.

Его глаза. Я никогда не забуду его глаза. В них не было страха. В них было абсолютное, детское непонимание. Как будто он смотрел на то, чего не может быть. Его рот открылся, но звук застрял в горле. Его тело под Люсей замерло.

Я прыгнул через сиденье.

Это был не прыжок человека. Это был бросок зверя. Когти, которых секунду назад не было, впились в спину Люси. Она взвизгнула, коротко и пронзительно, как пойманный кролик.

Я не кусал. Я рвал. Мои челюсти сомкнулись на основании ее шеи. Хруст. Громкий, сочный, как будто сломали большой сучок дерева. Горячая кровь хлынула мне в пасть. Вкус меди и соли. Он был отвратительным и прекрасным одновременно.

Машину забрызгало кровью. Она была повсюду — на стеклах, на потолке, на лице Шукри. Он лежал подо мной, зажатый трупом Люси, который еще дергался в агонии. Он чувствовал ее предсмертные судороги, ее кровь заливала ему глаза, рот.

Он заорал. Наконец-то заорал. Это был крик не человека, а просто куска мяса, которое поняло, что сейчас его тоже сожрут.

Этот крик вернул ему силы. Он забился подо мной, обезумевший от ужаса и отвращения. Его член, зажатый внутри ее мертвеющего тела, испытал спазм её вагины, и это, как ни странно, спасло его. От резкой боли и омерзения он рванулся с такой силой, что смог выскользнуть из-под нее, на удивление.

Скользкий от крови, голый ниже пояса, он выбил ногой дверь и вывалился наружу. Вскочил и, ничего не видя, побежал. Просто побежал в темноту леса, спотыкаясь, падая, и издавая какие-то булькающие, плачущие звуки.

Я на секунду оторвался от своей жертвы. Проводил его взглядом.

Запах его страха был восхитителен. Сладкий. Пьянящий.

Я закончил с тем, что осталось от Люси. Вылез из машины. Встал на четыре лапы. Мое новое тело чувствовало себя идеально. Земля была влажной и холодной.

Я поднял голову к ночному небу. Луны не было, но я чувствовал ее излучение за тучами. Я сделал глубокий вдох, втягивая запах убегающей добычи.

И побежал за ним. Неспешно. Наслаждаясь каждым мгновением.

Охота началась.

Боль. Первое, что почувствовал Шукри, когда его мозг снова включился, была боль. Не от ужаса, не от увиденного. А тупая, рвущая боль в паху, там, где его плоть была зажата и вырвана из мертвеющего тела Люси. Но эта боль была спасением. Пусть и очень больным спасением.

Он бежал.

Он не знал, куда. Просто вперед, в колючую, чернильную темноту крымского леса. Ветки хлестали по лицу, по голому торсу, оставляя кровоточащие царапины. Корни деревьев хватали за ноги, он падал, вскакивал, снова бежал. Легкие горели, в горле стоял ком из крика и рвоты. Он был голый ниже пояса, униженный, грязный, весь в чужой крови.

В его голове не было мыслей. Был только один повторяющийся кадр: глаза. Желтые, нечеловеческие глаза, которые смотрели на него с холодным, голодным любопытством. И хруст. Этот отвратительный, влажный хруст ломающихся костей.

Шайтан. Это был шайтан. Аллах, прости меня, это был шайтан!

Он плакал. Слезы смешивались с кровью Люси на его щеках. Он, Шукри, крутой парень из Каменки, который не боялся ни ментов, ни драк, сейчас бежал, как перепуганный заяц, скуля и моля о пощаде всех святых, которых мог вспомнить.

Он выбежал на небольшую поляну. Лунный свет, пробиваясь сквозь облака, на секунду осветил ее. Впереди, метрах в ста, виднелись огни — Объездная дорога.

Цивилизация. Люди. Спасение.

Он рванул туда, собрав последние силы. Он уже почти выбежал на обочину, когда услышал этот.

Вой.

Он был не громким. Низким. Протяжным. И он был совсем рядом. Этот звук парализовал его. Шукри замер, боясь дышать. Он обернулся.

В тени деревьев, на краю поляны, стояло оно.

Оно стояло на четырех лапах, но это был не волк. Слишком большое. Слишком кривое. Непропорциональное, как кошмарный сон. Оно не бежало. Оно просто смотрело на него. И Шукри знал, он чувствовал это кожей — оно играло с ним.

Паника сменилась животным ужасом. Шукри понял, что до трассы ему не добежать. Он метнулся в сторону, обратно в лес, в густые заросли кустарника, надеясь спрятаться, затаиться. Он забился под низкий, колючий куст, сжался в комок, закрыл голову руками и замер. Он пытался не дышать, не двигаться. Он стал камнем.

Только бы не нашел. Только бы прошел мимо. Аллах, я буду молиться каждый день, я брошу пить, я…

Я двигался по лесу бесшумно. Каждый шаг был выверенным, точным. Мое новое тело было совершенным инструментом для охоты. Я не видел в темноте — я чувствовал ее. Я ощущал вибрацию земли от его шагов, тепло, оставленное его телом на примятой траве. Запах его страха был таким сильным, что, казалось, его можно было попробовать на вкус. Сладковатый, мускусный, пьянящий.

Я не спешил.

Это было… упоительно. Впервые в жизни я был не жертвой обстоятельств, а хищником. Я был на вершине пищевой цепи. Весь этот лес был моим. Этот человек был моим.

Я вышел на поляну. Вот он, стоит, дрожит, как собачий глист. Глупец. Решил бежать к свету. К машинам. Думал, они его спасут.

Я издал вой. Не громкий. Просто чтобы обозначить свое присутствие. Чтобы он понял, что игра идет по моим правилам.

Он метнулся обратно в кусты. Я видел, как он забился под терновник, как сжался в комок. Он думал, что спрятался.

Я медленно пошел к нему. Не напрямую. Я начал обходить куст по кругу. Медленно. Наслаждаясь моментом. Я слышал, как колотится его сердце, как он всхлипывает, пытаясь сдержать дыхание.

Я остановился прямо у куста, под которым он лежал. Я мог бы просто прыгнуть и закончить все в одну секунду. Но я не хотел.

Я опустил голову и просунул свою морду сквозь колючие ветки. Он лежал там, закрыв глаза, и шептал молитвы.

Я дыхнул ему в лицо.

Горячее, пахнущее кровью дыхание.

Шукри распахнул глаза. Они были полны слез и безумия. Он увидел мою морду в сантиметре от своего лица. Клыки. Желтые глаза. Он не закричал. Он просто обмяк, его тело обдало горячей струей мочи. Он потерял сознание от ужаса.

Скучно.

Добыча, которая не сопротивляется, не интересна.

Я вытащил морду из кустов. Посмотрел на его неподвижное, жалкое тело. И во мне что-то щелкнуло. Проблеск сознания старого Дениса. Воспоминание. Он не был врагом. Он был… свидетелем. Дураком, который оказался не в то время и не в том месте.

Убивать его было… неэффективно.

Живой, сошедший с ума свидетель гораздо интереснее, чем еще один труп. Он будет рассказывать. Ему не поверят. Его назовут психом, наркоманом. Он станет моей маленькой, ходячей легендой. Моим алиби.

Я развернулся и, не оглядываясь, потрусил прочь. Обратно к машине. К своей первой, заслуженной добыче.

Охота была окончена.

Глава 5

«Есть три вида лжи: ложь, наглая ложь и статистика».

— Марк Твен (приписывается)

Пробуждение накатило не плавной волной, а резким, оглушающим ударом, будто кто-то включил свет в темной комнате, где я прятался. Первое, что я осознал, был голос. Он звучал совсем рядом, ровный и монотонный женский голос, который с методичной настойчивостью вливался мне прямо в уши. Я медленно открыл глаза и увидел над собой знакомые, испещренные трещинами разводы на потолке. Я был дома, в своей съемной конуре в Залесье, но ощущение дома отсутствовало напрочь. Память о том, как я сюда попал, была стерта, остался лишь вязкий, тошнотворный осадок чего-то непоправимого.

Я попытался сесть и только тогда в полной мере ощутил состояние своего тела. Я лежал на старом, пыльном ковре посреди комнаты, абсолютно голый. Кожа была покрыта липкой, стягивающей коркой из засохшей грязи и чего-то еще, темного и пахнущего медью. Я провел рукой по груди, и под пальцами захрустели комки земли, перемешанные с кровью. Под ногтями чернели ободки из хвои и свернувшейся плазмы. Вид у меня был, должно быть, как у могильщика, который всю ночь усердно работал голыми руками.

Несмотря на это, тело чувствовало себя превосходно. Голова была ясной до звона, никакой слабости или похмелья. Наоборот, каждый мускул был налит упругой, гудящей силой, готовой к действию. Я ощущал себя идеально отлаженной машиной для убийства, которую просто забыли помыть после смены. Плечо, где еще вчера были грубые стежки, теперь было гладким. На месте раны остались лишь четыре небольших, но глубоких шрама в форме полумесяца, розовых и свежих, словно клеймо. Мое проклятие оказалось еще и моим личным, ускоренным регенератором.

Память начала возвращаться. Не цельной картиной, а рваными, болезненными вспышками, от которых сводило зубы. «Девятка». Запах дешевых духов. Скрип сидений. Красное. Очень много красного. И вкус… Господи, этот вкус. Я сглотнул, и во рту снова появился привкус железа и животного жира. Самым страшным было то, что меня не тошнило. Я не чувствовал ни отвращения, ни ужаса, лишь холодное, отстраненное любопытство патологоанатома, который вскрывает самого себя. А где-то в глубине, под тонким слоем человеческого сознания, шевелилось нечто темное, сытое и отвратительно довольное.

Голос из старого телевизора «LG» стал настойчивее, выдергивая меня из самокопания. На экране мерцал логотип телеканала «Крым 24». Шел экстренный выпуск новостей.

Молодая ведущая, бледная и явно уставшая, с трудом скрывая дрожь в голосе, читала текст с суфлера.

— …мы продолжаем наш специальный репортаж с места шокирующих событий, которые уже вторую ночь держат в страхе весь Симферополь. Напомню, сегодня ранним утром в лесополосе у Объездной дороги, был обнаружен брошенный автомобиль ВАЗ-2109…

На экране появились кадры, снятые, видимо, с полицейского дрона. Машина Шукри. Она стояла посреди поляны, как памятник какой-то безымянной катастрофе, с распахнутыми дверями. Вокруг суетились люди в форме и белых комбинезонах.

— …то, что криминалисты обнаружили внутри, не поддается описанию и не может быть показано в эфире по этическим соображениям. Салон автомобиля буквально залит кровью. Внутри было найдено тело женщины, личность которой уже установлена. Это двадцатипятилетняя Людмила Воронова, известная в определенных кругах под прозвищем Люся. По предварительным данным, она была растерзана с такой же нечеловеческой жестокостью, как и предыдущая жертва…

«Нечеловеческой жестокостью». Я криво усмехнулся. Они даже не представляют, насколько близко подошли к истине.

— …в городе нарастает паника. В социальных сетях распространяются слухи о серийном маньяке, сатанинской секте или даже о появлении в крымских лесах медведя-людоеда. Правоохранительные органы призывают граждан сохранять спокойствие. Но главный вопрос, который сейчас волнует следствие, — это судьба еще как минимум двух человек, которые находились в автомобиле в момент трагедии…

Я напрягся, придвигаясь ближе к экрану.

— …владельцем машины является восемнадцатилетний Шукри Асанов, житель микрорайона Каменка. На данный момент он объявлен в розыск, его местонахождение неизвестно. Однако этой ночью в Республиканскую больницу имени Семашко в состоянии крайнего шока был доставлен еще один молодой человек, который, по одной из версий, также мог находиться в том автомобиле…

Шукри жив и в бегах. Это была первая хорошая новость за сегодня. Но то, что я увидел дальше, перечеркнуло ее.

На экране появилось мутное фото, снятое на телефон из-за угла в приемном покое. На больничной каталке лежал парень. Его лицо было в ссадинах, глаза широко открыты и абсолютно безумны. Я узнал его. Это мой друг. Единственный. Рустем.

— …его личность установлена, — голос ведущей стал еще более напряженным. — Это Рустем Асанов. Поразительное совпадение — он является двоюродным братом пропавшего Шукри Асанова. По словам врачей, пациент находится в невменяемом состоянии. Он получил многочисленные ушибы, как будто долго пробирался через лес, и не может давать связных показаний. Он постоянно повторяет бессвязные слова о «шайтане», «звере» и «Денисе»…

Мое имя прозвучало в тихой комнате, как приговор. Денис.

Я смотрел на экран, и мир поплыл перед глазами. Рустем. В больнице. Сведенный с ума. И он назвал мое имя. Как это возможно? Он же был в клубе. Мы же… Стоп. После клуба я ушел. А он? Куда он поехал? Искать меня? Или Шукри? Мозг лихорадочно строил версии, одна безумнее другой. Может, он не нашел меня дома и позвонил Шукри? Или они столкнулись случайно, и Рустем приехал на место бойни уже после, найдя там нечто, что навсегда сломало его рациональный, упорядоченный мир?

Я смотрел на его лицо на экране. Лицо человека, чью вселенную разорвали в клочья. И разорвал ее я.

Впервые за эти два дня звериная уверенность отступила, и меня накрыла холодная, липкая, абсолютно человеческая паника. Я не просто убийца. Я ходячая катастрофа, аномальная зона, которая затягивает и уничтожает всех, кто оказывается слишком близко. Я подставил Шукри, которого теперь ищут как маньяка. Я свел с ума Рустема, единственного, кто пытался меня спасти от самого себя.

Я посмотрел на свои руки, на запекшуюся кровь Люси под ногтями. Это не была сила. Это было проклятие, и оно начало сжирать мой мир, пожирая людей, которые мне были дороги.

Мне нужно было действовать. Смыть с себя следы этой ночи, спрятаться, затаиться. И, может быть, попытаться хоть что-то исправить. Хотя я уже смутно понимал, что фарш невозможно провернуть назад. Особенно, если он так обильно сдобрен чужой кровью.

Я встал и пошел в душ. Нужно было смыть с себя эту грязь, хотя я знал, что запах крови и вины останется со мной навсегда.

Вода в душе была почти кипятком, но я ее едва чувствовал. Я тер кожу докрасна, пытаясь смыть не грязь, а улики. Смыть запах. Запах чужой крови и своего первобытного триумфа. Выйдя из ванной, я натянул единственные чистые джинсы и черную толстовку. Тело было полно гудящей, неуемной энергии. Сидеть на месте было физически больно.

Я открыл старенький ноутбук. Руки слегка подрагивали, когда я вбивал в поиске название Telegram-канала, который читал весь город в поисках чернухи и новостей, о которых молчало официальное ТВ.

«ЧП | Симферополь».

Канал уже разрывался от сотен сообщений. И самый верхний пост, закрепленный администратором, бил прямо в цель. Это была не просто новость. Это было целое журналистское расследование, написанное каким-то местным админом-энтузиастом, который явно копнул глубже, чем официальные СМИ.

Я начал читать, и комната вокруг меня исчезла.

(Пост в Telegram-канале «ЧП | Симферополь»)

ЭКСКЛЮЗИВ. СИМФЕРОПОЛЬСКИЙ ЗВЕРЬ: МЫ СОБРАЛИ ВСЕ ФАКТЫ. ЧТО СКРЫВАЕТ ПОЛИЦИЯ?

Доброе утро, подписчики. Сегодняшнее утро в нашем городе началось не с кофе. То, что произошло этой ночью, заставляет кровь стынуть в жилах. Мы провели собственное расследование и собрали все известные на данный момент факты о серии жестоких убийств, которые официальные источники стыдливо называют «нападением дикого животного».

ЖЕРТВА №1: Диляра Аметова, 20 лет.

Найдена вчера утром в лесополосе между Залесской и Ак-Мечетью. Студентка КФУ. Официальная версия для СМИ — «нападение хищника». Но наш источник в судмедэкспертизе на условиях анонимности сообщил, что характер ран не похож ни на один известный им случай. «Это не медведь и не стая волков. Это похоже на работу какого-то механизма. Или существа с невероятной силой челюстей и когтями, острыми, как бритва». Парень, с которым она была, пропал. Предположительно, стал первой, но еще не найденной жертвой.

ЖЕРТВА №2: Людмила Воронова, 25 лет.

Найдена сегодня утром в автомобиле ВАЗ-2109 на Объездной. Девушка «с пониженной социальной ответственностью». Картина та же: тело растерзано. Но здесь есть детали, которые заставляют волосы вставать дыбом. Салон машины забрызган кровью так, будто внутри взорвалась граната. Дверь выбита наружу, как будто изнутри ломился кто-то очень сильный.

СВИДЕТЕЛИ И ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ:

Клубок из страха и лжи.

И вот тут начинается самое интересное. Машина принадлежала 18-летнему Шукри Асанову. Сейчас он в розыске как главный подозреваемый. Логично: его машина, он пропал. Вероятно, полиция считает, что он убил девушку и скрылся.

НО! Этой же ночью в больницу Семашко попадает его двоюродный брат, Рустем Асанов. Состояние — острый психоз. Весь в ссадинах, как будто бежал через лес. Врачи говорят, он не в себе. И он твердит три слова: «Шайтан», «Зверь» и… «Денис».

Кто такой Денис? Мы пробили по своим каналам. Оказывается, Рустем Асанов вчера вечером пытался положить в эту же больницу своего лучшего друга, некоего Дениса Груднева. Диагноз при поступлении (информация от нашего источника в приемном покое) — «множественные рваные раны плеча, предположительно укусы». Груднев от госпитализации отказался. По словам Рустема, на его друга «напала огромная собака».

НАША ВЕРСИЯ: что же произошло на самом деле?

Сложим пазл. Есть «Зверь», который убивает Диляру. В ту же ночь или накануне он нападает на Дениса Груднева, но тому удается выжить. Далее, Шукри Асанов с Денисом (вероятно, тем самым, раненым) и проституткой едут в лес. Там «Зверь» находит их снова. Убивает девушку. Шукри в ужасе сбегает и скрывается. А Денис… что с Денисом? Он снова выжил? Или он и есть «Зверь»?

А что же Рустем? Скорее всего, узнав о пропаже друга, он поехал его искать, нашел брошенную машину и то, что внутри, и от ужаса сошел с ума. Это объясняет его состояние.

Полиция молчит. Но мы уверены, что Денис Груднев — ключевая фигура в этом деле. Либо он следующая жертва, либо… он тот, кого они ищут.

Подписывайтесь, мы следим за развитием событий.

Я откинулся на спинку стула. В ушах звенело. Какой-то анонимный админ телеграм-канала за полчаса раскопал и сложил вместе больше, чем вся полиция города. Он выстроил почти идеальную хронологию. И он указал пальцем прямо на меня.

«Либо он следующая жертва, либо он тот, кого они ищут».

Паника, которую я чувствовал утром, сменилась ледяным, кристально чистым расчетом. У меня было два пути.

Первый — искать Шукри. Найти его раньше, чем это сделают менты. Заставить его молчать или придумать общую, вменяемую историю. Но где его искать? Он мог забиться в любую дыру, в любую деревню к дальним родственникам. Он напуган. Он непредсказуем. Искать его — все равно что искать иголку в стоге сена, который вот-вот подожгут.

Второй — ехать к Рустему. Он в больнице. Он под наблюдением. Но он — единственная ниточка, которая связывает «Дениса» из его бреда с реальным Денисом Грудневым. Если я смогу его увидеть, я пойму, насколько все плохо. Говорит ли он что-то еще? Может ли он описать меня? Установлена ли охрана у его палаты? Это была разведка. Опасная, но необходимая.

Решение пришло само. Шукри — это хаос. Рустем — это информация. А сейчас информация была для меня важнее всего.

Я закрыл ноутбук. Имя «Денис Груднев» уже гуляет по сети, пусть пока и в виде версии. Скоро оно будет в отчетах у каждого опера в городе. Времени у меня почти не осталось.

Я натянул капюшон. Пора было навестить старого друга. И узнать, насколько глубока кроличья нора, в которую я его затащил.

Я ждал до вечера. Днем больница — это муравейник, где легко затеряться, но так же легко и привлечь внимание. Вечерние часы посещений — другое дело. Суета спадает, люди устают, их бдительность притупляется. Я надел самую неприметную одежду: черная толстовка, темные джинсы, старые кроссовки. Натянул на голову капюшон, превратившись в безликую тень, одну из тысяч таких же на улицах города.

Больница Семашко встретила меня запахом хлорки и человеческого страдания. Этот запах я теперь чувствовал особенно остро. Он был густым, многослойным. Под дезинфекцией я различал нотки гноя, страха, мочи и дешевой больничной еды. Мои новые чувства превращали это место в настоящий ад.

Я вошел через центральный вход, стараясь двигаться уверенно, но не вызывающе. В холле было несколько человек. Я проскользнул мимо сонного охранника, который даже не поднял на меня головы, и направился к информационному стенду.

«Асанов Рустем». Я быстро пробежал глазами списки госпитализированных. Неврологическое отделение. Третий этаж.

Поднимаясь по лестнице, я старался не дышать полной грудью. Каждый этаж пах по-своему. Хирургия — кровью и спиртом. Терапия — старостью и лекарствами. Я чувствовал болезни, витавшие в воздухе. Это было омерзительно.

Третий этаж. Длинный, тускло освещенный коридор. Несколько посетителей сидели на обшарпанных стульях. Медсестра на посту что-то писала в журнале, не обращая ни на кого внимания.

Я медленно пошел по коридору, заглядывая в приоткрытые двери палат. В нос ударяли запахи десятков людей, их эмоции, их боль. Мне нужно было найти его палату. И понять, один ли он там.

Палата №307. Дверь была закрыта. Рядом, на стуле, сидел он. Полицейский.

Молодой, скучающий сержант в форме. Он не смотрел на дверь. Он уткнулся в свой смартфон, листая ленту в соцсети. Охрана. Значит, все серьезно. Рустем не просто пациент. Он — ключевой свидетель. Или подозреваемый.

Я прошел мимо, даже не замедлив шаг. Сердце в груди стучало ровно, холодно. Адреналин не вызывал паники, он делал меня сконцентрированным. Я дошел до конца коридора, сделал вид, что ищу кого-то, и повернул обратно.

Мне нужно было заглянуть внутрь.

На двери было небольшое, закрашенное белой краской окошко, но краска в одном месте облупилась, оставив крошечную щелочку. Когда я проходил мимо поста, медсестру кто-то окликнул, и она ушла в сестринскую. Сержант был все так же поглощен своим телефоном.

Это был мой шанс.

Я подошел к двери палаты 307. Сделал вид, что читаю список пациентов. И на долю секунды прильнул к щелочке.

Внутри было темно, горел только ночник. Палата была одноместной. На кровати, спиной к двери, лежал Рустем. Он был один. Он не спал. Его тело было напряжено, он смотрел в стену. И он что-то бормотал.

Мой слух. Я напряг его до предела, отсекая все посторонние шумы коридора. Я слышал его. Каждое слово.

— …нет, не медведь… глаза… желтые… Денис, он… он улыбался… — шептал он стене. — Кровь… так много крови… Шукри… он кричал… а Денис улыбался…

У меня похолодело внутри. Он видел. Он все видел. Или его мозг, смешав шок, страх и обрывки информации, создал свою, еще более страшную версию реальности. Версию, в которой я — не жертва, не случайный свидетель, а улыбающийся монстр.

— …он не человек… не человек… — продолжал бормотать Рустем.

Сержант за стулом кашлянул. Я отпрянул от двери. Сердце бешено колотилось.

Я понял, что все гораздо хуже, чем я думал. Рустем был сломлен. И в своем безумии он был опаснее любого здравомыслящего свидетеля. Его слова — это бред сумасшедшего. Но в этом бреду было мое имя. И была правда, искаженная до неузнаваемости, но от этого не менее смертоносная.

Пытаться поговорить с ним было самоубийством. Он бы закричал. Сержант бы ворвался. И все было бы кончено.

Мне нужно было уходить. Прямо сейчас.

Я развернулся и быстрым, но спокойным шагом пошел к лестнице. Я уже почти дошел до нее, когда из-за угла навстречу мне вышел он. Следователь.

Я понял это сразу. Не по форме. Он был в обычном гражданском костюме. Но по взгляду. Уставшему, цепкому, изучающему. Мужчина лет сорока пяти, с сединой на висках и лицом человека, который давно перестал удивляться человеческой мерзости. Это был капитан Филатов. Тот, о котором писали в телеграм-каналах.

Наши взгляды встретились. Всего на секунду.

Я видел, как его глаза машинально скользнули по мне. Молодой парень в толстовке, капюшон на голове. Ничего особенного. Но в эту секунду я почувствовал, как его профессиональный инстинкт зацепился за что-то. За мою походку. За напряжение в плечах. Или за тот холод, который, как мне казалось, теперь исходил от меня.

Он не остановил меня. Не окликнул. Он просто проводил меня взглядом до самого лестничного пролета.

Я спустился вниз, вышел из больницы и растворился в вечерней толпе. Но я чувствовал его взгляд на своей спине.

Я получил информацию, которую хотел. И она была ужасной. Но вместе с ней я получил и кое-что еще. Я попал на радар. Я больше не был анонимным «Денисом» из бреда сумасшедшего. Теперь у этого имени, возможно, появилось лицо. Мое лицо.

Паутина сжималась. И времени, чтобы из нее выбраться, почти не оставалось.

Я вернулся домой, когда уже стемнело. Два часа я просто сидел в темноте, на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Я не включал свет. Не включал ноутбук. Тишина была моим единственным союзником.

В голове крутился, как заезженная пластинка, шепот Рустема: «…Денис улыбался…». Эта фраза ранила сильнее, чем клыки того зверя. Он не просто видел монстра. Он видел монстра во мне. Его сломленный разум соединил воедино два разных кошмара: чудовище из леса и холодную ярость своего друга, которую он почувствовал в клубе. И породил нечто третье. Образ улыбающегося зверя с моим лицом.

Я думал о взгляде следователя. Цепком, изучающем. Это была паранойя? Или он действительно что-то почувствовал? Рустем в невменяемом состоянии. Адрес он вряд ли назовет.

Часы на микроволновке показывали девять вечера. Я встал, чтобы налить себе воды. Руки немного дрожали. Уверенность, которую я чувствовал днем, испарилась, сменившись холодной, липкой тревогой. Я был не хищником. Я был загнанным в угол зверем, который наделал слишком много шума.

И в этот момент мой телефон, лежавший на столе, зазвонил.

Я замер. Сердце ухнуло куда-то в пятки. На экране высветился «Неизвестный номер».

Это могли быть кто угодно. Люди Артура. Журналисты из того телеграм-канала или телевидения. Но я почему. Чувствовал это кожей.

Я медленно взял телефон. Пальцы были ледяными. Я провел по экрану, принимая вызов.

— Алло, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым.

— Денис Антонович Груднев? — Голос на том конце был спокойным, ровным, с легкой хрипотцой. Уставший голос человека, который много курит и мало спит. Я узнал его. Это был он. Тот самый следователь из больничного коридора.

— Кто это? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Капитан Филатов, уголовный розыск. — Пауза. Он давал мне время переварить это. — Вам удобно сейчас говорить?

Удобно? Мне хотелось швырнуть телефон в стену и бежать. Бежать без оглядки, пока не кончится земля. Но я заставил себя стоять на месте. Бегство — это признание вины.

— Смотря о чем, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Есть пара вопросов, Денис Антонович. По поводу вашего друга, Рустема Асанова. И его двоюродного брата. Мы бы хотели с вами пообщаться. Не по телефону.

Мой мозг лихорадочно заработал. Официальный вызов? Повестка? Нет. Он звонил с личного номера. Это была неформальная беседа. «Прощупывание». Он хотел посмотреть на мою реакцию.

— Я сейчас немного занят, — сказал я, пытаясь изобразить безразличие. — Может, завтра?

— Дело в том, что «завтра» может быть уже поздно. Для вас, — в его голосе не было угрозы, только констатация факта. — Я сейчас недалеко от вашего района. Залесье, улица Победы, дом двадцать, квартира двенадцать, верно? Давайте так: я подъеду через пятнадцать минут. Просто по-человечески поговорим. Без протоколов. Обещаю.

Он назвал мой адрес.

Он знал. Мой адрес.

Все. Игра в прятки окончена. Они не просто вышли на меня. Они уже стояли у меня на пороге. Отказаться сейчас — значило подписать себе ордер на арест. Он дал мне выбор без выбора: либо я играю в его игру «по-человечески», либо он начнет играть по своим правилам, с ОМОНом и выбитой дверью.

Я закрыл глаза. Вдох. Выдох. Зверь внутри меня зарычал, требуя бежать, драться, убивать. Но я заставил его замолчать. Сейчас нужна была не сила. Нужна была хитрость.

— Хорошо, — сказал я в трубку, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Пятнадцать минут. Я буду ждать.

— Вот и отлично, — ответил Филатов. — До встречи, Денис Антонович.

Он повесил трубку.

Я стоял посреди своей темной, вонючей конуры. Пятнадцать минут. Пятнадцать минут до того, как в мою жизнь войдет человек, чья работа — сажать таких, как я. Пятнадцать минут, чтобы придумать самую убедительную ложь в своей жизни.

Я включил свет. Оглядел комнату. Бардак. Грязь. Запах страха.

Я не стал убираться. Пусть видит. Пусть видит, в какой дыре живет «подозреваемый». Пусть это будет частью моей легенды. Легенды о простом, затравленном парне с окраины, который случайно оказался не в том месте и не в то время.

Я сел на диван и стал ждать. И впервые за эти три дня я молился. Молился не богу. А тому зверю, что сидел внутри меня. Молился, чтобы он дал мне не силу. А самообладание.

Глава 6

«Большая ошибка — строить теории, не имея фактов. Незаметно для себя начинаешь подгонять факты под теорию, вместо того чтобы строить теорию на фактах».

— Артур Конан Дойл,

«Приключения Шерлока Холмса»

Ровно через пятнадцать минут в дверь постучали. Не громко, не нагло. Два коротких, уверенных стука. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я открыл дверь. На пороге стоял он. Капитан Филатов. Вблизи он выглядел еще старше и уставшее, чем в больничном коридоре. Помятый серый пиджак, видавшая виды рубашка без галстука, трехдневная щетина на щеках. Но глаза… Глаза были острыми, как скальпель. Они не просто смотрели, они сканировали, впитывая каждую деталь: мой потрепанный вид, бардак в прихожей, запах застоявшегося воздуха.

— Груднев? — спросил он, хотя прекрасно знал, кто я.

— Он самый. Проходите, капитан, — я посторонился, жестом приглашая его в свою берлогу.

Он вошел, не снимая обуви. Оглядел комнату с профессиональным безразличием. Его взгляд задержался на ноутбуке, на пустых пачках из-под сигарет, на остатках моего утреннего кофе. Он составлял мой психологический портрет. И я понимал, что он видит: одинокий, неустроенный, вероятно, депрессивный молодой человек. Идеальная жертва. Или идеальный псих.

— Не густо у вас тут, — сказал он, скорее констатируя факт, чем осуждая. — Присаживайтесь.

Он не стал садиться. Он подошел к окну, посмотрел на унылый пейзаж Залесья.

— Хороший район. Тихий, — он усмехнулся без тени веселья. — До недавнего времени, как и Залесская, люди перепуганные.

— Чай, кофе? — предложил я, играя роль гостеприимного хозяина. Это был абсурд, но я должен был держаться своей легенды.

— Спасибо, не надо. Я не надолго, — он обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Игра началась. — Вы ведь были сегодня в больнице Семашко. В неврологическом отделении.

Это был не вопрос. Это было утверждение. Он не просто видел меня. Он уже знал, кто я.

— Возможно, — ответил я, стараясь выглядеть удивленным. — Я навещал там… знакомого. А что?

— Ничего. Простое совпадение. В том же отделении лежит ваш лучший друг, Рустем Асанов, — Филатов говорил медленно, тщательно выверяя каждое слово, наблюдая за моей реакцией. — Он в плохом состоянии, Денис Антонович. В очень плохом. Врачи говорят, сильнейший шок. Он почти не говорит. Но когда говорит, повторяет ваше имя.

Он сделал паузу. Я молчал.

— Вам не интересно, почему ваш лучший друг, попав в больницу после того, как нашел растерзанный труп, зовет именно вас?

Я сел на край дивана.

Пора было начинать свою партию.

— Почему вы решили, что я знаю? Я сам видел его в последний раз… вчера. Он был тогда в порядке. И об этом я узнал, что случилось, только из новостей. Как и все. Я сам до сих пор, не могу отойти от шока.

Филатов кивнул, будто принимая мою версию.

— Да, новости, они и в Африке, новости. Шумят много, правды мало. Пишут про медведей, про маньяков. А я вот думаю, все гораздо проще. И сложнее одновременно. — Он подошел ближе, остановился в паре метров от меня. — Давайте я расскажу вам свою версию, а вы меня поправите, если я где-то ошибусь, хорошо?

Я пожал плечами. «Валяйте».

— Есть молодой парень, Шукри Асанов. Любит выпить, погонять, ну, вы знаете, — я кивнул. — В одну ночь он решает развлечься с проституткой. Но что-то идет не так. Может, ссора из-за денег. Может, наркотики. Он убивает ее. Жестоко. Очень жестоко, чтобы свалить все на зверя. Потом он избавляется от второго пассажира…

Он сделал паузу, глядя на меня. Я выдержал его взгляд.

— …но тут появляется его двоюродный брат, Рустем. Случайно или нет — неважно. Он видит то, что не должен был. Шукри пытается убить и его, но Рустему удается сбежать. Он добирается до больницы, но от ужаса у него едет крыша. А Шукри скрывается. Как вам такая история? Логично?

— Вполне, — сказал я ровно. — Если не считать одной детали. При чем здесь я?

Филатов улыбнулся. Краешком губ. Это была улыбка волка, который загоняет добычу.

— А вы здесь — самая интересная деталь, Денис Антонович. Потому что в этой истории есть еще один пропавший пассажир. Вы. Понимаете, ваш друг Рустем в своем бреду говорит не только про «шайтана». Он говорит, что вы тоже были в той машине.

Ложь. Наглая, профессиональная ложь. Он блефовал. Он проверял меня.

— Это бред, — я покачал головой. — Я не был ни в какой машине. Я был в клубе. А потом поехал домой. Один.

— В клубе «SOVA»? — быстро спросил он. — Да, мы знаем. У вас там был небольшой инцидент с гражданином Артуром Захаровым. Сломанное запястье. Он написал на вас заявление.

Вот оно. Козырь. Он выложил его на стол.

— Это была самооборона, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он был пьян и напал на меня,. из-за девчонки.

— Охотно верю. — Филатов снова кивнул. — Вы вообще производите впечатление человека, который может за себя постоять. Несмотря на… хм… скромную комплекцию. Но вот что странно. Вы деретесь в клубе, ломаете руку серьезному человеку. А потом, вместо того, чтобы залечь на дно, якобы едете с другом и проституткой в лес. Не сходится.

Он ходил по комнате, как хищник в клетке.

— А вот моя вторая версия мне нравится больше. На вас нападает «зверь». Тот же, что убил Диляру Аметову. Но вам, в отличие от нее, везет. Вы выживаете. У вас рана. Ваш друг Рустем везет вас в больницу, но вы отказываетесь от госпитализации. Почему? Боитесь вопросов?

Но он то не знает, что я не был в больнице с Рустемом, меня лечил ветеринар-афганец Рефат. На Каменке.

Он смотрел на меня, не мигая. Продолжал говорить.

— А потом ваш друг, Шукри, решает вам «помочь». Снять стресс. Он берет проститутку, едите в лес. И там «зверь» находит вас снова. Только на этот раз он убивает девушку. А вы… вы снова выживаете. И снова пропадаете. А два ваших друга оказываются либо в бегах, либо в психушке. Вы какой-то везучий, Денис Антонович. Или… не везучий.

Он замолчал, давая мне возможность ответить. Это был этакий прямой удар.

Я поднял на него глаза. Хватит обороняться подумал я. Пора атаковать.

— Капитан, — сказал я, и в моем голосе появилась сталь. — А какая версия вам нравится больше? Та, где я — соучастник убийства, или та, где я — дважды выжившая жертва, которую вы сейчас пытаетесь загнать в угол?

Филатов на секунду замер. Он не ожидал такой прямой атаки.

— Я просто пытаюсь разобраться в страшном расследование, — сказал он уже менее уверенно.

— Нет. Вы пытаетесь закрыть дело. У вас два трупа, растерзанных непонятно кем. Один подозреваемый в бегах, другой — сумасшедший. И есть я. Удобная мишень. Парень с окраины, без работы, без алиби, да еще и с заявлением за драку. На меня легко все повесить. Сказать, что я и есть тот маньяк. Что я в припадке бешенства рву людей зубами.

Я встал. Подошел к нему почти вплотную.

— Но есть проблема, капитан. Я — жертва. На меня напали. У меня есть рана. И я единственный, кто видел эту тварь вблизи. И вместо того, чтобы помочь вам, я должен защищаться от ваших домыслов.

Он смотрел на меня. Долго. Изучающе. В его глазах я видел не враждебность. Я видел сомнение. И профессиональный интерес.

— Хорошо, Груднев, — сказал он, наконец. — Допустим.

Допустим, я вам верю. Опишите мне эту «тварь».

Я описал. Все, как было. Рост. Шерсть. Глаза. Горящие желтым светом. Я говорил спокойно, без истерики. Как человек, который смирился с тем, что видел невозможное.

Филатов слушал, не перебивая. Когда я закончил, он потер подбородок.

— Интересно. — Это было все, что он сказал.

Он подошел к двери.

— Ладно, Груднев. На сегодня хватит. Но имейте в виду, я за вами присматриваю. Не покидайте город. И если что-нибудь вспомните… или если ваша «тварь» решит навестить вас снова, вот мой номер. — Он протянул мне визитку.

Я взял ее.

— И еще одно, — сказал он уже на пороге, обернувшись. — Ваш друг Рустем… он не просто зовет вас. Он вас боится. Подумайте, почему.

Он ушел, оставив меня одного с этой последней, ядовитой фразой.

Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Я выстоял. Я не сломался, не признался. Я посеял в нем сомнение. Но его последний вопрос… «Он вас боится. Подумайте, почему».

Я знал, почему. Потому что в ту ночь Рустем видел не только зверя. Он видел и меня. И, возможно, в тот момент мы были слишком похожи.

Филатов ушел, но его присутствие, казалось, въелось в стены моей квартиры. Воздух был тяжелым от недосказанности и подозрений. Его последняя фраза — «Он вас боится. Подумайте, почему» — работала, как медленный яд, проникая в мозг и заставляя прокручивать события последних ночей снова и снова.

Я прошел на кухню, налил в стакан ледяной воды из-под крана и залпом выпил. Мне нужно было думать. Не как испуганный парень. А как он. Как следователь. Разложить факты, отбросить эмоции и восстановить хронологию.

Итак, что мы имеем?

Первая ночь. Клуб «SOVA». Я ломаю руку Артуру. Мы с Рустемом уходим. Я уезжаю домой на такси, злой и взвинченный, но еще человек. Рустем… куда поехал Рустем? Я смутно припомнил наш разговор у выхода.

«Ты псих, Дэн! — кричал он. — Ты понимаешь, что ты наделал?! Его люди тебя теперь под каждым камнем искать будут!»

«Плевать я на них хотел, — ответил я. — Поехали ко мне, выпьем».

«Нет! Я никуда с тобой не поеду! Мне нужно подумать! Я лучше… я лучше позвоню Шукрику, может, он тебя успокоит, раз ты меня не слушаешь, всерьёз не воспринимаешь!»

Вот оно. Ключ.

Рустем собирался звонить Шукри.

Вторая ночь. Прошлая ночь. Я игнорирую звонки Рустема. Мне звонит Шукри. Мы едем «лечиться» пивом и проституткой. Дальше — трансформация, кровь, убийство Люси, побег Шукри. Я охочусь на него, пугаю до потери сознания и ухожу.

Что было между этими событиями? Как Рустем оказался на месте бойни?

Я закрыл глаза, заставляя себя вспомнить. Память зверя была другой. Она была нелинейной, состоящей из запахов, звуков и инстинктов. Но человеческая память… она еще была там, погребенная под слоем ярости.

Я снова и снова прокручивал момент охоты на Шукри. Лес. Поляна. Я стою над его телом, потерявшим сознание. И ухожу. Куда? Обратно к машине. Я смутно помнил, как брел обратно, ведомый запахом свежей крови. Тело Люси все еще было там. И что я делал дальше?

Вспышка. Я стою у машины, весь в крови. И слышу звук. Звук приближающегося автомобиля. Не по трассе. А по той самой грунтовке. Фары. Они режут темноту.

Инстинкт заорал: «Опасность».

Я не стал прятаться. Я просто шагнул в тень деревьев, сливаясь с ней. И стал ждать.

К поляне, освещая фарами кровавую сцену в салоне «девятки», медленно подкатила старая «Славута». Машина Рустема.

Дверь открылась. Вышел он. Один. Он, видимо, не смог дозвониться ни до меня, ни до Шукри, и, зная о нашей дружбе и о безбашенности Шукри, поехал искать нас по злачным местам. Или Шукри все-таки успел ему позвонить до встречи с Люсей и сказал, куда они едут.

Рустем подошел к «девятке». Заглянул в салон. И замер.

Я видел его со спины, но я чувствовал его ужас. Он не кричал. Он просто стоял, как каменное изваяние, глядя на то, что осталось от Люси. Потом он сделал шаг назад. Еще один. Споткнулся и упал на колени. Его вырвало.

Он просидел так несколько минут. А потом… потом он увидел следы. Кровавые следы, ведущие от машины в лес. И он пошел по ним.

Идиот. Благородный, верный, храбрый идиот. Он решил, что Шукри или меня утащили в лес, и пошел нас спасать. Он шел по моим следам.

Вспышка. Новое воспоминание. Я стою в тени, в нескольких метрах от куста, под которым лежит без сознания Шукри. Я слышу, как приближается Рустем. Он зовет нас по именам, его голос срывается.

Он выходит на поляну. И видит его. Своего двоюродного брата, голого, в крови и моче, лежащего без чувств.

— Шукри, что с тобой! — он бросается к нему. Пытается привести в чувство. Трясет его.

И в этот момент Шукри приходит в себя. Он открывает глаза. Первое, что он видит — склонившееся над ним лицо. Но его мозг, сломанный ужасом, видит не брата.

Он видит меня. Или того зверя. Он видит кошмар, от которого только что отключился.

Он заорал. Дико. Пронзительно. И начал отбиваться, царапая Рустема, пытаясь отползти.

— Не трогай меня сука! Шайтан! Уходи! Денис, не убивай меня! Зверь! Зверь!

Рустем пытался его успокоить.

— Шукри, это я, Рустем! Братишка твой! Тихо! Что случилось?!

Но Шукри его не слышал. Он был в аду. Он видел галлюцинации. Он видел меня, зверя, дьявола. И он кричал мое имя.

А я… я стоял в тени и смотрел.

Я не вышел. Не помог. Я просто наблюдал, как один мой друг, сошедший с ума от ужаса, сводит с ума другого. Я был там. Я был свидетелем того, как сломался Рустем.

И я ничего не сделал.

Вот почему он меня боится. Филатов был прав. Рустем не просто слышал крики Шукри. Он видел меня. Или он думает, что видел. А может… может, я тогда улыбался? Может, та часть меня, которая была зверем, наслаждалась этим зрелищем?

Я открыл глаза. Холодный пот стекал по спине.

Теперь я знал все. Шукри пропал, потому что после того, как Рустем, вероятно, тоже потерял сознание от шока или был оглушен в панике, он пришел в себя и убежал. Куда — одному богу известно. А Рустема нашли утром патрульные, бродящего по лесу в состоянии полного помешательства.

Вся картина сложилась. И в центре этой картины был я. Не просто убийца. А холодный, безразличный наблюдатель, который позволил своему другу утонуть в безумии.

Визитка Филатова лежала на столе. Я посмотрел на нее.

Может, стоит позвонить? Рассказать все? Про зверя, про трансформацию? Они бы упекли меня в психушку до конца моих дней. Но, может, это и был единственный выход? Искупление.

Я протянул руку к телефону.

И в этот момент зверь внутри меня проснулся. Он не рычал. Он говорил. Холодным, ясным, логичным голосом.

«И что это изменит? Они не поверят. Они решат, что ты — хитрый маньяк, косящий под сумасшедшего. Тебя все равно осудят. А Рустема и Шукри так и будут считать психами. Ты никого не спасешь. Ты просто сдашься. А мы не сдаемся. Мы — выживаем».

Я отдернул руку.

Он был прав. Пути назад не было. Единственный способ защитить то, что осталось от моих друзей — это продолжать игру. Продолжать лгать. И найти настоящего виновника. Того, кто сделал меня таким.

Потому что теперь это была не просто борьба за выживание.

Это была месть. За то, кто я есть. Но а пока.

Я сидел в тишине, переваривая собственную мерзость. Решение было принято. Никаких признаний. Только борьба. Я должен был стать умнее, хитрее, безжалостнее, чем те, кто на меня охотится. Я должен был сам стать охотником.

И в этот момент, когда я пытался составить в голове хоть какой-то план действий, телефон снова ожил. Вибрация на деревянном столе прозвучала, как стук сердца обреченного.

На экране высветилось имя, которое я не видел уже полгода. Имя, которое когда-то было паролем от моей души.

«Юля».

Я замер. Мир сузился до этого светящегося прямоугольника. Зачем? После того, что случилось в клубе. После того, как я унизил и покалечил ее нового «короля». Зачем она звонит? Чтобы угрожать? Чтобы проклинать?

Я сглотнул. Что-то внутри, какой-то забытый, человеческий рефлекс, заставил меня принять вызов.

— Да, — сказал я. Голос был хриплым.

— Дениска? Это ты? — ее голос. Тот же, мелодичный, с легкой хрипотцой, который когда-то говорил мне, что любит. Но сейчас в нем не было тепла. Была нервная, звенящая тревога.

— Кто же еще, — ответил я.

— Я просто… я должна тебя увидеть, — выпалила она, не давая мне вставить слово. — Нам нужно поговорить. Срочно Денис!.

— Поговорить? — я горько усмехнулся. — О чем, Юля? О том, как прекрасно смотрится гипс на руке твоего Артура?

— Перестань! — в ее голосе прозвучали слезы. — Пожалуйста. Это не то, что ты думаешь. Я… я боюсь. Он не в себе. После вчерашнего он как с цепи сорвался. Говорит, что найдет тебя и закопает. Его люди уже ищут тебя по всему городу.

Значит, Филатов был не единственной моей проблемой.

— И ты решила меня об этом предупредить? Какая забота.

— Денис, я серьезно! — ее голос дрогнул. — Я не знаю, что ты с ним сделал, но… я никогда не видела его таким. Испуганным. И злым. Он не просто хочет тебе отомстить. Он хочет тебя уничтожить. Он сказал. Что перережет тебе горло.

Я молчал, слушая ее.

— Давай встретимся, — попросила она. — Пожалуйста. Не в центре. Где-нибудь у тебя. На Залесской есть «Алкомарин» же, помнишь? Круглосуточный. Давай там, через час. Я подъеду на такси. Мы просто поговорим. Пять минут. Всего пять минут.

«Алкомарин». Маленький магазинчик с баром, где местные алкаши закупались паленой водкой. Идеальное место для тайной встречи.

— Зачем тебе это, Юлька? — спросил я прямо. — Ты боишься за меня? Или за себя? Боишься, что, когда его люди меня найдут, я расскажу им много интересного о тебе?

Она замолчала. Я попал в точку.

— Я… — она всхлипнула. — Я просто… я просто совершила ошибку, Дениска. Я думала, он — сила. А он… он просто животное. Грубое, тупое животное. А ты… вчера в клубе… я увидела в тебе то, чего никогда не видела раньше, среди всех парней в этом надоевшом городе.

— И что же ты увидела?

— Силу, — прошептала она. — Настоящую. Спокойную. Пугающую. Ты даже не вспотел, когда сломал ему руку. Ты просто смотрел на него. И он сломался. Не рука. Он сломался.

Ее слова были как бальзам на раны моего эго. Она, которая бросила меня за слабость, теперь приползла обратно, привлеченная запахом силы. Это было отвратительно. И это было приятно.

— Ладно, — сказал я. — Через час. «Алкомарин». Но если это ловушка, Юля, если с тобой будут его люди… Поверь, сломанной рукой он не отделается.

— Это не ловушка! Клянусь! — ее голос был полон искренности. Или очень хорошей актерской игры. — Я буду одна.

— Я знаю.

Я повесил трубку.

Я стоял посреди комнаты и пытался понять, что это было. Она действительно испугалась? Или это какая-то хитрая игра Артура, который решил использовать ее как приманку?

И тут я подумал о другом. О Рустеме и Шукри.

Набрал её теперь я.

— Юля, — сказал я, когда она взяла трубку после первого же гудка. — Еще кое-что. Ты новости сегодня смотрела? Про то, что на Объездной нашли?

— Да… конечно. Такой ужас там, — прошептала она. — Говорят, медведь. Хотя от куда в Симферополе медведи.

— Это были мои друзья, Юля. Шукри и Рустем. Те, что в новостях.

В трубке воцарилась тишина.

— Что?.. — ее голос сел. — Те… тот Рустем, что в больнице… это твой Рустем?

— Мой, — подтвердил я. — А Шукри, которого ищут как убийцу, спас мне жизнь два дня назад.

— Господи… Дениска, что происходит? Что за ад творится вокруг тебя?

— Вот об этом мы и поговорим, — сказал я и сбросил вызов, не давая ей опомниться.

Теперь она придет. Не только из-за страха перед Артуром. Но и из-за жгучего, женского любопытства. Она чувствовала, что я — эпицентр чего-то страшного и большого. И она хотела быть рядом. Как мотылек, летящий на огонь.

Я накинул толстовку. Пора было идти. Партия в шахматы становилась все сложнее. На доске появились новые фигуры. И я должен был сыграть ими раньше, чем они сыграют мной.

«Алкомарин» на Залесской была островком убогого света в океане ночной тьмы. Тусклая неоновая вывеска, гудящая, как раненый шмель, бросала синюшные-фиолетовые отблески на мокрый асфальт. У входа топталась пара местных забулдыг, обсуждая вечные проблемы бытия. Я встал чуть поодаль, в тени старого дерева, и стал ждать, превратившись в слух и зрение. Я слышал их пьяное бормотание, чувствовал запах дешевой водки от их дыхания и видел, как дрожат их руки. Жалкие, сломленные люди. Еще вчера я был почти одним из них.

Ровно через час подкатило такси. Из него выпорхнула Юля. Она была не в клубном наряде, а в простых джинсах и темном пальто, с накинутым на голову капюшоном. Но даже так она выглядела здесь чужеродным элементом. Слишком красивая, слишком ухоженная для этой пропитой окраины.

Она огляделась, и я вышел из тени. Она вздрогнула, увидев меня.

— Денис…

— Привет, Юль. Ты одна?

Она нервно кивнула.

— Одна. Я же обещала.

— Хорошие девочки всегда держат обещания, — сказал я без тени иронии. — Пойдем, здесь холодно.

Мы не стали заходить внутрь. Я повел ее за угол бара, в темный, глухой двор, где не было ни фонарей, ни лишних глаз. Она пошла за мной безропотно. Она боялась, но шла. Это было интересно.

— Ну, — я прислонился к холодной кирпичной стене. — Я слушаю. У тебя было что-то срочное.

Она стояла передо мной, сжимая в руках сумочку. В темноте ее лицо казалось бледным, а глаза — огромными и полными страха.

— Артур… он как с ума сошел. — начала она быстро, сбивчиво. — Он всю ночь не спал. Пил. Орал, что ты его унизил. Что ты не человек. Говорил, что твои пальцы были как стальные… Он сломал дорогую вазу, просто ударив по ней здоровой рукой. Утром он звонил каким-то своим друзьям. Серьезным людям, Денис. Не тем клоунам, что были в клубе. Он сказал им найти тебя. Любой ценой.

— И что они сделают, когда найдут? — спросил я спокойно.

— Я не знаю! — она почти всхлипнула. — Завезут в лес, покалечат… убьют! Он не шутит! Он сказал, что сотрет тебя в порошок. Денис, тебе нужно уехать! Прямо сейчас! Собрать вещи и уехать из Крыма!

Я смотрел на нее. Она искренне боялась. Но за кого?

— Почему тебя это так волнует, Юля? — спросил я мягко. — Ты же сама выбрала его. Выбрала его силу, его деньги. Теперь это часть пакета. Разве не так?

Она опустила голову.

— Я была дурой. — прошептала она. — Я думала, что сила — это когда у тебя дорогая машина и все тебя боятся. Я думала, это защита. А вчера… вчера я увидела, что это не так. Когда ты его… остановил. Он ведь даже не коснулся тебя. А ты… ты просто посмотрел на него. И он сломался. Он плакал от боли и унижения, когда мы ехали домой. Как маленький мальчик. Вся его «сила» — это просто наглость и деньги. А у тебя… у тебя было что-то другое. Настоящее.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы.

— Я все эти полгода пыталась убедить себя, что сделала правильный выбор. Что с ним я в безопасности, что у меня есть будущее. А на самом деле я просто променяла твою тихую тоску на его громкую пустоту. Я каждый день вспоминала тебя. Как мы гуляли, как ты читал мне свои рассказы… Как ты смотрел на меня. Никто так на меня не смотрел.

Она сделала шаг ко мне.

— Денис, я… я хочу вернуться. Я все брошу. Его, эти клубы, эту жизнь. Я приду к тебе. Мы уедем вместе. Куда угодно. Начнем все сначала. Я буду работать, я помогу тебе…

Она говорила, а я слушал ее, и во мне боролись два чувства. Часть меня, старый, одинокий Денис, хотел поверить. Хотел обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Ведь я любил ее. Любил до судорог, до боли в груди.

Но зверь внутри меня смеялся. Холодным, беззвучным смехом. Он видел ее насквозь. Она не хотела вернуться ко мне. Она хотела сбежать от него. Она увидела новую, большую силу и, как шакал, почуявший льва, решила сменить хозяина. Она предала меня, когда я был слаб. И она была готова предать его, когда он оказался слабее.

— Юля, — я мягко прервал ее. — Уже слишком поздно что-то начинать сначала.

Ее лицо скривилось от обиды.

— Почему? Из-за того, что я тебя бросила? Я знаю, я виновата! Но люди меняются! Я изменилась!

— Дело не в тебе. Дело во мне. — Я посмотрел на нее, и она увидела в моих глазах что-то, от чего отшатнулась. — Помнишь, ты говорила, что я «никто»? Ты была права. Того Дениса больше нет. Он умер. Той ночью, на трассе.

Я решил рискнуть. Рассказать ей часть правды.

— Помнишь новости? Про девушку, которую нашли в лесу? Диляру. В ту ночь, когда ее убили, я был там. На меня тоже напали.

Юля ахнула, прикрыв рот рукой.

— Боже… так вот откуда у тебя…

— Да. Вот откуда. — Я кивнул. — А прошлой ночью… то, что случилось на Объездной… это были мои друзья. Рустем и Шукри.

— Я… я слышала… — пролепетала она. — Ужас какой-то. Говорят, этот Шукри — маньяк…

— Он не маньяк. Он такая же жертва, как и я. — Я сделал шаг к ней. Теперь настала моя очередь просить. — И мне нужна твоя помощь, Юля.

— Моя? И чем я смогу помочь по твоему?

— Ты единственная, кто может это сделать. — Я говорил быстро, четко, вкладывая в каждое слово вес. — Мне нужно знать, что с Рустемом. Он в больнице, в неврологии. Туда никого не пускают. Но тебя… тебя пустят. Красивую, расстроенную девушку, которая пришла навестить «друга семьи». Ты пойдешь туда завтра. Скажешь, что ты девушка Шукри, или его сестра, что ты в панике, ничего не знаешь и хочешь узнать хоть что-то от его брата. Они сжалятся. Ты должна просто послушать. Что он говорит? Кто рядом с ним? О чем говорят врачи? Любая мелочь.

Она смотрела на меня, ее лицо было бледным.

— Но… это же опасно. Там полиция…

— Ты будешь в безопасности. Ты просто обеспокоенная девушка. — Я взял ее за руку. Моя кожа была горячей. Она вздрогнула. — Юля, это очень важно. Он — мой единственный друг. Я должен знать, что с ним.

Она смотрела на мою руку, потом на мое лицо. И кивнула.

— Хорошо. Я… я попробую.

— Отлично. — Я отпустил ее. — А теперь второе. И это сложнее. Мне нужно, чтобы Артур нашел Шукри.

Она уставилась на меня, как на сумасшедшего.

— Что?! Зачем?! Он же его убьет!

— Не убьет. Он его только покалечит. Мне нужно, чтобы его нашли его люди, а не менты. Люди Артура выбьют из него всю дурь, но они не будут слушать его бред про «шайтана». Они просто отберут у него деньги, машину и выбросят где-нибудь. А полиция… полиция упечет его в психушку до конца жизни.

— Но… как я заставлю Артура его искать? Он ищет тебя!

— Ты дашь ему повод. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Ты скажешь ему, что Шукри — один из тех, кто был со мной в клубе. Что он приставал к тебе. Угрожал. Сказал, что если ты не бросишь Артура, он… — я сделал паузу, — …попытается тебя изнасиловать.

Юля побледнела еще сильнее.

— Ты… ты с ума сошел. Артур его в землю зароет за такие слова.

— Именно. — Я кивнул. — Его уязвленное эго — наше лучшее оружие. Он забудет про меня на время. Он бросит все силы, чтобы найти и наказать «наглого татарина», который посмел посягнуть на его собственность. Он найдет Шукри быстрее, чем вся полиция Крыма. А когда найдет… я буду знать, где он.

Она молчала, переваривая мой дьявольский план. Она смотрела на меня с восхищением и ужасом. Она видела перед собой не того Дениса, которого знала. Она видела стратега. Манипулятора. Монстра, который использует чужие пороки как оружие.

— Ты… ты стал другим, — прошептала она.

— Я стал тем, кем должен был. — ответил я. — Так ты поможешь мне, Юля? Ради нашего прошлого. И, может быть, ради нашего будущего.

Это была последняя, самая циничная ложь. Но она сработала.

— Да, — сказала она твердо. — Я помогу.

Я кивнул.

— Хорошо. Иди. И будь осторожна. Теперь ты тоже в игре. Опасной деточка.

Она развернулась и быстро пошла к дороге, ловить такси.

Я остался стоять в темноте. Я только что превратил девушку, которую любил, в своего шпиона и провокатора. Я отправил ее в самое пекло, рискуя ее безопасностью. И я не чувствовал ни капли вины.

Только холодное, ледяное удовлетворение.

Шахматная партия продолжалась. И я только что сделал два очень сильных хода.

Старенький «Рено Логан» службы такси нес Юлю по ночным улицам Симферополя, прочь от темных дворов Залесской, обратно в мир света, дорогих ресторанов и ее позолоченной клетки. Прошло пятнадцать минут с момента ее встречи с Денисом. Пятнадцать минут, за которые ее мир перевернулся дважды.

Она сидела на заднем сиденье, глядя на проносящиеся мимо огни, но не видя их. В голове звучал его голос — спокойный, холодный, властный. Он не просил. Он приказывал. И она, к своему ужасу и странному удовлетворению, была готова подчиняться. Тот испуганный, рефлексирующий мальчик, которого она бросила, исчез. На его месте был кто-то другой. Мужчина. Опасный. И это притягивало ее, как магнит.

Ее руки дрожали, когда она достала из сумочки свой айфон. На экране светилась фотография Артура — улыбающегося, уверенного в себе, на фоне моря. Еще вчера это фото казалось ей символом стабильности. Сегодня — символом хрупкой, уязвленной гордыни.

Она набрала его номер. Сердце колотилось так, что, казалось, водитель такси должен был это слышать.

— Да! — рявкнул в трубку Артур. Голос был злым, пропитым. Он явно продолжал «лечить» свое унижение алкоголем.

— Артур? Милый, это я, — Юля постаралась, чтобы ее голос звучал как можно более испуганно и жалко. Она была хорошей актрисой, когда дело касалось выживания.

— Что тебе?! — прорычал он. — Я занят!

— Я… я не могу молчать, Артур! Я должна тебе сказать! Я боюсь!

Это сработало. В его голосе прорезалось беспокойство.

— Что случилось? Кто-то угрожает? Это тот урод, да?! Он тебе звонил?!

— Нет, не он… другой… — она заплакала в трубку. Настоящими, горькими слезами страха и азарта. — Помнишь, в клубе… те парни, что были с ним. Один из них… татарин этот, высокий…

— Ну?! Что он?!

— Он… он потом подкараулил меня у выхода, когда ты пошел за машиной! Он сказал… он сказал такие вещи, Артур! — она всхлипывала, давая ему додумать. — Сказал, что такая девушка, как я, не должна быть с тобой… что он заберет меня… Он схватил меня за руку, сказал, что если я не уйду от тебя, он найдет меня и… и…

Она зарыдала в голос, не давая ему вставить ни слова.

— Что он сказал?! — взревел Артур в трубку. Ревность и ярость задетого собственника заглушили в нем все остальное. — Что он, сука, сказал?!

— Он сказал, что возьмет меня силой! — выпалила Юля. — Чтобы доказать, что ты — ничто! Чтобы унизить тебя! Артур, мне так страшно! Он сказал, что его зовут Шукри, и что он найдет меня!

На том конце провода на секунду воцарилась тишина. А потом Юля услышала звук разбитого стекла.

— Найдите мне его, — прорычал Артур, но уже не ей. Кому-то рядом. — Этого татарина. Шукри Асанова. Я хочу, чтобы через час он стоял передо мной на коленях. Живой. Пока еще живой.

— Артур, милый, не надо, пожалуйста, не ввязывайся… — пролепетала она, играя свою роль до конца.

— Не ссы, малыш. Сиди дома. Я решу этот вопрос. Этот щенок пожалеет, что родился на свет, — в его голосе была ледяная, животная ярость. Он повесил трубку.

Юля отняла телефон от уха. Ее руки все еще дрожали, но теперь это была дрожь триумфа. Она это сделала. Она направила гнев своего ручного зверя на новую цель. Она выполнила первую часть просьбы Дениса.

Она наклонилась к водителю.

— Извините, мы можем изменить маршрут? Мне нужно в больницу Семашко. Срочно.

Водитель, пожилой мужчина, который всю дорогу делал вид, что ничего не слышит, молча кивнул и свернул на следующем перекрестке.

Больница встретила ее тем же запахом хлорки и беды. Но Юля была не Денис. Она не чувствовала болезни и страх. Она чувствовала только свою цель. Она уверенно прошла мимо охраны, ее дорогое пальто и вид расстроенной, приличной девушки были лучшим пропуском.

Третий этаж. Неврология. Она нашла палату 307. Дверь была закрыта. Рядом сидел тот же молодой, скучающий сержант, но сейчас он не смотрел в телефон, а лениво читал какой-то журнал.

Юля подошла к сестринскому посту.

— Здравствуйте, — ее голос был тихим и полным скорби. — Я… я могу узнать про Рустема Асанова? Я… я его девушка. Мне только что сообщили…

Медсестра, пожилая, уставшая женщина, подняла на нее глаза.

— К нему нельзя, деточка. Состояние тяжелое. И там охрана.

— Я знаю! — глаза Юли наполнились слезами. — Пожалуйста! Я не буду заходить! Я просто постою рядом с дверью! Хотя бы минутку! Мне нужно почувствовать, что он рядом! Пожалуйста!

Ее актерский талант, отточенный годами отношений, сработал безупречно. Медсестра вздохнула.

— Ох, горе-то какое… Ладно. Пять минут. Но не шуметь. И к полицейскому не приставать.

— Спасибо! Спасибо вам огромное!

Юля подошла к двери. Сержант поднял на нее голову, но, увидев заплаканную красивую девушку, лишь сочувственно хмыкнул и снова уткнулся в свой журнал. Он видел таких каждый день.

Она прислонилась лбом к холодной, крашеной двери. Она не пыталась заглянуть в щель. Она слушала.

Сначала она не слышала ничего, кроме гула в своих ушах. Но потом, сквозь толщу двери, до нее донесся его голос. Тихий, монотонный, безумный шепот.

— …улыбался… просто стоял и улыбался… глаза желтые… не его глаза… — бормотал Рустем. — Шайтан… он надел его лицо… он съел Люсю… а потом смотрел, как Шукри кричит…

Юля замерла. Она ожидала услышать бред. Но это был не просто бред. Это были детали. И в центре этих деталей, как паук в паутине, было имя, которое Рустем повторял снова и снова, как мантру.

— …Денис… Денис… Денис… он не человек…

Юля отпрянула от двери, как от удара. Холод пробежал по ее спине, не имеющий ничего общего с больничным сквозняком.

Она думала, что Денис — просто жертва, которая обрела силу. Она думала, что он — ее спасение от тупого и агрессивного Артура.

Но сейчас, слушая этот безумный шепот из-за двери, она впервые поняла.

Денис был не спасением. Он был бездной. Гораздо более глубокой и страшной, чем та, от которой она пыталась сбежать.

Она развернулась и почти бегом пошла по коридору, прочь от этой палаты, прочь от этого шепота. Она выполнила и вторую часть его просьбы.

Но теперь она не была уверена, на чьей она стороне. И кого ей стоит бояться больше.

Глава 7

«У меня есть потребность… потребность в скорости!»

— к/ф «Лучший стрелок» (Top Gun)

Прошло два дня.

Клуб «Ribiza» на Киевской был логовом Артура. Место, где он чувствовал себя богом. Приглушенный свет, дорогая мебель, запах кальяна с ароматом лесных ягод и тихий, лаунжевый бит создавали атмосферу расслабленной власти. Здесь он зализывал раны, нанесенные его эго.

Юля сидела на полу у его ног. Она положила голову ему на колени и медленно, нежно гладила его здоровую руку. Гипс на другой руке выглядел на нем чужеродным, уродливым пятном, напоминанием о его унижении. Она играла свою роль безупречно. Роль преданной, испуганной, обожающей подруги.

— Милый, тебе лучше? — прошептала она, заглядывая ему в глаза.

Артур отпил из бокала с виски. Лед звякнул.

— Будет лучше, когда этот ублюдок будет харкать кровью у моих ног, — прорычал он. — И тот второй… этот твой бывший… до него я тоже доберусь. Он заплатит за мою руку.

Юля почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не подала виду. Она провела рукой по его бедру, скользнула выше, к паху, легко коснулась его через дорогую ткань брюк.

— Не думай о них, — промурлыкала она. — Думай обо мне. Я так испугалась. Я поняла, что никто, кроме тебя, меня не защитит. Ты — мой единственный. Мой сильный.

Она знала, на какие кнопки нажимать. Его уязвленная гордость нуждалась в бальзаме. И она была этим бальзамом. Он расслабился, откинулся на спинку дивана, позволил ей себя ублажать. Он снова чувствовал себя хозяином положения.

И в этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. Резко. Настойчиво. На экране высветилось имя «Кабан». Один из его главных «быков».

Артур лениво взял телефон.

— Да. Нашли?

Юля замерла, продолжая гладить его, но каждое ее нервное окончание превратилось в слух.

— Да, босс, нашли, — донесся из трубки хриплый, взволнованный голос. — В какой-то дыре под Бахчисараем, у родственников прятался. Мы его взяли. Но, босс… тут такое дело…

— Что еще за «дело»? — напрягся Артур. — Он сопротивлялся?

— Да нет, он вообще как неживой. Но он… он, короче, не в себе. Совсем. — Голос «Кабана» звучал странно. В нем не было обычной бычьей уверенности. Был страх. — Он сидит в машине, трясется и орет. Говорит, что мы все дураки, и нам всем пизда. Что конец света наступает, и шайтан уже здесь.

Артур нахмурился.

— Он обдолбанный?

— Не похоже, босс. Он трезвый. Но глаза… у него глаза безумные. Он сказал… — «Кабан» замялся. — Он сказал, цитирую: «Ваш Артур сдохнет самый первый, вместе со своей шлюхой». И еще что-то про то, что «он идет за всеми нами».

Юля почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. «Вместе со своей шлюхой». Это про нее. Этот безумный, перепуганный парень только что вынес ей смертный приговор.

Артур побагровел.

— Что?! — взревел он так, что несколько человек за соседними столиками обернулись. — Что эта мразь сказала?!

— То, что слышали, босс. Он реально поехавший. Что с ним делать?

— Ко мне! — рявкнул Артур. — Везите его сюда! Прямо к клубу, на задний двор! Я хочу посмотреть в глаза этому пророку! Я лично выбью из него всю дурь и всех его шайтанов! Живо!

Он швырнул телефон на стол. Виски в бокале расплескалось.

— Сука! — прошипел он, глядя на Юлю. — Слышала?! Он еще и угрожает!

Юля изобразила испуг, прижалась к нему.

— Артур, милый, может, не надо? Может, просто сдать его в полицию? Он же сумасшедший…

— Нет! — отрезал он. — Никакой полиции. Я сам буду его судом. Я хочу, чтобы он умолял меня о смерти.

Он встал.

— Сиди здесь. Я сейчас вернусь.

Он направился к выходу на задний двор, по пути жестом подозвав еще пару охранников.

Юля осталась одна. Ее сердце колотилось, как бешеное. План сработал. Даже слишком хорошо. Они везут Шукри сюда. Прямо в ловушку. И Денис должен об этом знать.

Она медленно поднялась.

— Я… я в туалет, — бросила она официанту, который подошел убрать бокал.

Она зашла в дамскую комнату. Роскошную, с зеркалами и золотыми кранами. Закрылась в кабинке. Руки тряслись так, что она едва смогла достать свой телефон. Она нашла номер Дениса. Номер, который она запомнила наизусть.

Она нажала кнопку вызова. Гудки. Длинные, мучительные.

«Возьми… ну же, возьми трубку, Денис…»

— Да, — раздался в ухе его спокойный, холодный голос.

— Денис, это я, — прошептала она. — Они его нашли. Шукри.

— Я знаю, — ответил он так, будто читал сводку погоды.

— Что?! Как ты…

— Неважно. Где он?

— Его везут сюда. К «Рибице». На задний двор. Артур хочет лично с ним «поговорить». Они будут здесь минут через десять-пятнадцать.

В трубке на секунду повисла тишина.

— Хорошо, — сказал Денис. — Ты свою часть выполнила. А теперь слушай меня очень внимательно, Юля.

— Да?

— Как только закончишь говорить со мной, ты выходишь из туалета, берешь свою сумочку, идешь к выходу, ловишь такси и едешь домой. Не к Артуру. К себе. Запираешь дверь и не выходишь до завтрашнего утра. Никому не открываешь. Никому не звонишь. Ты меня поняла?

— Но… Артур… он…

— Артуру сегодня будет не до тебя, — в его голосе прозвучал лед. — Делай, как я сказал. Это не просьба.

Юля сглотнула.

— Хорошо. Я поняла. Денис… что ты собираешься делать?

— То, что должен был сделать с самого начала, — ответил он. — Начинать охоту.

Он повесил трубку.

Юля выскочила из туалета, сердце колотилось где-то в горле. Инстинкт самосохранения кричал ей бежать, как велел Денис. Схватить такси и исчезнуть, раствориться в ночи. Но другое, более темное и сильное чувство — жгучее, болезненное любопытство — тянуло ее в противоположную сторону. Она должна была это увидеть. Увидеть, чем закончится спектакль, который она сама же и срежиссировала.

Она бросилась не к главному выходу, а к служебному, который вел на задний двор. Она выбежала на улицу. Воздух был холодным, пахло мусорными баками и дождем.

Задний двор «Рибицы» был небольшой асфальтированной площадкой, освещенной одним-единственным прожектором, который бросал резкие, уродливые тени. У стены стоял Артур. Рядом с ним — четверо его «быков», включая двух охранников из клуба. Они курили, молчаливые и напряженные, как свора псов, ожидающая команды «фас».

Юля подбежала к нему, изображая на лице панику и заботу.

— Артур! Милый! — она вцепилась в его здоровую руку. — Я передумала! Пожалуйста, не надо!

Он посмотрел на нее с холодным раздражением.

— Что еще?

— Поехали домой, детка! — ее голос дрожал, но теперь уже не от страха, а от адреналина. — Зачем оно тебе надо? Ну его нахуй, этого Шукрика! Он же больной на всю голову! Мне кажется, мне плохо… У меня сердце сейчас выпрыгнет. Я не хочу, чтобы из-за меня страдал какой-то безумный полудурок… и мой любимый парень!

Она пыталась сыграть роль капризной, испуганной девочки, надеясь, что это его смягчит. Но она просчиталась. Его унижение было слишком велико, а жажда мести — слишком сильна.

— Поздно, — отрезал он, стряхивая ее руку. — Ты сама этого хотела. Ты хотела, чтобы я тебя защитил. Так что стой и смотри, как я это делаю.

— Нет! Я не хочу! Мне страшно! Артур, поехали! — она почти визжала, цепляясь за него.

Ее истерика вывела его из себя.

— Заткнись! — рявкнул он. — Я сказал, ты будешь смотреть! — он кивнул двум охранникам. — Кабан, Сохатый! Посадите ее в мою машину. И закройте. Пусть сидит и наблюдает через лобовое стекло, как я буду издеваться над ее обидчиками. И чтобы не рыпалась.

Два огромных амбала без лишних слов подхватили ее под руки.

— Нет! Пустите! Артур! — кричала она, но ее никто не слушал.

Ее силой усадили на переднее пассажирское сиденье его черного «Мерседеса», который стоял тут же, на парковке. Дверь захлопнулась, центральный замок щелкнул. Один из охранников, Кабан, остался стоять у двери, скрестив руки на груди, — ее личный тюремщик.

Юля осталась одна, запертая в роскошной, пахнущей кожей и дорогим парфюмом, клетке. Она билась в стекло, но Артур даже не смотрел в ее сторону. Он снова был королем. Он приготовил театр. Театр жестокости. И она была его единственным, принудительным зрителем.

В этот момент со стороны улицы послышался визг тормозов. На задний двор, осветив всех дальним светом, влетел черный тонированный внедорожник. Он резко остановился.

Двери распахнулись. Двое парней вытащили из салона третьего.

Это был Шукри.

Он был похож на тряпичную куклу. На нем были какие-то рваные, грязные штаны, торс был голым, покрытым синяками и ссадинами. Его глаза были безумными, полными животного ужаса. Он не сопротивлялся, его тело было обмякшим.

Они не вели его. Они просто выкинули его из машины, как мешок с цементом.

Шукри рухнул на мокрый асфальт, прямо в центр круга света от прожектора. Он лежал, свернувшись в позу эмбриона, и тихо скулил, как побитый щенок.

Артур медленно, с наслаждением, затушил сигарету о подошву своего ботинка.

— Ну, здравствуй, пророк, — сказал он, и его голос был полон ледяной, предвкушающей жестокости. — А теперь давай поговорим о шайтанах.

Он сделал шаг к лежащему на асфальте Шукри.

Юля, сидевшая в машине, зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она смотрела на эту сцену, и ее охватил леденящий ужас. Она поняла, что Денис все рассчитал. Он не просто хотел, чтобы Шукри нашли.

Он хотел, чтобы Артур собрал всех своих людей в одном месте. В одно время.

И она поняла, что Денис где-то здесь. Рядом. В тени. Ждет. И походу она начала понимать что Денис обладает какой-то сверхъестественной силой.

Спектакль вот-вот должен был начаться. И она сидела в первом ряду.

Я лежал на холодном, покрытом рубероидом краю крыши соседнего двухэтажного здания. Отсюда, из темноты, задний двор «Рибицы» был виден как на ладони. Освещенная прожектором улица, на которой вот-вот должна была начаться кровавая драма. Мои новые чувства позволяли мне не только видеть, но и слышать почти каждое слово, улавливать каждый запах. Я чувствовал запах страха Шукри — он был кислым, как прогорклое молоко. И запах жестокого, самодовольного предвкушения, исходивший от Артура.

Я был спокоен. Холоден. Я был режиссером этого ада, наблюдающим за своей постановкой с лучшего места.

Мой взгляд скользнул по черному «Мерседесу». И я увидел ее. Юлю. Она не уехала. Она сидела в машине, запертая, прижавшись лицом к стеклу. Предала. Не Артура. Меня. Мой прямой, четкий приказ. Внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывавшая меня с тем парнем, который когда-то ее любил.

«Ну что ж, Юля, — подумал я без злости, с холодной, отстраненной констатацией факта. — Ты сделала свой выбор. Ты захотела остаться зрителем. Значит, тебя ждет участь за предательство. Наслаждайся последним в жизни спектаклем».

Мой план изменился. Теперь она была не просто шпионом. Она стала частью декораций. Частью того, что должно быть уничтожено.

Но пока… пока я буду смотреть. Мне нужно было услышать, что они выбьют из Шукри. Я не мог появиться сейчас. Увидев меня, он бы либо умер от разрыва сердца, либо снова впал в безумие, из которого уже ничего не вытянуть. А мне нужно было знать, что он помнит. Что он может рассказать.

Внизу, на улице, представление началось. Артур подошел к лежащему на асфальте Шукри и лениво ткнул его носком дорогого ботинка в бок.

— Вставай, пророк. Разговор есть. С большим дядей будешь общаться, тоесть со мной.

Шукри не отреагировал, только сжался еще сильнее.

Артур вздохнул, как будто ему стало скучно.

— Кабан. Подними его. Утырка.

Огромный охранник, тот, что сторожил Юлю, подошел, грубо схватил Шукри за шиворот и рывком поставил на колени. Шукри обмяк, его голова болталась.

— Ну, что герой, — Артур присел перед ним на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с лицом Шукри. — Говорят, ты моей девушке угрожал. Говорят, ты ее… — он сделал паузу, — … трахнуть хотел. Это правда, а?

Шукри поднял голову. Его глаза были пустыми, расфокусированными. Он смотрел сквозь Артура.

— Он идет… — прошептал Шукри. — Он за всеми идет…

Артур усмехнулся.

— Кто идет? Шайтан твой? — он отвесил Шукри звонкую пощечину. Голова Шукри мотнулась в сторону. — Я задал конкретный вопрос. Ты домогался до моей женщины?

— Шайтан… он забрал Люсю… он забрал Дениса… — продолжал бормотать Шукри, не обращая внимания на боль. — У него глаза желтые…

При упоминании моего имени Артур напрягся. Он схватил Шукри за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

— Денис? Тот урод дрыщ из клуба? Так вы с ним заодно? Вы вдвоем решили меня на прочность проверить?

— Он не человек… — всхлипнул Шукри. — Он… он превратился… прямо в машине…

Артур рассмеялся. Громко. Презрительно. Его люди тоже загоготали.

— Превратился? Во что? В принцессу? Ты что, обдолбался так, что у тебя мультики начались?

— Он разорвал ее! Прямо на мне во время секса! Кровь… везде… — Шукри затрясся в рыданиях. — А потом он побежал за мной! Он играл как с котёнком! Он мог убить, но он просто… дышал на меня… почему я живой…

Артур перестал смеяться. Он вгляделся в лицо Шукри. И он увидел там не ложь. Он увидел там настоящий, неподдельный, сломленный ужасом мозг. Он не понимал, о чем говорит этот парень, но он видел, что тот верит в свой бред.

— Ладно. С тобой все ясно, — сказал Артур, поднимаясь. Он брезгливо вытер руку о штаны. — Ты просто поехавший наркоман. Скучно. — Он повернулся к своим людям. — Сломайте ему ноги. Чтобы не бегал больше и не рассказывал сказки. И выбросьте где-нибудь в Строгановке. Пусть там ползает.

Два «быка» с ухмылками двинулись к Шукри.

Я лежал на крыше и смотрел. Шукри рассказал все, что мог. Большего от него было не добиться. Он был сломлен. И теперь его собирались покалечить.

Я сделал глубокий вдох. Холодный ночной воздух наполнил легкие.

«Ну что ж, — подумал я, поднимаясь в темноте на краю крыши. — Спасибо за информацию. А теперь…»

Внутри меня что-то щелкнуло. Боль. Острая, ломающая, но уже привычная. Тело начало меняться. Кости трещали, вытягиваясь. Кожа натягивалась. Мир вокруг терял цвета, превращаясь в палитру из серых теней и ярких, алых пятен тепла, исходящего от людей внизу.

«…пора заканчивать этот спектакль».

Внизу, на сцене, один из амбалов замахнулся ногой, чтобы ударить Шукри.

И в этот момент с крыши, из темноты, на асфальт бесшумно спрыгнуло нечто. Огромное. Темное. И очень, очень голодное.

Я приземлился на асфальт за большими мусорными баками. Бесшумно, как тень. Приземление на четыре мощные лапы не издало ни звука. Я был внутри темноты, невидимый, но я уже был здесь. На сцене.

Никто ничего не заметил. Кроме одного.

Шукри.

Он лежал на коленях, ожидая удара. Но вдруг он замер. Его безумные глаза расширились еще больше. Он перестал дышать. Он почувствовал меня. Не увидел, не услышал. Он почувствовал тот первобытный ужас, тот запах озона и крови, который уже навсегда впечатался в его сломанную психику.

Он дернулся. Его тело начало извиваться на асфальте. Он пытался ползти. Не как человек. Как ящерица, у которой отрубили хвост. Неуклюже, жалко, отталкиваясь локтями, он пытался уползти от невидимого кошмара, который, он знал, снова здесь.

— Гля! Босс, наш пророк обосрался! — загоготал амбал, который собирался сломать ему ноги. — Он, походу, чертиков увидел!

Артур и его свита рассмеялись. Громкий, самодовольный, человеческий смех. Они видели агонию. Они не видели причину.

— Кончай с ним, Сохатый, — лениво бросил Артур. — И поехали отсюда. От него воняет. Нахуй он надо. И так калека.

Амбал, которого звали Сохатый, усмехнулся. Он не стал бить ногой. Он подошел к своей машине, достал из-под сиденья монтировку. Вернулся.

— Ну что, шайтан? — он замахнулся. — Помолимся?

УДАР.

Металл встретился с костью. Звук был отвратительным, влажным. Он не закричал. Он издал какой-то булькающий, предсмертный хрип и обмяк.

И в этот момент внутри меня что-то взорвалось.

Я не видел в Шукри человека. Я не видел в нем друга или свидетеля. Мой звериный мозг видел другое. Член стаи. Слабый. Жалкий. Но свой. И его атаковал чужак. На моей территории.

Ярость. Чистая, белая, испепеляющая ярость затопила мое сознание.

Я сделал глубокий вдох, и из моей груди вырвался ВОЙ.

Это был не вой волка. Это было нечто большее. Низкий, протяжный, вибрирующий звук, который, казалось, заставил дрожать сам асфальт. Он был полон боли, ярости и обещания смерти. Он пронесся по заднему двору, отразился от стен, взмыл в ночное небо. В этот момент, я уверен, Симферополь проснулся. Весь. От центра до самых окраин.

Смех замер. Все застыли, как статуи, пытаясь понять источник этого потустороннего звука. Их человеческие лица исказились недоумением и внезапным, беспричинным страхом.

И я прыгнул.

Я вылетел из тени, как черная молния. Не бег. Полет. Смертоносный, быстрый, неотвратимый.

Сохатый, амбал с монтировкой, даже не успел обернуться. Я пронесся мимо него, и моя лапа, увенчанная пятью когтями, острыми как скальпели, просто срезала ему шею. Голова мотнулась набок, из раны фонтаном хлынула кровь. Я не остановился. Силой инерции я подбросил его безжизненное тело, и оно, пролетев несколько метров, с глухим стуком рухнуло на крышу «Мерседеса», в котором сидела Юля.

Кабан, охранник, стоявший у машины, в ужасе отпрыгнул, выхватил пистолет. Но его руки тряслись. Он в панике дернул дверь, запрыгнул на водительское сиденье и захлопнул ее.

Я приземлился в центре площадки. Развернулся.

Теперь они меня видели.

Двухметровый, лохматый, покрытый темной шерстью кошмар. Я стоял на задних лапах, ссутулившись. Мощные, мускулистые плечи. Длинные, непропорциональные руки, заканчивающиеся когтями. Вытянутая, волчья морда с пастью, полной клыков, с которых капала слюна. И глаза. Два горящих, желтых, полных разумной ненависти огня.

Остальные «быки» замерли. Их мозг отказывался принимать то, что видели глаза. Один из них выронил сигарету.

Артур стоял, как вкопанный. Вся его наглость, вся его власть испарились. На его лице был написан чистый, животный ужас.

Я посмотрел на него. И снова прыгнул.

Он попытался отскочить, но он был слишком медленным. Я сбил его с ног, придавил к асфальту. Он был подо мной, как беспомощный котенок. Я не стал рвать ему глотку. Нет. Это было бы слишком быстро. Слишком милосердно.

Я начал его кромсать.

Медленно. Методично. Мои когти вспарывали его дорогую одежду, его накачанные мышцы. Я рвал его руки. Ноги. Живот. Я слышал его крики. Они были музыкой для моего зверя. Он извивался, пытался оттолкнуть меня, но его удары были как укусы комара. Я наслаждался его болью, его агонией, его унижением. Я заставлял его мучиться.

В машине, в нескольких метрах от нас, Юля сходила с ума. Она билась о стекло, кричала, но звук тонул в реве мотора, который, наконец, завелся. Кабан, охранник, в паническом ужасе пытался вырулить с парковки.

Я оторвался от своей жертвы. Артур был еще жив, но это был уже просто кусок мяса. Я поднял свою окровавленную морду и посмотрел на «Мерседес». Мой косой, желтый взгляд встретился с полными ужаса глазами Юли. На крыше над ней лежал труп.

Я припал к земле, переходя на четыре лапы. И побежал к ним.

Мотор «Мерседеса» взревел. Шины взвизгнули по мокрому асфальту. Машина рванула с места, вылетая с парковки на ночную улицу.

Но я был быстрее.

Начиналась погоня.

«Мерседес» рванул на улицу Киевскую, оставляя за собой визг шин и облако паники. Кабан, обезумевший от ужаса охранник, давил на газ, не разбирая дороги. Его задачей было одно — уехать. Уехать от того, чего не может быть. В салоне Юля билась в истерике, ее крики смешивались с ревом мотора.

А я бежал.

Я несся за ними на четырех лапах, и мир превратился в смазанный туннель. Асфальт под моими когтями крошился, мускулы работали, как поршни. Я был быстрее, чем любая машина в этом городе. Препятствия не существовали. Редкие ночные автомобили были лишь неповоротливыми черепахами, которые я обгонял, как ветер.

Они неслись к кольцу у Куйбышевского рынка. Я видел их маршрут. И я знал короткий путь.

Я свернул в темный переулок, перемахнул через двухметровый забор и оказался на задворках рынка. Не сбавляя скорости, я в несколько прыжков взобрался на крышу торговых павильонов. Бег по скользкому, мокрому металлу был легким и естественным. Город лежал подо мной, как карта. Вот оно, кольцо. «Мерседес» как раз выезжал на него.

Я рассчитал траекторию. Прыжок.

Я оттолкнулся от края крыши, мое тело взмыло в ночное небо. На секунду я завис над городом — черная, лохматая комета, летящая к своей цели. Я целился в крышу «Мерседеса».

Но я просчитался.

Моя звериная ярость и избыток адреналина сделали прыжок слишком сильным. Я пролетел над машиной. И с оглушительным скрежетом и треском врезался в бок старого, дребезжащего троллейбуса седьмого маршрута, который мирно катил по кольцу.

БА-БАХ!

Удар был чудовищным. Металлическая обшивка троллейбуса смялась, как фольга. Стекла посыпались дождем. Многотонная махина накренилась, соскочила с проводов и с ужасающим скрежетом завалилась набок, перегородив половину дороги. Внутри закричали немногочисленные ночные пассажиры.

Меня отбросило на асфальт. Я перекатился, вскочил на лапы. Тело гудело, но боли не было. Ни царапины.

«Мерседес» проскочил мимо, Кабан даже не сбросил скорость. Он видел, что я сделал с троллейбусом, и это лишь придало ему панического ускорения.

Люди на остановке кричали в ужасе, тыча в меня пальцами. Я не стал задерживаться. Я рванул в переулок, ведущий к центру, снова преследуя свою добычу.

Они неслись в сторону Главпочтамта. На кольце у Шахматного фонтана «Мерседес» занесло на мокром асфальте. Он едва не врезался в УАЗ «Патриот» военной полиции, который резко затормозил. Я видел это издалека. Я снова собирался прыгнуть, срезая путь через сквер, но прямо наперерез мне выехал черный кортеж из нескольких правительственных машин.

План изменился. Я метнулся на улицу Карла Маркса. Прямо в сердце ночной жизни города.

Это был хаос. Я несся сквозь толпу молодежи, сидевшей на летних площадках кафе «Сыто-Пьяно» и других заведений. Крики. Вопли ужаса. Люди в панике разбегались, опрокидывая столы, роняя кальяны и телефоны. Я был кошмаром, ворвавшимся в их уютный, глянцевый мир. Я не трогал их. Они были просто… препятствиями.

Моя цель была — перехватить «Мерседес» у Центрального рынка. Я знал, что они поедут туда, пытаясь вырваться из города в сторону Севастопольской.

Я выскочил из-за угла прямо на проезжую часть, как раз в тот момент, когда их машина вылетала с кольца.

Они меня не видели. Я их тоже. Мы встретились.

Кабан, глядя вперед, увидел перед собой лишь черную, двухметровую стену, выросшую из-под земли. Он ударил по тормозам, но было поздно.

ГРОХОТ!

«Мерседес» на полной скорости врезался в мое тело. Но я не отлетел. Я был как скала. Вся кинетическая энергия удара ушла в разрушение. Капот машины смялся в гармошку. Лобовое стекло треснуло и взорвалось тысячами осколков.

Непристегнутый Кабан, по инерции, вылетел через это отверстие, как пробка из бутылки шампанского. Он пролетел несколько метров и с глухим, мокрым хрустом ударился головой о ступеньки, ведущие в подземный переход Центрального рынка. Его тело обмякло. Мгновенная смерть.

Машину развернуло и ударило боком о столб. Двигатель заглох. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только шипением пара из-под разбитого капота и далекими криками.

Я стоял посреди дороги. Целый. Невредимый. Я медленно повернул голову к разбитой машине.

Внутри, на пассажирском сиденье, зажатая искореженной дверью, сидела она.

Юля.

Она была жива. На лице — порезы от стекла, глаза — два огромных, наполненных безумием блюдца. Она смотрела на меня. На чудовище, которое только что выдержало удар ее машины.

Я медленно пошел к ней. Шаг. Еще шаг. Мое тело начало меняться, сжиматься, возвращаясь в человеческую форму. Шерсть втягивалась, кости хрустели, становясь на место. К тому времени, как я подошел к двери машины, передо ней снова стоял Денис Груднев. Голый. Весь в крови — ее, своей, чужой.

Я посмотрел на нее сквозь разбитое боковое стекло. На моем лице не было ни ярости, ни ненависти. Ничего. Абсолютная пустота.

Она, дрожащей рукой, подняла свой айфон. Экран был разбит, но камера работала. Она направила ее на меня.

— Д… Денис… — прошептала она. Ее губы едва двигались.

Она снимала. Снимала последние кадры своей жизни. Может, она думала, что это ее спасет. Что это станет уликой.

Я не стал ее останавливать.

Я протянул руку, просунул ее сквозь разбитое окно. Мои пальцы были еще длинными, ногти — острыми.

Я коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты предала меня, Юля, — сказал я тихо, и мой голос был голосом зверя, научившегося говорить. — Ты осталась на спектакль. Так смотри же его до конца. Детка. Ты же любишь сильных.

Она заплакала. Беззвучно.

А я смотрел в объектив ее камеры. И улыбнулся. Той самой улыбкой, о которой в своем бреду говорил Рустем.

И потом темнота, которую я принес с собой, поглотила ее.

Камера ее телефона была единственным свидетелем. Маленький, беспристрастный стеклянный глаз, фиксирующий конец света в рамках одного разбитого «Мерседеса». Она держала его дрожащей рукой, и в отражении на треснувшем экране я видел свое лицо — бледное, чужое, залитое кровью, с улыбкой, которая не принадлежала человеку.

— Ты предала меня, Юля, — мой голос был тихим, почти интимным, но он перекрывал все звуки вокруг: вой сирен, далекие крики, шипение пара. — Ты осталась на спектакль. Так смотри же его до конца. Детка. Ты же любишь сильных.

Ее слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью от порезов. Она не пыталась умолять. Не пыталась кричать. Она просто смотрела на меня через объектив, как будто экран телефона был единственным барьером, отделяющим ее от абсолютного ужаса.

Моя рука, все еще не до конца вернувшаяся в человеческую форму, с длинными, тонкими пальцами и заостренными ногтями, все еще лежала на ее щеке. Я провел большим пальцем по ее губе, стирая слезу. Кожа была нежной. И теплой.

А потом моя улыбка погасла.

Я не стал вытаскивать ее из машины. Я просто просунул вторую руку в салон через то же разбитое окно.

Ее глаза расширились, когда она увидела, что я собираюсь делать. Она попыталась отстраниться, вжаться в сиденье, но искореженный металл держал ее мертвой хваткой.

Мои пальцы сомкнулись на ее горле.

Я не душил ее. Нет. Это было бы слишком просто. Слишком по-человечески.

Зверь внутри меня требовал другого. Он требовал разрушения.

Я чувствовал, как под моими пальцами бьется ее пульс. Быстро. Отчаянно. Как у пойманной птицы. Я видел, как в ее глазах гаснет последняя искра надежды, сменяясь чистым, животным ужасом. Она поняла. Я не собирался ее щадить.

Я наклонился ближе, мое лицо было в нескольких сантиметрах от ее. Я смотрел ей прямо в глаза. И в них я видел свое отражение — отражение монстра.

— Скажи «привет» твоему покойному Артуру, встретитесь у дьявола в котле, — прошептал я.

И надавил.

Мои пальцы, наполненные нечеловеческой силой, вошли в ее плоть, как в мягкое масло. Хруст. Тихий, влажный. Это сломалась ее гортань. Она захрипела, пытаясь вдохнуть, но из горла вырывались лишь булькающие, кровавые пузыри.

Телефон выпал из ее ослабевшей руки, упал на пол, но камера продолжала работать, снимая потолок машины и мои ноги.

Но я не остановился.

Плоть поддалась с тошнотворным, рвущимся звуком. Кровь хлынула потоком, заливая мою руку, ее одежду, роскошное кожаное сиденье. Я оторвал кусок ее шеи, и в руке у меня остался кусок мяса, трахеи и артерий.

Ее тело обмякло, голова безвольно откинулась на подголовник. Глаза, еще мгновение назад полные ужаса, теперь были пустыми. Стеклянными. Они смотрели в никуда.

Я отбросил то, что держал в руке. Вытащил окровавленную руку из салона.

Тишина.

Вой сирен становился все громче. Они были уже близко.

Я посмотрел на дело своих рук. На искореженный «Мерседес». На труп Кабана, лежащий у входа в подземку. На то, что осталось от Юли.

Я не чувствовал ничего. Ни удовлетворения. Ни раскаяния. Ни страха. Только пустоту. И холод.

Я только что своими руками убил единственную женщину, которую когда-либо любил. Убил жестоко, методично, без капли сомнения.

Я повернулся и, не оглядываясь, побежал.

Не как человек. Не как зверь.

А как нечто среднее.

Как тень, растворяющаяся в темных, вонючих переулках Центрального рынка, оставляя за собой сцену бойни для утренних новостей.

Глава 8

«Политика создает странных союзников».

— Чарльз Дадли Уорнер

Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто просачивалось сквозь толщу вязкого, черного ила. Первым пришло ощущение — пронизывающий до костей холод, впивающийся в каждый сантиметр обнаженной кожи.

Асфальт.

Жесткий, шершавый, усыпанный мелким мусором и окурками.

Потом пришел звук. Не единый звук, а целый хор, гудящий и тревожный: приглушенный гомон десятков голосов, треск полицейских раций, настойчивые щелчки, похожие на стрекот саранчи.

Я с трудом разлепил веки. Мир расплывался в ярком, безжалостном свете утреннего солнца. Я моргнул раз, другой, и картинка медленно сфокусировалась, превращаясь в сцену из самого дурного сна.

Я лежал на спине у входа в круглосуточный бар «Алкомарин» на Залесской.

Я был абсолютно голый, и мое тело было картой пережитого кошмара — покрыто засохшей кровью, грязью, длинными царапинами. Во рту стоял отвратительный привкус вчерашней бойни.

Вокруг меня, за наспех натянутой полицейской лентой, стояла толпа. Жители соседних хрущевок, случайные прохожие, вышедшие за хлебом, — все они смотрели на меня. Не с сочувствием. А с жадным, первобытным любопытством, с каким смотрят на сбитое на дороге животное.

Десятки смартфонов были направлены на меня, их объективы, как черные, бездушные глаза, впивались в мою наготу, в мою грязь, в мой позор.

А прямо передо мной, в пяти метрах, образовав полукольцо, стояли они. Пять фигур в черной униформе, в бронежилетах и шлемах. Росгвардия. Они не суетились. Они просто стояли, держа меня на прицеле автоматов.

Пять черных, холодных стволов смотрели прямо на меня.

Рядом с ними, чуть в стороне, стоял капитан Филатов. В своем вечном помятом пиджаке, с лицом, которое, казалось, не спало несколько суток.

Он смотрел на меня без всякого выражения.

Просто смотрел.

Память была пуста. Последнее, что я помнил — бег по темным переулкам Центрального рынка. А потом — провал. Видимо, тело, исчерпав весь ресурс, просто отключилось, а потом на каком-то животном автопилоте дотащило меня почти до самого дома и рухнуло здесь.

Паника начала затапливать сознание. Холодная, липкая. Что это конец. Все кончено.

Я попытался сесть, инстинктивно желая прикрыть свою наготу.

— Лежать! Руки за голову! Не двигаться! — рявкнул усиленный мегафоном голос. Он ударил по ушам, заставив толпу за лентой ахнуть и отшатнуться.

Я замер. Страх был таким сильным, что я едва мог дышать. Я медленно, как во сне, поднял руки и сцепил их на затылке. Щекой я чувствовал каждый камешек на асфальте.

Филатов сделал шаг вперед.

— Груднев Денис Антонович, — его голос прозвучал на удивление спокойно, почти устало. — Вы задержаны.

Я не мог ничего ответить. В горле стоял ком. Я просто лежал, голый и беспомощный, под десятками взглядов и пятью автоматами, и чувствовал себя не зверем, не хищником, а просто затравленным, пойманным щенком.

— Группа, прием, — скомандовал офицер Росгвардии.

Они двинулись ко мне.

Быстро. Четко. Как единый механизм. Я не сопротивлялся. Я просто закрыл глаза.

Меня перевернули лицом в асфальт. Холодный металл наручников больно впился в запястья. Меня грубо подняли на ноги. Кто-то накинул на плечи колючее, пахнущее пылью одеяло.

Меня повели к полицейскому УАЗику. Толпа гудела, камеры продолжали щелкать. Я спотыкался, ноги не слушались. Я был в шоковом состоянии.

Я не был злодеем, наслаждающимся игрой.

Я был парнем, чья жизнь превратилась в кровавый, непонятный кошмар, и вот наступила развязка моей судьбы.

Филатов шел рядом, его плечо почти касалось моего.

— Как себя чувствуешь, Денис? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные.

Я посмотрел на него. Глаза щипало от слез унижения и страха.

— Как будто моя жизнь кончилась, — прохрипел я.

Он кивнул, как будто ожидал именно такого ответа.

— Кончилась одна, обычная. Вопрос то в том, какая начнется теперь.

Меня затолкали на жесткое сиденье в заднем отсеке «бобика». Дверь с лязгом захлопнулась. Я оказался в тесной, пахнущей железом и потом клетке. Филатов сел на сиденье впереди, повернувшись ко мне вполоборота. Машина тронулась.

— Ну, рассказывай, — сказал он, когда мы отъехали от толпы. — Куда ты дел Шукри Асанова?

— Честно… я не знаю, — я заикался. — Я не трогал его правда. Он… он убежал.

— Убежал. Куда? От кого? От тебя? — он смотрел на меня в упор. Его взгляд был не злым, а въедливым, пытающимся пробиться сквозь мой шок.

— От… того, что было в машине. — Я опустил голову. — От того, что убило Люсю.

Филатов вздохнул.

— Денис, хватит. Сказки про «шайтана» оставь для своего сокамерника. В машине были ты, Шукри и убитая девушка. Шукри пропал. Ты — здесь, весь в ее крови. Картина, по-моему, ясная. У вас с Шукри что-то пошло не так, и ты…

— Нет! — я поднял на него глаза. Отчаяние придало мне сил. — Это не я! Я не убивал ее! Оно… сделало это со мной! Оно превратило меня…

Я замолчал, поняв, что несу бред, который лишь подтвердит его версию о моей невменяемости.

— Превратило? — он ухватился за слово. — Во что оно тебя превратило, Денис? В убийцу?

— Я не знаю! — я почти кричал. — Я ничего не помню! Я помню лес… крики… кровь… А потом — очнулся на асфальте. Вы должны мне верить! Я ведь сам жертва, капитан!

— Жертва, — повторил он без всякой интонации. — Жертва, которая ломает руки чемпионам по боксу в клубах. Жертва, после встречи с которой один друг пропадает, а другой сходит с ума. Жертва, которую находят голой в крови в двух ста шагах от собственного дома. У тебя очень странное представление о жертвах, Денис Антонович.

Он отвернулся, глядя в окно на проносящийся мимо город.

— Знаешь, что самое паршивое в моей работе? — сказал он тихо. — Я каждый день смотрю на людей, которые совершили страшные вещи. И почти все они в какой-то момент тоже были жертвами. Обстоятельств. Воспитания. Случайности. Но это их не оправдывает. Это просто объясняет, почему мир — такое дерьмовое место.

Машина подъезжала к серому зданию управления.

— Куда мы едем? — спросил я, хотя уже знал ответ.