Бесплатный фрагмент - Кровь на алтаре

Глава первая: Тень под песком

Ветер, неумолимый и злой, гулял по пустыне, завывая на тысячи ладов. Он гнал перед собой волны раскаленного песка, которые, словно ядовитые змеи, обвивали ноги и проникали в самые застегнутые участки одежды. Песчинки звенели о стекла очков, скрипели на зубах, набивались в волосы, превращая их в колючую, неприятную массу. Воздух был густым и тяжелым, им невозможно было надышаться; каждый вдох обжигал ноздри и легкие, словно ты вдыхал не кислород, а мельчайшие частицы расплавленного стекла.

Марк Семенов стоял на краю раскопа, сняв защитные очки и с трудом протирая их краем запыленной рубашки. Его лицо, обветренное и покрытое слоем загара и пыли, было испещрено морщинами усталости. Он смотрел на раскинувшуюся перед ним панораму — море песка, переходящее в барханы, которые уходили за горизонт, к подножию лиловых, миражных гор. Здесь, в этой забытой богом и людьми пустыне Каракум, время текло иначе. Оно застыло, пропитав собой каждый камень, каждую песчинку. И именно эту окаменевшую реку времени Марк искал всю свою сознательную жизнь.

Его лагерь, состоящий из трех палаток и навеса для оборудования, казался жалкой щепкой, затерянной в этом безбрежном золотом океане. Раскоп же был подобной ране, зияющей язвой на теле пустыни. Глубокий, многоуровневый, он обнажал пласты истории, которые тысячелетиями были скрыты от солнца. Сейчас, под почти отвесными лучами полуденного светила, тени были короткими и черными, как уголь, отчего рельеф стенок ямы казался еще более резким и драматичным.

— Профессор! — раздался молодой, звонкий голос, едва пробивавшийся сквозь вой ветра. — Идите сюда! Кажется, мы нашли что-то… цельное.

Марк обернулся. К нему бежал, спотыкаясь о рыхлый песок, его аспирант Алексей. Парень был молод, полон энтузиазма, который не смогла убить даже эта изматывающая экспедиция. Его лицо, менее обожженное солнцем, сияло возбуждением.

— «Цельное»? — переспросил Марк, его собственный голос прозвучал хрипло и устало. — После черепков и обломков костей это звучит как сказка.

— Нет, я серьезно! — Алексей, запыхавшись, подбежал к нему. — Южный сектор, самый нижний уровень. Лопата Сергея во что-то уперлась. Не в камень, а во что-то… гладкое. Обработанное.

В серых, выцветших от солнца глазах Марка вспыхнула искра того самого азарта, что привел его сюда, в эту гиблую даль. Усталость будто рукой сняло. Он молча кивнул и, натянув очки, двинулся за студентом к краю раскопа.

Спуск вглубь был подобен путешествию в иное измерение. С каждым шагом по шаткой деревянной лестнице жара и ветер ослабевали, сменяясь гнетущей, мертвой тишиной и прохладой, пахнущей сырой глиной и прахом веков. Стены раскопа, прочерченные четкими геологическими слоями, упрямо молчали. Здесь были погребены цивилизации, о которых не знали учебники. Никто не помнил их имен, их богов, их страхов и надежд. Марк чувствовал это молчание кожей — оно было тяжелым, давящим, словно толща земли над головой вот-вот обрушится и похоронит его вместе с тайнами, которые он так жаждал раскрыть.

На самом дне, в узком котловане, усиленно работали двое рабочих — Сергей и невысокий, коренастый Мурат, местный проводник, чье лицо было похоже на высохшую грушу и не выражало ровным счетом ничего. Они осторожно, уже не лопатами, а кистями и совочками, расчищали что-то большое, уходящее в земляную стену.

— Осторожнее, осторожнее, — бормотал Сергей, могучий мужчина с руками, похожими на корни старого дуба. — Черт, да это же… камень. Большой.

Марк подошел ближе, и сердце его замерло, а потом забилось с бешеной силой. Это был не просто камень. Из темной, почти черной земли проступала плоскость из темно-серого, почти черного камня. Его поверхность была неестественно гладкой, отполированной до матового блеска, который поглощал свет, а не отражал его. Уже сейчас было видно, что это — часть чего-то большего. Огромного.

— Прекратите работу кистями, — тихо, но властно приказал Марк. Он опустился на колени, не обращая внимания на влажную глину, проступающую сквозь ткань брюк. Он достал из кармана небольшую кисточку с мягким ворсом и начал сам, с почти религиозным трепетом, сметать пыль и песок с поверхности камня.

Под его пальцами проступали линии. Сначала едва заметные, потом все более четкие. Это были не просто царапины. Это была резьба. Глухая, сложная, пугающая в своей иррациональности. Спирали, которые не вели никуда, углы, которые, казалось, нарушали законы евклидовой геометрии, переплетения, напоминающие то ли внутренности, то ли корни ядовитого растения.

— Глифы, — прошептал Алексей, стоя за его спиной. — Ничего подобного я никогда не видел. Это не клинопись, не иероглифы…

— Это руны, — поправил его Марк, и его голос прозвучал глухо, словно из колодца. — Но не те, что известны нам по скандинавским или германским памятникам. Они… другие. Древнее. Чуждые.

Он работал несколько часов, не чувствуя ни усталости, ни голода. Рабочие и Алексей помогали ему, и постепенно из-под многовекового плена земли начала проявляться монументальная структура. Это был алтарь. Огромный, сложенный из того же черного камня, квадратный в плане, он уходил в земляную стену, оставляя загадку своих истинных размеров. Его лицевая часть, которую они расчистили, была полностью покрыта этими безумными рунами. Они текли по поверхности, как ядовитые реки, сходились в узлы, похожие на звериные морды с пустыми глазницами, расходились в паутину линий, от которой рябило в глазах.

Но была еще одна деталь. Та, что заставила кровь стынуть в жилах.

В центре алтаря, прямо перед местом, где, судя по всему, должен был стоять жрец, каменная поверхность была испещрена глубокими, узкими желобками. Они расходились от центральной точки, образуя сложную, тщательно продуманную систему стоков. И эти желоба, в отличие от матовой поверхности самого алтаря, имели странный, темный, почти бурый оттенок. Казалось, камень здесь впитал в себя какую-то жидкость и навсегда сохранил ее память.

Марк провел пальцем по одному из желобков. Шероховатость была едва заметной, но отличимой от гладкости окружающего камня. Он поднес палец к лицу, хотя и так все понимал. Ему не нужны были лабораторные анализы. Его археологическое чутье, его опыт, все его естество кричало ему правду.

— Кровь, — тихо сказал Алексей, глядя на него. — Это стоки для крови, да, профессор?

Марк кивнул. Он не мог отвести глаз от этого темного, почти черного налета в желобах. Сколько ее здесь пролилось? Литры? Десятки литров? Целые реки? Чью кровь впитывал этот ненасытный камень? Животных? Врагов? Или… своих? Своих собственных соплеменников, принесенных в дар темным, забытым богам?

Мысль была отвратительной и в то же время пьяняще-притягательной. Он стоял на пороге. На пороге не просто археологического открытия, а чего-то гораздо большего. Он прикасался к самой сути древнего ужаса, к ритуалу, который был стерт из памяти человечества за ненадобностью или из-за слишком тяжелой цены, которую он требовал.

— На сегодня все, — сказал Марк, с трудом поднимаясь на ноги. Колени хрустели, спина ныла. — Закройте раскоп брезентом. Никаких посторонних. Я… мне нужно подумать.

Он поднялся наверх один. Ветер, встретив его, яростно рванул на себе полы рубашки, словно пытаясь отбросить его прочь от этого места. Солнце клонилось к закату, окрашивая пустыню в багровые и золотые тона. Красота была неземная, и оттого еще более зловещая.

Вечер в лагере прошел тихо и напряженно. Обычные шутки и разговоры затихли. Все были под впечатлением от находки. Сергей и Мурат молча пили крепкий чай, изредка перебрасываясь короткими фразами. Алексей пытался зарисовать увиденные руны в свой блокнот, но не слушались ему, выходили кривыми, искаженными, будто сама бумага сопротивлялась их воспроизведению.

Марк сил в своей палатке, отгороженный от всех. Перед ним лежали его полевые дневники, но писать он не мог. В ушах стоял гул, нарастающий, как отдаленный рой пчел. Он закрыл глаза, и перед ним вновь всплыл алтарь. Эти руны. Эти стоки для крови. Они будто выжглись на его сетчатке.

Он вспомнил все мифы и легенды, которые успел прочесть об этом регионе. Смутные предания о «народе пустыни», поклонявшемся «Тому, Кто спит под песком». О культе, который не оставил после себя ничего, кроме страха, передававшегося из уст в уста кочевниками. Говорили, что они умели вызывать дождь, но цена была — душа первого ребенка. Говорили, они могли наслать мор на вражеские племена, но для этого нужно было добровольное самоубийство старейшины. Их бог не был ни добрым, ни злым. Он был… голодным. Вечно голодным.

«Чушь, — пытался убедить себя Марк, проводя рукой по лицу. — Суеверия дикарей. У нас есть артефакт. Материальное свидетельство. Его нужно изучать, а не бояться».

Но рациональные доводы разбивались о каменную громаду алтаря, стоявшую у него перед глазами. Этот камень дышал. Дышал древностью и смертью.

Ночью ветер стих. Наступила та звенящая, абсолютная тишина, которая возможна только в глубине пустыни. Ни крика птицы, ни шороха насекомого, ни шелеста листвы. Только бесконечное, давящее молчание вселенной, в которой их лагерь был ничтожной пылинкой.

Марк не мог уснуть. Он ворочался на своей походной кровати, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Ему казалось, что он слышит голоса. Глухие, приглушенные, доносящиеся как будто из-под земли. Напевные, ритмичные. Как молитву. Или как заклинание.

Он сел на кровати, вслушиваясь. Тишина. Лишь собственное сердцебиение, отдававшееся в висках. «Нервы, — сказал он себе. — Просто нервы и переутомление». Он вышел из палатки, чтобы подышать воздухом и прогнать дурные мысли.

Ночь была безлунной, но небо, усыпанное мириадами звезд, сияло таким холодным, нереальным светом, что на земле лежали четкие тени. Марк прошелся по лагерю. Алексей спал в своей палатке, слышался его ровный храп. Рабочие тоже, судя по всему, отдыхали. Все было спокойно.

Его неудержимо потянуло к раскопу. Он подошел к его краю и посмотрел вниз. Брезент, которым они накрыли находку, был неподвижен. Из-под него тянуло запахом холодной земли и чего-то еще… металлического, сладковатого. Как будто запах старой, засохшей крови.

И тут его взгляд упал на край брезента. Он был прижат камнями, но один уголок, казалось, шевельнулся. Как будто что-то потянуло его изнутри. Марк замер, всматриваясь. Показалось. Должно быть, показалось.

Но нет. Брезент снова дрогнул. Слабый, едва заметный толчок снизу.

Сердце Марка ушло в пятки. Крыса? Змея? В этой пустыне почти не было жизни. И уж точно ни одно животное не было способно сдвинуть тяжелый, пропитанный влагой брезент.

Он оглянулся. Лагерь спал. Было тихо. И тогда им овладела необъяснимая, иррациональная сила. Та самая, что заставляет детей заглядывать под кровать в поисках монстра, а взрослых — спускаться в темный подвал без фонаря. Он должен был посмотреть. Должен был убедиться.

Марк осторожно, стараясь не производить шума, спустился по лестнице в раскоп. Воздух внизу был ледяным, несмотря на дневную жару. Он пах не просто сыростью, а гниением, разложением, словно здесь, под землей, тысячелетиями что-то медленно умирало.

Он подошел к алтарю и отдернул брезент.

Камень лежал так же, как и днем. Недвижимый, безмолвный, черный. Звездный свет почти не достигал дна раскопа, и алтарь тонул во мраке, лишь смутно угадывались его очертания. Но руны… руны, казалось, светились. Слабый, фосфоресцирующий, больной свет исходил от них, будто они были прорезаны не в камне, а в самой плоти ночи.

Марк заворожено смотрел на них. Его рациональное сознание кричало, что это невозможно, что это игра света и тени, обман усталых глаз. Но другая, более древняя часть его мозга, та, что помнила страх перед темнотой и необъяснимым, шептала, что это правда. Камень жил.

Он не помнил, как его рука потянулась вперед. Это было неосознанное движение, позыв археолога, желавшего прикоснуться к истории, ощутить связь с давно ушедшими людьми. Его пальцы, холодные и дрожащие, коснулись центра алтаря, того самого места, где сходились кровавые стоки.

И мир взорвался.

Не физически. Не звуком и не светом. Это был взрыв внутри его черепа. Оглушительная, всесокрушающая волна чужих ощущений, образов, звуков и запахов обрушилась на него, сметая его собственное «я» в клочья.

Жара. Не та, сухая жара пустыни, а влажная, удушающая, пахнущая потом, дымом и чем-то сладковато-приторным — запахом горящей плоти и ладана. Грохот барабанов, монотонный, проникающий в кости, в такт которому колотится его собственное сердце. Крики толпы, но не ликующие, а исступленные, полные какого-то животного, религиозного экстаза. И он видит…

Он видит себя. Но это не он. Его тело обнажено и разрисовано черной и красной краской, повторяющей узоры на алтаре. В руках он держит длинный, изогнутый нож, лезвие которого сделано из черного, вулканического стекла — обсидиана. Оно отливает радужным блеском в свете факелов.

Перед ним, на алтаре, лежит человек. Юноша, почти мальчик. Его глаза широко открыты, в них нет страха, лишь пустота и покорность. Его грудь ритмично вздымается. Он ждет.

А вокруг — море голов. Лица, искаженные восторгом и жаждой. Они смотрят на него, на жреца. Они ждут. Ждут действа. Ждут крови.

И он, жрец, поднимает нож. Его рука не дрожит. В его жилах течет не кровь, а лед и огонь одновременно. Он чувствует необъятную силу, текущую через него. Силу этого места, этого камня, этого голодного бога. Он открывает рот, и из его горла вырываются хриплые, гортанные звуки — слова на языке, которого Марк не знает, но понимает всем своим существом. Это слова призыва. Слова благодарности. Слова обещания.

— Каал-Шаарот! Глотатель Душ! Прими эту кровь! Утоли свою жажду!

И нож опускается.

Острый, как бритва, обсидиан входит в плоть не с глухим звуком, а с каким-то влажным, сочным хрустом. Теплая, алая струя бьет вверх, забрызгивая его лицо, грудь. Она обжигает кожу, как кипяток. Кровь не просто течет, она пульсирует, будто по желобам алтаря бежит еще одно, умирающее сердце. Она наполняет каналы, стекает в центральную чашу, и камень… камень впитывает ее. Он пьет. Он живет. Марк чувствует, как могущество божества, темное, бездонное, как сама вселенная, проникает в него, наполняет его, делает его богом среди людей. Это ужасно. Это отвратительно. Это… блаженство.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось.

Марк стоял на коленях перед алтарем, судорожно хватая ртом холодный воздух. Его всего трясло, как в лихорадке. По его щекам текли слезы, смешанные с потом. Он поднес руку к лицу — ему показалось, что она вся в липкой, теплой крови. Но рука была чиста.

Он с ужасом посмотрел на алтарь. Камень был неподвижен. Руны больше не светились. Все было как прежде.

Но ничего уже не было как прежде.

Он вскочил на ноги и, спотыкаясь, побежал к лестнице. Он карабкался наверх, цепляясь за шаткие перекладины, с одной лишь мыслью — бежать. Бежать подальше от этого места. Бежать от этого камня, от этого ужаса, который теперь навсегда поселился в его голове.

Он вывалился на край раскопа и рухнул на песок, давясь рыданиями и рвотными позывами. Во рту стоял вкус. Медный, соленый, знакомый до тошноты. Вкус крови.

«Галлюцинация, — пытался он убедить себя, упираясь лбом в холодный песок. — Отравление. Солнечный удар. Психическое расстройство. Все что угодно, только не…»

Только не правда.

Он лежал так, не в силах пошевелиться, пока на востоке не начала проступать первая, бледная полоса зари. С первыми лучами солнца животный страх начал отступать, сменяясь леденящим душу, трезвым ужасом.

Он прикоснулся к алтарю. И алтарь прикоснулся к нему в ответ. Он показал ему свою историю. Историю, написанную кровью.

Марк поднялся. Ноги его подкашивались. Он посмотрел на раскоп. Теперь это место выглядело не как археологическая удача, а как братская могила. Как врата в ад.

Он знал, что должен сделать. Он должен был все остановить. Закопать это. Уехать. Забыть.

Но когда он побрел обратно к лагерю, его взгляд упал на его собственную руку — ту самую, что прикоснулась к камню. Ему показалось, что на кончиках пальцев, под ногтями, застыл темный, почти черный налет. Как будто следы той самой, древней крови.

И в глубине его сознания, тихо, но отчетливо, прозвучал хриплый, гортанный голос, произнесший два слова на забытом языке. Он не знал их перевода. Но он понял их смысл с безошибочной ясностью.

Добро пожаловать.

Глава вторая: Шепот в песках

Солнце поднялось над пустыней, безжалостное и ясное. Оно сожгло ночные страхи, превратив их в смутное, липкое воспоминание, похожее на дурной сон. Но сны не оставляют после себя вкус крови на губах и не выжигают на внутренней стороне век изображение ножа, входящего в плоть.

Марк Семенов стоял у входа в свою палатку, потягивая обжигающий чай из металлической кружки. Рука дрожала, и чай расплескивался, оставляя коричневые пятна на пыльном грунте. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошенным, будто все внутренности кто-то выскоблил тупым скребком. Ночь была прожита в состоянии, среднем между бодрствованием и кошмаром. Каждый раз, закрывая глаза, он вновь видел факелы, искаженные лица, блеск обсидианового лезвия и — самое ужасное — покорный взгляд юноши на алтаре. Он чувствовал ту самую, пьянящую силу, что текла через жреца. И от этого воспоминания ему становилось одновременно мерзко и… тоскливо. Как будто он лишился чего-то очень важного.

— Профессор, вы в порядке?

Марк вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Алексей, его молодое лицо было искажено беспокойством. Парень смотрел на него так, будто видел впервые.

— Что? Да, конечно, — буркнул Марк, отводя взгляд. Голос его звучал хрипло и неестественно. — Просто не выспался. Нервы шалят.

— Вы выглядите ужасно, — откровенно сказал Алексей. — Как будто всю ночь… не знаю… бегал по пустыне.

«Или перерезал глотку невинному», — пронеслось в голове у Марка. Он сглотнул комок в горле.

— Пустое. Скажи Сергею и Мурату, чтобы готовили оборудование. Сегодня начнем детальную съемку и зачистку алтаря. Нужно сделать точные слепки рун.

Алексей не двигался с места.

— Марк Семенович, может, стоит взять паузу? Этот артефакт… Он какой-то не такой. Вчера вечером, когда вы спустились, мне тоже стало не по себе. Как будто за мной кто-то наблюдал из темноты. И запах там странный.

Запах. Сладковатый, металлический. Запах старой крови. Марк почувствовал, как его желудок сжимается.

— Археология — это не только про золото и глиняные черепки, Леша, — сказал он, стараясь говорить как можно более нормально. — Это и про такие вот находки. Они неприятны, но от этого не менее ценны. Это часть истории. Нашей с вами работы. Иди, готовься.

Алексей помедлил еще мгновение, затем кивнул и направился к палатке с оборудованием. Марк видел, что он не убежден. И в этом была его собственная вина. Обычно он, профессор Семенов, горел своими проектами, заражал энтузиазмом студентов. А сейчас он был похож на загнанного зверя, который пытается прикинуться ручным.

Он не мог уехать. Мысль о бегстве, такая ясная и соблазнительная ночью, теперь казалась абсурдной. Что он скажет коллегам? Ректору? Спонсорам? «Извините, камень показал мне страшный сон, поэтому я бросил раскопки века»? Его поднимут на смех. Карьера, репутация, все, что он строил десятилетиями, рассыпалось бы в прах. Нет. Он должен быть профессионалом. Ученым. Он должен доказать самому себе, что все это — галлюцинации, вызванные стрессом и непривычной средой.

Он спустился в раскоп первым. Брезент лежал на месте. Марк сдернул его с таким усилием, будто он был привален многотонной глыбой. Алтарь предстал перед ним в холодном утреннем свете. Просто камень. Большой, покрытый странными узорами, мрачный — но всего лишь камень. Никакого свечения. Никакого шепота.

«Вот видишь, — сказал он сам себе. — Ничего нет. Выдумки».

Он надел перчатки. Тонкие, хлопковые, чтобы не повредить поверхность артефакта. Но в тот момент, когда его пальцы в перчатке снова коснулись камня в том самом месте, где сходились стоки, его пронзила молчаливая, внутренняя вспышка. Не видение. Не звук. А ощущение. Острое, до боли знакомое чувство… ожидания. Как будто что-то огромное и древнее, дремавшее под толщей песка, на мгновение приоткрыло один глаз и посмотрело прямо на него. И в этом взгляде не было ни злобы, ни доброты. Был только голод. Бездонный, всепоглощающий голод.

Марк резко отдернул руку. Сердце бешено заколотилось. Он оглянулся. Никто не видел. Алексей и рабочие только начинали спускаться.

«Воображение, — судорожно подумал он. — Просто воспоминание о вчерашнем. Все пройдет. Нужно работать».

Работа закипела. Они установили мощные осветительные приборы, чтобы прогнать глубокие тени со дна раскопа. Щелкали фотоаппараты, скрипели карандаши Алексея в его блокноте. Сергей и Мурат осторожно расчищали землю вокруг основания алтаря. Марк, взяв в руки кисточку и пинцет, сам начал очищать поверхность рун от налипшей за тысячелетия грязи. Он погрузился в привычный, почти механический процесс. Каждая вычищенная линия, каждый обнаруженный новый символ отдаляли кошмар, возвращали ему почву под ногами. Это была наука. Материальный мир.

Но чем глубже он погружался в работу, тем сильнее становилось странное чувство. Руны под его пальцами казались… теплыми. Не той теплотой, что на солнце, а иной, идущей как бы изнутри камня. И они начали обретать смысл. Не через перевод, а интуитивно, на уровне подсознания. Вот этот изогнутый шип — «боль». Вот эта спираль, уходящая в никуда — «вечность». А этот узел, похожий на сведенные судорогой пальцы — «жертва».

Он не читал их. Он чувствовал их. Как слепой чувствует шрифт Брайля.

— Профессор, — позвал Алексей, прерывая его трансовое состояние. — Посмотрите, что мы нашли сбоку.

Марк оторвался от алтаря, и мир вокруг на секунду поплыл. Он подошел к тому месту, где работали Алексей и Сергей. У самого основания алтаря, почти под ним, они расчистили небольшую нишу. В ней лежали предметы.

Не золотые украшения и не ритуальные сосуды. Кости. Несколько человеческих черепов, аккуратно уложенных в пирамиду. И вокруг них — десятки мелких косточек. Фаланги пальцев. Ребра. Все они были темного, почти черного цвета, будто обожжены. И на каждом черепе, прямо в центре лба, зияла аккуратная, идеально круглая дырочка.

— Жертвы, — беззвучно прошептал Алексей. — Не просто символические… Их было много.

Сергей перекрестился, что было для него крайне нехарактерно.

— Мерзкое место, профессор. Я на многих раскопках бывал, но такое… Чувствуется, что тут лихо закручено.

Мурат, молчавший до этого, подошел ближе. Его темные, узкие глаза внимательно осмотрели кости, потом алтарь, и наконец остановились на Марке.

— Это плохое место, — сказал он на своем ломаном русском. Его голос был глухим и бесстрастным. — Старики в ауле говорили. Здесь жил старый дух. Дух песков. Он пил дыхание людей. Лучше уйти. Закопать обратно.

— Суеверия, Мурат, — отрезал Марк, но в его собственном голосе не было никакой убежденности. — Это археологический памятник. Наша задача — его изучить, а не бояться.

— Не бояться того, чего не знаешь, — глухо произнес Мурат. — Глупо. А знать этого… — он кивнул на алтарь, — никто не должен.

Он развернулся и пошел прочь, к лестнице.

— Ничего, профессор, — сказал Сергей, стараясь вернуть бодрость в голос. — Местные они всегда такие. В каждом камне черта видят.

Марк не ответил. Он смотрел на темные черепа с дырками во лбах. Он почти физически чувствовал тот самый обсидиановый нож, входящий в мягкие ткани, пронзающий кость. Это был не просто ритуал. Это была система. Конвейер смерти.

Работа продолжалась до вечера. Марк с головой ушел в документирование. Он фотографировал, зарисовывал, делал пометки в полевом дневнике. Чем больше он работал, тем более странное состояние его охватывало. Усталость как рукой сняло. Его сознание было кристально ясным, мысли текли с необычайной скоростью. Он видел связи между рунами, улавливал их внутреннюю логику, словно разгадывал головоломку, которую знал когда-то очень давно. Он почти не замечал, как Алексей несколько раз предлагал ему сделать перерыв, поесть. Еда казалась ему чем-то абсолютно незначительным.

К концу дня он сидел на складном стуле перед алтарем, глядя на свои записи. Солнце уже село, и в раскопе царствовал искусственный электрический свет, отбрасывающий резкие, неестественные тени. Все остальные ушли наверх, ужинать. Он остался один. Он не хотел уходить. Здесь, у камня, он чувствовал… ясность. Силу.

Именно в этот момент его взгляд упал на его собственную левую руку. Он все еще был в перчатках, но на тыльной стороне ладони, на стыке между перчаткой и рукавом рубашки, он увидел темное пятно. Грязь, подумал он. Но что-то заставило его снять перчатку.

Ладонь была чистой. Но на тыльной стороне, чуть выше запястья, проступал странный рисунок. Слабый, едва заметный, похожий на синяк или на след от лопнувших капилляров. Но это был не синяк. Это были линии. Тонкие, изогнутые, переплетающиеся между собой. Он пригляделся. Его кровь застыла в жилах.

Это была миниатюрная, несовершенная копия одной из рун с алтаря. Той самой, что, как он уже интуитивно понимал, означала «жертва».

Он в ужасе потер руку. Рисунок не исчез. Он был под кожей.

Паника, сдерживаемая весь день работой, хлынула на него с новой силой. Он вскочил, опрокинув стул. Это не галлюцинация. Это не солнечный удар. С ним происходит что-то реальное, физическое, необъяснимое. Алтарь меняет его. Отмечает его.

Он почти бегом бросился к лестнице. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Немедленно. Карьера, репутация — все это стало мелочью по сравнению с тем ужасом, что поселился у него на руке.

Но когда он поднялся наверх, его ждал сюрприз. К лагерю подъехал внедорожник, покрытый пылью. Возле него стояли двое незнакомцев. Один — высокий, сутулый мужчина в очках с толстыми линзами и с диктофоном в руках. Рядом с ним — женщина с профессиональной фотокамерой на шее.

— Профессор Семенов? — обратился к нему мужчина, улыбаясь во всю ширину лица. — Дмитрий Орлов, корреспондент «Научного мира». А это мой фотограф, Ирина. Мы дозвонились до вашего университета, нам сказали, что вы здесь совершили сенсационную находку! Не могли бы вы дать комментарий?

Марк застыл, словно парализованный. Он смотрел на журналиста, но видел перед собой не его, а толпу у алтаря, жаждущую зрелища. Те же глаза, полные ожидания. Та же жажда прикоснуться к тайне, к ужасу.

— Нет, — прохрипел он. — Никаких комментариев. Уезжайте.

— Но, профессор, — не сдавался Орлов, — общественность должна знать о таких открытиях! Наш журнал…

— Я сказал, нет! — крикнул Марк, и в его голосе прозвучала такая дикая, неконтролируемая ярость, что журналист отшатнулся. Ирина опустила фотоаппарат. — Убирайтесь отсюда! Сейчас же!

Алексей и рабочие, услышав крик, вышли из-за палаток и смотрели на эту сцену с изумлением.

Орлов поднял руки в успокаивающем жесте.

— Хорошо, хорошо, профессор. Я понимаю, стресс, усталость. Мы можем подождать. Разобьем лагерь поодаль.

— Вы не поняли! — Марк сделал шаг вперед, и его лицо исказила такая гримаса безумия, что оба журналиста инстинктивно попятились к своей машине. — Вы должны уехать! Это место… оно не для вас! Оно не для посторонних!

Он почти выл. Он чувствовал, как по его телу разливается жар, тот самый жар от видения. Жар жреца, вершащего суд.

Журналисты, не говоря ни слова, прыгнули в свой внедорожник, развернулись и на большой скорости умчались прочь, поднимая облако пыли.

В лагере воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на Марка. Он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Рука с рукой пылала.

— Марк Семенович… — осторожно начал Алексей.

— Молчать! — рявкнул Марк, поворачиваясь к нему. — Все! Консервация раскопа! Завтра же все вещи! Мы уезжаем!

Он не дожидался ответа, развернулся и скрылся в своей палатке, захлопнув за собой полог. Он рухнул на кровать, дрожа всем телом. Что с ним происходит? Эта ярость… она была не его. Она была чужая. Древняя. И в то же время… до боли знакомой.

Он посмотрел на свою руку. Рука «жертвы» стала четче. Она теперь была похожа на темно-багровый шрам.

Ночь опустилась на пустыню. Марк не зажигал свет. Он сидел в темноте, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Гул в ушах вернулся. Теперь он был громче. И в нем начали проступать обрывки звуков. Отдаленный бой барабанов. Приглушенный гул толпы. И шепот. Множество голосов, сливающихся в один, на том самом древнем языке.

Он не понимал слов. Но смысл просачивался в его сознание, как вода сквозь трещины в камне.

…приди… стань проводником… насыть Пустоту…

Он зажал уши ладонями, но шепот звучал не снаружи, а внутри его черепа.

…кровь есть ключ… кровь есть дверь… кровь есть жизнь и смерть…

Он встал и начал метаться по палатке, как дикий зверь в клетке. Ему нужно было вырваться. Он должен был заставить это замолчать.

…они придут… зрячие и слепые… ты укажешь путь… ты возглавишь ликование…

«Отстань от меня!» — закричал он мысленно.

В ответ в его сознании вспыхнула картина. Яркая, как от вспышки магния. Он увидел лицо Алексея. Но не такое, как сейчас. Искаженное ужасом. Его рот был открыт в беззвучном крике. А позади него высилась темная фигура с поднятым обсидиановым ножом. И Марк с ужасом понял, что эта фигура… это он сам.

Видение исчезло, оставив после себя леденящий душу ужас. Нет. Этого не может быть. Он не сделает этого. Он никогда…

Шепот настойчиво зазвучал снова, теперь в нем слышалась не просто просьба, а приказ.

…время близко… алтарь жаждет… выбери… принеси…

Марк с силой тряхнул головой. Нет. Он контролирует себя. Он человек. Ученый. Он не какой-то дикарь-жрец.

Он вышел из палатки. Ему нужен был воздух. Лагерь спал. Было тихо. Слишком тихо. Даже ветер стих. Он прошел мимо палатки Алексея. Изнутри доносился ровный звук его дыхания. Марк остановился, глядя на полог. Внутри него боролись два человека. Один — профессор Марк Семенов, который хотел защитить своего ученика. Другой… другой был голоден.

Он отвернулся и пошел к краю раскопа. Он смотрел вниз, в темноту, где прятался алтарь. И тогда он увидел это.

Свет. Слабый, малиновый, пульсирующий свет, исходящий из глубины. Он бился в одном ритме с гулом в его ушах. С его собственным сердцем. Алтарь звал его.

Марк не помнил, как он снова оказался внизу. Он стоял перед камнем. Малиновое свечение исходило из желобков для крови. Они будто были наполнены жидким светом, который тек по ним, как по венам. Руны пылали.

И он понял. Понял все. Алтарю была нужна не просто кровь. Ему была нужна вера. Энергия страха и боли. Тот выброс адреналина, что предшествует смерти. Он был батареей, подпитывающей того, кто спал под песками. И Марк, прикоснувшись к нему, стал частью этой цепи. Проводником. Его рука, отмеченная руной, была доказательством.

Он был больше не археологом. Он был жрецом. Первым жрецом возрождающегося культа.

Мысль должна была бы ужаснуть его. Но вместо этого он почувствовал странное, противоестественное спокойствие. Ярость утихла, сменившись холодной, безразличной уверенностью. Это была его судьба. Его предназначение. Борьба была бессмысленна.

Он медленно поднял голову и посмотрел на лагерь наверху. На палатку, где спал Алексей. Выбор. Ему был дан выбор.

Шепот в его голове стих. Теперь там была лишь полная, абсолютная тишина и одна-единственная, четкая мысль, принадлежавшая не ему, а тому, кто говорил через него.

Завтра.

Глава третья: Первая жертва

Рассвет пришел в пустыню не с умиротворяющим спокойствием, а с ощущением неотвратимости. Воздух, обычно кристально чистый, сегодня был густым и тяжелым, будто насыщенным невидимой пылью сожженных костей. Солнце, выплывшее из-за горизонта, не несло тепла — лишь холодный, ясный свет, безжалостно выявляющий каждую трещину на земле, каждую морщину на лице.

Марк Семенов стоял у входа в свою палатку. Он не спал всю ночь, но не чувствовал ни усталости, ни сомнений. Внутри него царила та самая, леденящая тишина, что опустилась на него ночью у алтаря. Это была не пустота, а наполненность. Как будто его собственное «я» — с его страхами, привязанностями, моралью — было вытеснено чем-то более древним, более простым и безжалостным. Он был инструментом. Проводником. И инструмент не сомневается в руке, что держит его.

Он посмотрел на свою левую руку. Руна «жертва» под кожей стала еще четче, темнее. Теперь она напоминала не синяк, а старый, вдавленный шрам, словно его выжгли каленым железом в младенчестве и он лишь сейчас проступил сквозь слои взрослой жизни. Она не болела. Она пульсировала. Слабый, ровный ритм, откликающийся на беззвучный зов алтаря.

Из палатки напротив вышел Алексей. Увидев Марка, он замедлил шаг. Его лицо было бледным, с темными кругами под глазами. Страх читался в каждом его движении, в каждом взгляде.

— Марк Семенович… — голос его дрогнул. — Вы… как вы?

Марк повернул к нему голову. Его собственный взгляд был плоским, лишенным глубины, словно глаза были не живыми органами, а нарисованными на портрете.

— Отлично, Алексей, — ответил он. Голос его звучал ровно, металлически, без единой эмоциональной ноты. — Сегодня мы не уезжаем. Работы предстоит еще много.

Алексей замер, его глаза расширились от изумления и ужаса.

— Но… вчера вы сказали… консервация, отъезд…

— Вчера я был не прав, — отрезал Марк. Он подошел к столу, где стоял термос с чаем, и налил себе кружку. Рука не дрожала. — Находка слишком значительна, чтобы ее бросать. Мы продолжим. Сергей! Мурат!

Его окрик прозвучал как удар хлыста. Рабочие, копошившиеся у своего снаряжения, вздрогнули и поспешили к нему. Их лица тоже были напряжены. Прошлой ночью они видели и слышали достаточно, чтобы понять — с профессором творится неладное.

— Сегодня мы углубим раскоп с западной стороны алтаря, — сказал Марк, не глядя на них. Его слова были четкими, повелительными. — Я уверен, там находится вход в подземное святилище. Алексей, ты займешься детализацией восточного фасада. Каждый символ, каждую царапину.

— Марк Семенович, — попытался возразить Алексей, голос его срывался. — Может, все-таки… Мне кажется, нам всем нужен отдых. Врач…

Марк медленно повернулся к нему. Его лицо не выражало ничего, но в воздухе между ними вдруг натянулась невидимая струна, готовая лопнуть от напряжения.

— Ты устал, Алексей? — спросил Марк, и в его тоне прозвучала опасная, шелковая угроза. — Может, тебе стоит вернуться в город? Отдохнуть?

В этих словах не было заботы. Был вызов. И приговор. Алексей почувствовал это всеми фибрами души. Он посмотрел на Сергея и Мурата, ища поддержки, но они опустили глаза. Они были простыми людьми, и инстинкт подсказывал им не перечить тому, в ком вдруг проснулась такая нечеловеческая сила.

— Нет, — прошептал Алексей, сдаваясь. — Я… я остаюсь.

— Прекрасно, — Марк развернулся и пошел к раскопу. — Тогда за работу.

Спуск в яму сегодня был похож на погружение в чрево какого-то гигантского каменного зверя. Воздух внизу был не просто холодным, а ледяным, и он пах не сыростью, а озоном, как после грозы, смешанным с тем самым сладковатым, металлическим душком. Электрический свет, который они включили, казался бледным и беспомощным, не в силах прогнать густые, почти физически осязаемые тени, клубившиеся у основания алтаря.

Марк сразу же подошел к черному камню. Он положил на него ладонь — уже без перчатки. Холодная, почти живая вибрация камня сразу же отозвалась в его руке, прошла вверх по руке и разлилась по всему телу, смывая последние остатки его собственной воли. Он закрыл глаза, и перед ним всплыли образы. Не яркие, как в первый раз, а смутные, как отголоски. Толпа. Барабаны. И чувство… предвкушения.

Он открыл глаза и увидел, что руны на алтаре снова светятся. Слабый, малиновый свет, видимый, казалось, только ему. Он тек по желобкам, пульсируя в такт его собственному сердцу.

«Скоро», — прошептал кто-то внутри него. И Марк понял, что это не его мысль.

Алексей, бледный как полотно, уселся на свой складной стул с блокнотом. Он пытался зарисовать узоры, но линии не слушались, выходили кривыми, рваными. Ему казалось, что руны на камне шевелятся, извиваются, как черви. Он чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Взгляд Марка. Взгляд алтаря. Ему хотелось кричать. Бежать.

Сергей и Мурат молча принялись за работу на западной стороне. Лопаты с глухим стуком входили в плотную, утрамбованную землю. Звук был неприятным, влажным.

— Стой, — внезапно сказал Мурат. Его голос прозвучал глухо в гробовой тишине раскопа.

Сергей остановился. Мурат опустился на колени и начал разгребать землю руками. Из-под пласта глины показалось что-то белое. Кость. Но не человеческая. Длинная, изогнутая. Ребро крупного животного.

— Верблюд, — мрачно констатировал Сергей. — Или бык.

Мурат покачал головой, продолжая копать. Вскоре они откопали череп животного — массивный, с короткими, мощными рогами. И в центре его лба зияла та же самая, аккуратная, круглая дырка.

— Жертвоприношения животных, — сказал Марк, не оборачиваясь. Он все еще стоял у алтаря, гладя его ладонью, как домашнего питомца. — Но этого было недостаточно. Животная кровь… она слаба. Как разбавленное вино. Она лишь пробуждала аппетит. Истинная сила… в человеческой душе. В ее страхе.

Его слова, произнесенные тем же металлическим, бесстрастным тоном, повисли в воздухе. Алексей сглотнул. Сергей перекрестился.

— Профессор, давайте все-таки… — начал он.

— Копайте дальше, — перебил его Марк. — Мы близки.

Работа продолжилась. Спустя час они наткнулись на каменную плиту. Огромную, квадратную, также из черного камня. Она была чистой, без рун, но на ее поверхности были вырезаны глубокие пазы, образующие нечто вроде гигантской воронки, уходящей в темноту под алтарем.

— Слив, — прошептал Алексей, смотря на это. — Слив для… для всего, что стекало с алтаря.

Марк подошел и посмотрел на плиту. На его лице впервые за день появилось что-то, похожее на эмоцию. Удовлетворение.

— Не слив, — поправил он. — Жертвоприношение. Все, что проливалось здесь, уходило прямо к Нему. Прямо в основу. Он питался. И теперь… он снова голоден.

Он повернулся и посмотрел прямо на Алексея. Его взгляд был тяжелым, как свинец.

— Алексей. Спустись в лагерь. Принеси ящик с образцами. И воду.

Алексей вздрогнул. Идея покинуть раскоп, пусть и ненадолго, показалась ему спасительной соломинкой.

— Да, конечно, — поспешно сказал он, вскакивая со стула и почти бегом направляясь к лестнице.