электронная
162
печатная A5
441
18+
Крионист

Бесплатный фрагмент - Крионист


5
Объем:
270 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-2763-4
электронная
от 162
печатная A5
от 441
До конца акции
10 дней

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Тот, кто сам в себе будит зверя, избавляется от боли чувствовать себя человеком.

Хантер С. Томпсон

I. Спасители

Машину резко качает в сторону, и она с трудом вписывается в поворот. Слыша пронзительный скрежет шин, прорывающийся через невнятную музыку по радио, я еле удерживаюсь на ногах, но ампулу всё же не роняю. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Эда, который ведёт наше уже полуразвалившееся от вечной стоянки на улице корыто. Эд, весь сжатый, как сплошной комок нервов, с мокрой шеей, с головой, похожей на луковицу, сидит впереди, крепко вцепившись в руль. Мне не нужно садиться спереди и заглядывать ему в лицо, чтобы догадаться, что он сильно волнуется. Его манера вождения — дёрганая и резкая. Можно понять — его первый выезд. Хотя я помню и свой первый выезд — я тогда совсем не переживал, кажется, вообще играл во что-то на телефоне или вроде того, несмотря на то что мы тоже опаздывали. Мы всегда опаздываем, в нашем деле никогда не получается быть вовремя — это априори невозможно. Разница лишь в том, на какое время мы отстаём. И хоть это и было пару лет назад, мне было двадцать семь или двадцать восемь, я уже тогда понимал, что нервничать здесь совершенно бессмысленно. Чему быть, того не миновать. К тому же это очень философский вопрос — нужны мы или нет. Я думаю, что главное — делать свою работу, особенно если получаешь от неё такой кайф, какой получаю от неё я. А философскими вопросами пусть задаются клиенты, а денежными — начальство.

Но на этот раз мы задерживаемся слишком сильно, поэтому даже мне не радостно оттого, что мы можем свою работу загубить или, что ещё хуже, пропустить вовсе. Такие вызовы случались крайне редко, и уже хотелось наконец применить себя. Я давно уж слишком засиделся в лаборатории, погряз во всех этих однообразных исследованиях и отчётах по ним. А мы с Эдом не рассчитали чёртовы пробки на въезде из области в город утром в понедельник. Половину Кузьмоловского шоссе мы несёмся так быстро, как позволяет наше ржавое транспортное ведро, потом встаём в пробку. Затем она постепенно рассасывается, и Эд, закусив губу, жмёт педаль газа что есть сил, если можно так высказаться, учитывая то, что едем мы всё равно чуть быстрее трёхколёсного велосипеда. Тем не менее я замечаю, как мы обгоняем какую-то скорую. Я закидываю ампулу в сумку, беру её и перелезаю на переднее сиденье к Эду. Киваю в сторону скорой, хоть Эд и смотрит на дорогу в этот момент, напряжён и сосредоточен.

— Тоже туда, куда и мы, наверное, — говорю я.

Эд, кажется, не слышит. Я смотрю на него — бедолага приобрёл цвет сварившихся пельменей. Эта мысль наводит меня на другую — кажется, я забыл позавтракать. Жаль, что нет времени тормознуть и перекусить где-нибудь по дороге. Мои мысли о еде перебивает Эд.

— Вдруг мы не успеем его спасти? — жалобно крякает он, оборачиваясь и смотря на меня, когда я открываю сумку и проверяю, всё ли на месте.

— Успеем, — уверяю его я, отвлекаясь на играющую по радио низкосортную музыку. Какой-то современный поп-рок с вокалистом, который тоном папаши вещает о том, как надо жить. Монотонное повторение четырёх квинтаккордов утомляет меня больше, чем несчастное лицо Эда. Я говорю ему, стараясь игнорировать музыку: — Главное, всё грамотно сделать, когда приедем, и не лажать.

Мне не терпится начать, и я автоматически давлю ногой в пол, как бы прижимая невидимую педаль газа. Эд вновь поворачивается к дороге и ещё крепче вцепляется в руль. Не сомневаюсь, что налажать он боится ещё больше, чем опоздать. Я знаю его всего ничего, но уж то, что Эд не из смелых, понять можно едва взглянув в его большие глаза, перманентно наполненные испугом. Странный выбор профессии для человека, который боится не только смерти, но и жизни. Мы снова встаём в пробку, едва преодолев КАД и проехав вдоль бетонных жилых коробок часть проспекта Энгельса. Наш древний «батон» раскачивается от каждого дуновения ветра, скрипит, как некоторые из наших пациентов. Я инстинктивно подтягиваю ноги поближе, опасаясь, что днище отвалится и мои ступни окажутся на асфальте, как в мультике про Флинстоунов. Смотрю в окно — на улице вовсю идёт снег, облепляя автомобили. Ничего удивительного, что на дороге такие заторы. По радио теперь закончилась музыка и диктор новостей говорит, что на уборку снега город выделил пятьсот единиц снегоуборочной техники. Эд не обращает на сказанное никакого внимания, сидит, как пингвин, которого посадили за руль, а я ухмыляюсь, понимая, что пятьсот машин для такого города, как Санкт-Петербург, — это как пять вишенок на стокилограммовый торт. Всю зиму мне предстоит торчать в пробках между работой и домом. Если, конечно, ещё будут вызовы, на что я очень рассчитываю.

— Блин, точно опоздаем, — ноет Эд. Он как бы невзначай трогает лоб. Я уже успел изучить этот жест. Опять думает, что у него температура.

Эд очень мнительный товарищ. Как пришёл к нам пару месяцев назад, сразу после интернатуры, так и взяли его моим помощником. Толком он ещё ни в чём не разобрался, так — рассказывал я ему разные мелочи да книжки на стол положил. Сначала я обрадовался: какая-никакая компания, да и я рассчитывал на его ощутимую помощь со всякими бумажками, но, похоже, зря — Эд половину времени болеет, а вторую половину думает, что заболевает, и оттого работает вполсилы. Не сказал бы, что жалость мне свойственна, но видя, как постоянно изнывает Эд от всего на свете, я желал ему не изнывать. Толку от него тогда точно было бы больше. К тому же у меня начинало появляться жгучее желание отвесить ему отрезвляющую оплеуху, чтобы он собрался. И всё же я не думал, что первый его вызов случится так скоро — тут он совсем растерялся.

— Забей, — говорю я ему, похлопав его по плечу, когда он тронулся с места и неуверенно поехал.

Эд напряжённо вздрагивает и на секунду теряет управление. Машина идёт вправо, но он тут же возвращает её на место. При резком повороте вся колымага так неистово скрипит, что я думаю, что всё-таки её части сейчас развалятся и останется один каркас. В нос ударяет запах горелой резины. Этому микроавтобусу было уже лет двадцать. Внутри я радуюсь, что мои австрийские родственники и знакомые не видят, в каком позоре на колёсах я мчусь на свою работу. Медик, учёный, казалось бы, мог быть здесь уважаемым человеком. Я усмехаюсь про себя. Отец предупреждал, что жизнь может пойти совершенно по неожиданному маршруту, когда я подростком внезапно захотел послать свою размеренную школьную жизнь в Зальцбурге и рвануть куда-нибудь. «Куда-нибудь» стало Россией. Моя старшая сестра уже изучала здесь искусство в университете, и я решил, что с ней мне будет здорово в новой стране. Жажда перемен, юношеский максимализм, моча в голову. Да так и пошло-поехало. Я быстро освоился, увлёкся новым местом и всем, что с ним связано, и быстро привык. Но вот к этим корытам вместо автомобилей привыкнуть сложно, да что говорить — с моим ростом привыкнуть сложно и к местному общественному транспорту, сидеть приходится в позе эмбриона, подпирать коленями подбородок. Впрочем, сейчас я рад и тому, что нашу машину хотя бы толкать не пришлось. Вообще, я ещё в университете заметил, это какая-то здешняя особенность: даже если у конторы есть деньги, то они пойдут на что-нибудь бессмысленное, например на организацию корпоратива в самом дорогом из безвкусных ресторанов, на замену и без того новой мебели на другую, на декор, который будет только мешать, на какую-нибудь командировку, на которой все напиваются и по пути домой скачивают всю информацию о повышении квалификации из интернета. Деньги тратятся на что угодно, но никак не на то, что реально необходимо. И в итоге мы имеем кучу предприятий и фирм с дорогими и яркими вывесками, внутри которых всё сделано из говна и палок.

— Чёртово ведро, — говорю я.

По радио звучит серьёзный голос ведущего передачи новостей на фоне гимноподобной музыкальной заставки. Я поворачиваю ручку громкости вправо, хочу узнать, что творится в городе или в мире. Но я слышу лишь про политиков и так называемых звёзд: кто во что одет, кто что сказал… нет, нет так. Не кто что сказал, а кто что в очередной раз спизданул. Рассказывают про какие-то светские вечеринки и прочую чушь, и всё это до усрачки серьёзным тоном. Эдика чуть отпускает напряжение, он тоже прислушивается к диктору, посмеивается и поддакивает. Я смотрю на его лицо, пытаясь понять причины его интереса. Он, ощущая мой взгляд на себе, сначала смотрит на радио, а потом косится на меня.

— Что? — спрашивает он.

— Тебе нравится про это слушать? — прямо спрашиваю я.

Эд смущается и отворачивается, смотря на красный свет светофора.

— Н-ну… — тянет он. — Так, немного. А что такого?

— А то, — говорю я поучительным тоном, который не нравится и мне самому, — что всё это — чушь собачья. Что это за новости, если в них никакой полезной информации? Ни о чём.

— А что, ты хочешь, чтобы там про новости медицины рассказывали?

— Да, про науку, про изобретения, про то, как идут дела у планеты, а не у очередной поп-девицы или политика, который ничего не делает, а только обсуждает что-нибудь. Как насчёт освоения космоса или хотя бы улучшения производств? И что там с этим ёбаным коллайдером? Эд, почему вместо коллайдера я должен слушать про всю эту фигню?

Эд скромно пожимает плечами, сводя эффект всего моего праведного гнева к нулю. В машине вновь играет музыка, не менее дерьмовая, чем до этого, так что я выключаю радио и смотрю на дорогу.

Через какое-то время у нас получается немного ускориться, и минут через десять перед нами вырастает серая девятиэтажка. Впрочем, она не более и не менее серая, чем все остальные дома вокруг неё.

— Так, — говорю я, смотря на навигатор, — вот и наш, впереди.

Эд послушно кивает и на секунду как будто бы успокаивается, но потом тёмные глаза его вновь расширяются, как сушёные грибы шиитаке, попавшие в воду.

— Лука, — спрашивает он, — а что там делать-то надо?

Я приближаюсь к нему, заглядывая ему в лицо.

— Ты ведь должен знать, ты медицинское образование получил, инструкции при приёме на работу читал?

Эд активно кивает вместе с игрушечной собачкой перед лобовым стеклом.

— Да-да, конечно, читал. Просто… я ещё никогда этого не делал.

— Не переживай, Эдик. — Я хлопаю его по плечу. — Никто на амбразуру тебя не кидает. Будешь смотреть и помогать. Просто слушай, что я говорю, и смотри, что я делаю. Без инициатив, и глазами слишком часто не хлопай.

— И тогда мы его спасём?

Я усмехаюсь. Наивность Эда даже забавна. Я вроде как чувствую себя его опекуном.

— Вроде того.

Эд подъезжает к дому и тормозит у единственного подъезда. Мы берём всё необходимое — у каждого в руках оказывается по две поклажи — и звоним в домофон. Нам сразу открывают, мы поднимаемся на второй этаж (какая удача, что так близко), проходим в уже открытую дверь квартиры. Там нас неожиданно и неприятно встречает целая толпа родственников пациента: пара пожилых одинаково выглядящих женщин, один мужчина такого же возраста, весьма сурового вида, и трое молодых парней. Все они еле помещаются в малюсенькой прихожей и комнате, посреди которой стоит кровать с умирающим стариком. Поначалу я вижу только край кровати и ноги пациента. Обзору мешают не только люди, но и внутреннее убранство прихожей — в лучшем случае четыре квадратных метра, заставленных самым банальным хламом: старый шкаф, дверца которого не закрывается и то и дело лупит меня по ноге, свисающие со стен украшения, похожие на бусы, все пыльные и не несущие какой-либо смысловой нагрузки, и большая напольная лампа, занимающая места столько же, сколько и я. В воздухе чувствуются сладкие духи вперемешку с запахом затхлости. Мы с Эдом протискиваемся к пациенту через толпу суетящихся родственников, каждый из которых словно не знает, куда себя деть, и оказываемся в комнате, тоже очень скромных размеров. Старик лежит на кровати и с отсутствующим видом смотрит на потолок. На вид ему лет сто, хотя сложно сказать, где во внешности эта грань между, например, 85 и 105 годами, но мне почему-то кажется, что он ужасно древний. Я беру его за тонкое запястье. Пульс с трудом прощупывается, так что я сразу понимаю, что дело идёт к своему логическому концу. Старик выглядит уже неживым и явно не имеет сил (или желания) реагировать на происходящее и закрывает глаза. Эд стоит рядом со мной, держа в руках свою поклажу, как будто стесняясь поставить на пол. Я опускаю руку старика, когда его родственник, пожилой мужчина, наконец прокашливается и прерывает молчание, показывая рукой на пациента и спрашивая меня угрожающе низким голосом:

— Вы что-нибудь будете делать? Он же умирает! Сделайте, я не знаю, искусственное дыхание или что там обычно вы делаете…

Одна из женщин трогает его за плечо, прося умолкнуть, он неохотно слушается. С ней-то, должно быть, мы и разговаривали. Я не помню её имени, потому что никогда не запоминаю ни лиц, ни имён пациентов и уж тем более их родственников. Бесполезная информация, которая всегда проплывает мимо.

Я ничего не отвечаю мужику, потому что принципиально не мечу бисер перед свиньями. Эдик так и стоит рядом, исподлобья смущённо поглядывая на многочисленную родню. Я тоже бегло окидываю их взглядом — все они, как один, пялятся на умирающего старика, будто пытаясь поймать тот самый момент отхода. Имей я на это право, я бы выгнал их отсюда к чёртовой матери. Из-за них всё это серьёзное мероприятие, таинство в каком-то смысле, превращается в шапито. И это не говоря о том, что никакого «момента» смерти не существует — это всё-таки процесс. Как бы они ни напрягали свои глаза, они не увидят ничего. Для них старик будет просто лежать так же, как и лежит сейчас. Я снова наклоняюсь к нему поближе. Он медленно открывает глаза, а увидев меня, слабо улыбается. Я подмигиваю ему. У нас ещё оставалось немного времени. Я поворачиваюсь к Эду.

— Эти два поставь с той стороны кровати и иди туда, — говорю я ему. Он послушно берёт синий тяжёлый контейнер и ставит его с противоположной от меня стороны кровати. Затем туда же он помещает второй.

Я указываю ему на принесённые мной носилки, которые стоят прислонёнными к стене. Мы кладём их на кровать и, аккуратно подняв за ноги и плечи почти невесомого старика, перекладываем его. Родственники начинают шуметь, впрочем, это было неизбежно.

— Что вы делаете? — возмущённо спрашивает вторая женщина, которую я не знаю. Она стоит, вцепившись в плечи одного из молодых парней, который больше похож на манекен, её ярко и неуместно накрашенные оранжевым глаза широко распахнуты, нарисованные брови-ниточки расположены выше естественной линии. Окидывая её взглядом, я сразу соображаю, что она не семи пядей во лбу. Чёрт знает, как это работает, но порой отсутствие интеллекта так заметно по выражению лица, как если бы на лбу было написано жирным маркером: «Я ТУПОЙ». Конечно, я мог бы ответить на её вопрос, расписать всё в подробностях и даже картинку нарисовать, но мне откровенно лень тратить на это время. Я не для того сюда приехал, не моя забота была объяснять. Впрочем, некоторые вещи им вообще не нужно знать. Не стоит давать людям информацию, если они не могут её правильно переварить — это либо породит ещё большее количество вопросов, либо введёт человека в ступор. Хотя иногда это полезно — можно наговорить сложных слов, и, пока собеседник подключается к космосу, со скоростью интернета в 80-е пытаясь обработать информацию, ты уже делаешь ноги, чтобы избавиться от этой незавидной компании. Но сейчас я даже на это не хочу тратить время, потому что время на этот раз слишком ценно.

А родственники всё галдят, перебивают друг друга, сыпят междометиями, и всё это сборище постепенно начинает меня раздражать. Я размышляю, умирает ли старик от естественных причин, или же он просто больше не может вынести эту компанию неандертальцев. Эд нервно оборачивается и смотрит на женщину с нарисованными бровями, которая всё ещё задаёт вопросы. Я вижу, как он шевелит губами, пытаясь подобрать слова. Я мысленно советую ему держать язык за зубами, он явно не понимает, что что-то объяснять этому стаду обывателей — дело неблагодарное: породишь ответом ещё больше вопросов, ещё больше возражений, шума и прочего говна. Польются нескончаемые потоки. Честно отвечать дураку на вопрос — это как рубить голову дракону: вместо одной вырастет две. Но Эд, к счастью, не успевает ничего сказать, его избавляют от этой участи — в домофон звонят, один из парней открывает дверь, и в прихожую, а затем и в комнату с шумом, задевая стены, привлекая к себе всё внимание, вваливаются двое сотрудников скорой помощи. Они выглядят так же, как и мы с Эдом: один — высокий и здоровый, второй — маленький и щуплый. Разве что тот, что повыше, в отличие от меня, темноволосый и бородатый, с густыми сдвинутыми к переносице бровями, придающими ему суровый вид. Оба парня в сине-серебристых куртках и штанах и с сумками. Высокий протягивает мне свою крупную волосатую руку.

— Привет, — здороваюсь я с ним, жму его горячую ладонь и киваю второму, потому что он стоит дальше — не может поместиться в переполненную комнату.

Высокий добродушно улыбается.

— Видел, как вы нас обогнали, думал, уже и ехать не надо.

— Ты знаешь, Герман, нам без вас не начать, — признаюсь я.

Из глубины комнаты слышится истеричный, почти женский голос одного из молодых парней, того, который похож на манекена.

— Вас тут целая куча, вы делать что-нибудь будете?!

Герман, опытный и уверенный в себе врач скорой, с которым мы знакомы ещё с университета, смотрит на парня как на плавающую в супе муху, тот делает шаг назад и поджимает губы, и взгляд его, очевидно, избегает встретиться со взглядом Германа, похожего на какого-нибудь скандинавского Тора. Последний молча отворачивается от манекеноподобного истерика и глядит на лежащего на носилках старика, затем поднимает одну бровь и говорит мне:

— Извини, Лука, но тут пока действительно работа для нас, — и, подходя ближе, шёпотом, чтобы больше никто не слышал, добавляет: — Ненадолго.

Я уступаю ему место, чтобы он мог протиснуться к пациенту. Он присаживается на край кровати, изрядно продавив матрас, и начинает осматривать старика, а я под всеобщее возмущённое продолжающееся бормотание толпы родственников, однако уже более тихое, открываю свой «походный», как я его называю, чемодан. Один из голосов вновь прорезается сквозь остальные — это гундосит пожилой мужик:

— Да что вы за бездельники такие! Ваш коллега работает, а вы? Сидите, колбочки свои перебираете, на носилки положили! Я на вас пожалуюсь…

Женщина рядом с ним снова пытается его успокоить, но ничего толком ему не говорит, только трогает его за плечо и шикает. Мужик хватает ртом воздух, как будто ему сдавили горло. Всегда поражался этим тайнам мадридского двора. Ну скажи ты ему уже всё, и дело с концом. Нет, будет юлить, пока он тут всех не затрахает. Родственники один за другим, следуя примеру деда, отвлекаются от умирающего и переключаются на меня. Всё-таки повозмущаться сверх меры — любви, прямо-таки инстинктивной, к этому делу у людей не отнять. Все свои дела отложат, про всё на свете забудут, если есть возможность повозмущаться, позлорадствовать и покаркать над кем-то, как стая дряхлых охрипших ворон. Даже при таких обстоятельствах, как сейчас, им обязательно надо выплеснуть свою желчь.

К счастью, я давно научен не реагировать на всё это. В отличие от раскрасневшегося и нервно дёргающегося Эда, моё сердце бьётся спокойно, я даже воодушевлён, ведь я так долго ждал, когда смогу поработать, не перекладывая бумажки и строча отчёты. Знать своё дело и получать от него удовольствие — что может быть лучше? Я молча достаю шприц и заполняю его, затем кладу на прикроватную тумбочку. Проверяю, всё ли на своих местах. Всё идеально. Сначала хочу сказать за это пару вежливых слов Эдику, потому что просил его собрать всё необходимое перед выездом, а потом вспоминаю, что это я сам всё собрал, потому что он так разнервничался, что пошёл в туалет блевать. Помощник от бога, что тут скажешь.

Я вижу, как Герман хмуро смотрит на свои дешёвые часы. (Впрочем, откуда у работника скорой могут взяться дорогие? Вопиющая несправедливость, учитывая сложную и ответственную работу. Мне повезло больше, чем ему, хотя ответственность гораздо меньше, ведь моё спасение людей гораздо более условное.) Затем он поворачивается ко мне, равнодушно игнорируя гомон возмущённых родственников старика, которым, похоже, уже совсем плевать на лежачего — они заняты нами.

— Время смерти: девять часов двадцать семь минут.

Шприц с гепарином уже у меня в руках. Родственники начинают понимать, что произошло, постепенно — не все сразу. Их охи, ахи и вздохи отходят даже не на второй план — на десятый. Герман встаёт с кровати и спрашивает у толпы, показывая на меня:

— Кто подпишет документы, чтобы они могли начать?

Вперёд выходит заплаканная мадам, с которой я разговаривал и которая подписывала один из договоров. Она за всё это время не производила никакого шума и теперь выглядит печальнее всех — похоже, что из всех этих номинальных родственников одна она искренне переживает. Она так же молча, без вопросов, берёт протянутые бумаги и дрожащей рукой расписывается, затем вновь делает шаг назад и смотрит стеклянными мокрыми глазами на покойного. Герман, сдвинув брови сильнее обычного, с подозрением поглядывает на неё.

— Вы же все юридические документы оформили, да? Нам не о чем волноваться?

Женщина дважды нервно кивает. Герман, сощурив глаза, говорит:

— Надеюсь.

Затем они с помощником отходят в сторону коридора, оттуда Герман кричит нам:

— Удачи, ребят.

Но я уже не слышу, как они уходят, мне становится не до них. Наконец-то наступает время работы, время того, ради чего мы сюда ехали и за что мы получаем свою зарплату. И, самое главное, это то, от чего лично я кайфую, как маньяк. Я указываю Эдику на наши пластиковые контейнеры, которые он поставил возле кровати.

— Краниоцеребральная гипотермия, Эд.

Я нагибаюсь ближе к вене пациента и понимаю, что мой коллега ничего не делает. Я поднимаю на него глаза — он стоит и хлопает своими. Я уточняю:

— Эд, гипотермические пакеты.

Он чуть шевелится, дёргается в сторону, но всё равно остаётся не намного более подвижным, чем наш мёртвый пациент. Я повышаю голос:

— Эд, твою мать, пакеты со льдом. Покрывай ими голову. Быстро!

Эд с испуганным видом открывает один ящик, голыми руками (забыл про перчатки впопыхах, но да ладно) хватает пакеты и покрывает ими голову и шею старика. Я колю тому гепарин, потом беру заранее заготовленный шприц с фибринолизином и также ввожу в вену покойного. Потом ещё несколько инъекций с нейропротектором, антиоксидантом, антигипоксантом и комплексоном. За минуту вена пациента становится как решето. Когда я заканчиваю с инъекциями, я поворачиваюсь к своему разудалому коллеге — он так и смотрит на меня своими вытаращенными девичьими глазами.

— Эдик, пакеты со льдом в подмышки и в пах.

Пока Эд послушно кладёт пакеты на труп, я не упускаю возможности напомнить ему терминологию, а потом он снова выпрямляется и глазеет на меня, как дурачок. Его страх перед обстоятельствами и полевыми условиями настолько большой, что он начисто забывает всю известную после университета информацию, по крайней мере, так я объясняю себе его ступоры.

Я беру свой походный набор, кидаю на носилки в ноги покойному и берусь за ручки.

— Бери с той стороны, — указываю я Эду, надеясь, что хоть сейчас он сообразит, что делать, и — о чудо! — он тотчас хватается за ручки. Мы поднимаем тело и принимаемся выносить носилки из квартиры. Из прихожей я кричу бесполезному сообществу скорбящих в комнате:

— Принесите наши контейнеры к нам в машину. Будьте любезны, — добавляю я из вежливости.

Женщина, та, что была в курсе того, кто мы и что делаем, поднимает оба уже опустевших контейнера и семенит за нами, периодически всхлипывая. Остальные продолжают недовольно бурчать, как пузыри в кастрюле, но мне до этого по-прежнему совершенно нет дела. Я доволен тем, что первый этап работы мы сделали за пару минут, и предвкушаю несколько интереснейших часов дальнейшей скрупулёзной работы.

Мы выходим на улицу на холод, и, пока разворачиваемся к машине, Эдик поскальзывается и едва не роняет носилки, но, к счастью, в последний момент удерживается на ногах. Я ничего ему не говорю, чтобы не быть как кусок говна, который воняет об очевидных вещах, то, что Эдик сегодня тормоз, он и сам понимает, я вижу это по его глазам. Так что мы грузим покойника, берём у женщины своё барахло, вежливо прощаемся с ней. Эд садится за руль, а я захожу в автобус через задние двери и сажусь возле тела. Наша колымага с фырчанием трогается с места, обдав женщину и близлежащие сугробы чёрными выхлопными газами. Я смотрю в заднее окно и вижу, как она стоит, с мокрым и грязным лицом, как шахтёр после смены.

— Некрасиво вышло.

Эдик снова сосредоточен на дороге и ничего не отвечает. Он со всей дури гонит вперёд, насколько позволяет гололёд.

— Эд, резких поворотов не делай. Не хочу из покойника сделать отбивную, — предупреждаю я.

Он ощутимо сбавляет скорость, едет спокойней.

— Мы разве не торопимся? — спрашивает он меня через плечо.

Я уже подключил умершего к системе искусственного кровообращения, установил аппарат над грудной клеткой.

— Поспешишь — НЛО рассмешишь, — сосредоточенно говорю я, включая аппарат, который тут же начинает шуметь и давить трупу на грудную клетку, издавая своего рода механические «вздохи»: пх-ффф, пх-ффф, пх-ффф…

— Не понял, — снова оборачивается Эдик. — Ты сказал НЛО? При чём тут НЛО?

Он вновь поворачивается к дороге и прибавляет скорость. Тут я думаю, кажется ли мне иногда, что он боится находиться со мной в одном помещении слишком долго, или это действительно так?

Пх-ффф, пх-ффф, пх-ффф.

— НЛО, — поясняю я, — неподвижно лежащий объект.

Эдик ничего больше не говорит, видать, задумался, ищет смысл в таком названии или ещё что. Я усмехаюсь, потому что смысла там никакого нет. Какое-то время мы едем молча, слышно только, как работает система искусственного кровообращения и котелок Эдика.

Пх-ффф, пх-ффф, пх-ффф.

От этого мерного звука меня тянет в сон, но колдобины на дорогах помогают бодриться, и я лишь думаю, что хорошо бы, чтобы кровеносная система старика была исправна, чтобы не вышло так, как с моим первым покойником. У того было нарушение, система артерий, так называемый виллизиев круг, была разомкнута, и в итоге я не всю кровь выкачал. Я тогда был не слишком уж опытен, а работать пришлось почти в одиночку, с небольшой помощью едва знакомых людей, вызванных специально для этого дела. Тем не менее никто из них не был крионистом, и сам я едва ли им был. Обнаружил я свой косяк уже слишком поздно, но никому не сказал. Теперь мой №1 — это просрочка, испорченные консервы в своём роде. Главное, что начальство не знает. Удалось воспользоваться тем, что в лаборатории несколько минут никого не было, а профессионалов не было вовсе, и скрыть следы своего косяка. Косяка, который не только может стоить мне тех денег, которых у меня нет и не будет, но и, что гораздо важнее, моего статуса профессионала в своём деле. Я не имею больше права на ошибку — весь лимит я исчерпал в тот раз. Теперь Мистер Просрочка вместе с остальными криопациентами болтается в жидком азоте головой вниз. И скорее всего, это его вечное положение.

И хотя сейчас я без труда распознаю разомкнутый виллизиев круг и знаю, что с этим делать, всё равно не хочу с этим связываться.

Мы подъезжаем к лаборатории, выносим и тащим покойника на рабочий стол. Я хочу как можно быстрее приступить к делу — не так часто удаётся поработать нормально. Мы кладём криопациента номер… какой там… пятый или шестой (если не считать птиц и животных) на стол. У Эда на лице появляется довольное выражение, как будто он только что справился со сложнейшей задачей. И хоть задачи ещё и не начинались, я отвечаю на его улыбку:

— Молодец, заслужил конфетку.

— За что? — продолжая улыбаться, интересуется Эд.

— За то, что тело не уронил, — отвечаю я, и уголки губ Эда опускаются. Он смотрит на лицо криопациента задумчиво и наконец спрашивает:

— Интересно… Бесконечна ли Вселенная?

Я усмехаюсь. Эдик совсем как ребёнок.

— Тебе какая разница? Ты-то конечен.

Наш диалог не продолжается дальше, потому что в операционную на всех парах в развевающемся, как плащ супергероя, халате влетает Валера Хантер. Ему дали это прозвище Хантер ещё до моего появления в фирме, потому что он добыл здесь всех криопациентов, включая и того, над которым мы собираемся работать сейчас. Хантер — настоящий охотник за головами, в прямом смысле. Тот ещё маньяк, насколько я могу судить. Когда я поступил на работу, Хантер был в командировке или отпуске, и всё это время я лишь слушал истории начальства о том, какой он молодец, ответственный и увлечённый работник. Но когда я познакомился с ним лично, то слово «увлечённый» показалось мне сильным преуменьшением.

Если для меня всё это интересная кропотливая работа, увлекательные головоломки, даже романтика, единственная романтика в моей жизни, ни с чем не сравнимая и не сравниваемая, что-то сродни огранке драгоценных камней, и я получаю удовольствие от долгого и сложного процесса заморозки живого (когда-то) существа, то для Хантера крионирование — безудержная страсть именно потому, что он всерьёз верит в то, что всех этих синегубых бедолаг можно будет разморозить. Крайне сомнительное утверждение, на мой взгляд. Впрочем, свои соображения на этот счёт я здесь предпочитаю не озвучивать — они не совсем вяжутся со всей концепцией криофирмы. Полагаю, что за это и уволить могут, как за своего рода предательство интересов организации. Не скажу, что я сильно волновался бы об этом, и всё же из вежливости предпочитаю не обламывать верящих в теоретически, но как бы научно обоснованное воскрешение.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 162
печатная A5
от 441
До конца акции
10 дней