электронная
180
печатная A5
404
18+
Крамола

Бесплатный фрагмент - Крамола

Рассказы


5
Объем:
210 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-5479-1
электронная
от 180
печатная A5
от 404

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Север. Холодно. Сухой закон…

Не смотря на разницу в возрасте, мы с Муратом нашли общий язык очень быстро. Нас сблизила поэзия. Могу сказать, без всяких напыщенных слов: Мурат — блистательный поэт. И вдруг он приходит и приносит рукопись — рассказы. Я был немного раздосадован, ибо всегда с нетерпением ожидал его новые стихи и, конечно, был заинтригован. Зная, насколько Мурат любит экспериментировать, можно было и здесь ожидать нечто интересное. Он отдал мне рукопись и ушёл, не стал даже, по сложившейся традиции, чаёвничать со мной. Я начал читать рассказы, и был ошеломлен. И воодушевлен. Я быстро «проглотил» рукопись, оделся и пошёл к нему. Я шёл и удивлялся, что я — апологет классической прозы, который ко всяким литературным выкрутасам всегда относился с иронией и недоверием, спешил, сжимая рукопись, в полной уверенности, что в руках у меня истинная драгоценность — настоящая литература. Давать же характеристику манере письма Мурата легко и довольно затруднительно. Потому, что его творчество имеет глубинные пласты, за игрой всегда прячутся подтексты. Насколько я могу судить по его пристрастиям к творчеству таких писателей как Борис Виан, Данил Хармс, Михаил Зощенко и Кафка, все это в нем отложилось. Но, при всем этом, он основательно своеобразен и самобытен. Неожиданные ассоциации, мистика, часто низведенная до обыденности, иррациональное, конкретные голые мысли и тут их допущения, балансирующие на грани разума и безумия, для него не самоцели. Это всё — естественная часть канвы, которая лепят пространство, и не только по произволу автора, но, как бы, по потребности самих героев, делают идеи и мысли более объемными, и как ни странно, более явными. Мурат и в рассказах остается верным себе и ведёт себя как поэт. Поэзии — это мифология личности, а действие — признаки эпоса, он использует только для того, что дать «призракам» личной мифологии плоть, чтобы они могли совершать поступки и всходить на пьедестал для обозрения.

По дороге я умудрился, несмотря на сухой закон, купить бутылку коньяка: заглянул в кафе, где продавали кофе с коньяком. Заведующей была одна из наших с Муратом красивых и хороших знакомых…

Мурат мне открыл дверь и сразу же пригласил на кухню. Стол был уже заставлен яствами. Кроме всего, на столе красовалась точно такая же, как у меня, бутылка коньяка. Я удивился и спросил:

— Что это?

— Я ждал тебя, — ответил он…

Что можно ещё добавить? Разве что повториться: Это настоящая литература. Читайте, вникайте и тешьте душу.

Виктор Того, писатель, журналист.

г. Усинск. 1994 г.

Было

Жил в лесу мальчик. Он был гипсовый и вместо костей у него были железные прутья. Стоял мальчик на постаменте, задрав голову, вытянувшись, как кузнечик, который уже подпрыгнул, и завис, не зная, где ему придётся приземлиться. Когда-то в его правой руке был горн, но горн уже давно был оторван вместе с рукой. Всё остальное было при нём. Местами даже сохранилась краска: намного красной — на галстуке и чёрной — на штанине. С одного бока мальчик оброс красно-зелёным мхом, а между предплечьем и шеей торчало прохудившееся, давно заброшенное птичье гнездо.

У мальчика был свой большой секрет, о котором знал лишь один старый скульптор — он доживал свои дни в сумасшедшем доме. А секрет был очень простой: у него было каменное сердце — шутка пьяного скульптора. Когда он ваял мальчика, а работал он исключительно в пьяном состоянии, добравшись до торса, вышел покурить. Вернулся с плоским, похожим на сердце камнем, вложил его в грудь и продолжил лепить дальше. А когда он закончил работать, он вскрикнул, увидев, стоящих поодаль и готовых встать на постамент, девушку с веслом и согнутого в три погибели лыжника, у которого от напряжения свело гипсовое лицо:

— Боже ж мой, да, посмотрите вы на всё это! Неужели это я сварганил такую хрень?

Пьяный скульптор обошёл девушку вокруг, хлопнул её по ягодице, потом вздохнул и, плюнув под ноги мальчику, вышел, шатаясь и матерясь. Он явно уже не чувствовал себя великим…

Вот с тех самых пор появился гипсовый мальчик в городском Парке культуры и отдыха, который со временем превратился в обычный лес.

Мальчик уже целую вечность не видел людей. Раньше здесь была аллея, которая постепенно заросла побегами ивняка и вытянувшимися верх и вширь деревьями, надёжно упрятавшими мальчика. Вероятно, поэтому у него была отломана только одна рука, которую, кстати, отломал, тот же самый скульптор. Как-то он пришёл пьяный и долго заглядывал ему в глаза, затем с криком:

— Я тебя породил, я тебя и убью! — ударил его по руке увесистым суком, который он подобрал рядом.

Постамент, на котором он стоял, начал от сырости разрушаться. Но мальчик не унывал, он стоял днём и ночью, готовый трубить в несуществующий горн. Не любил он только птиц, но, всё же, радовался, когда они появлялись в проёмах деревьев. Доставляла ему радость и шуршание маленьких грызунов, которых было полно в лесу. Но, в основном, вокруг него сновали надоедливые насекомые. Он стоял и вспоминал долгими днями и ночами праздничные мероприятия и субботники, которые проводились на этой аллея. Но чаще всего он вспоминал день открытия аллеи и монументов. Было много людей. На устроенную, прямо в кузове грузового автомобиля, трибуну взбирались переполненные праздничным настроением люди и подолгу говорили, жестикулируя руками, выражая свой, да и всеобщий, восторг. Затем пригласили художника и вместе с ним на кузов взобрались юноша и девушка. Как оказалось, это с них вылепили его и ближайшую девушку с веслом. Им долго аплодировали. Затем заиграла музыка — люди танцевали и веселились. Праздник продолжался допоздна…

После этого к нему часто наведывался тот самый юноша со своими друзьями. Девушка тоже однажды приходила. Она заявилась с каким-то долговязым и длинноволосым парнем. Они долго целовались возле девушки с веслом. Потом подошли и к нему. Долговязый подобрал камушки и они, по очереди, стали кидаться в него, при каждом попадании в лоб, заливаясь смехом. Когда камушки закончились, они продолжили целоваться, затем они пропали из его обзора за постаментом. Он невольно вслушивался в их стоны, не совсем понимая, чем они занимаются за его спиной. Больше он девушку не видел. Но её изваяние стояло рядом, хотя и смотрело всё время в сторону от него, зато он смотрел на неё неотрывно. Она была прекрасна. Ему даже казалось, что она намного красивее, той живой девушки, с которой её лепили. Он смотрел на неё и чувствовал, что его каменное сердце греется. Греется будто лежит оно на солнцепёке… И однажды он почувствовал внутри себя какое-то шевеление, затем в груди гулко застучало. Он не понимал, что с ним происходит. Вдруг слух его обострился, ему казалось, что он слышит даже шум крыльев пролетающих над ним птиц. Краски мира стали настолько ярки, что начали резать зрение… Привыкая к новым ощущениям, он вдруг понял, насколько огромен мир вокруг него. Осознание навалилось на него внезапно. До этого он об этом даже не задумывался, но сейчас чувствовал пугающую, невообразимую, бесконечную громаду мира. Появилось непонятное желание вместить весь этот мир в себя. Или же самому потеряться в нём…

Ему необходимо было заполнить этим миром нахлынувшую, такую же безграничную тоску или же перестать быть самому…

Но деревья постепенно закрыли её торс, хотя её ноги ещё долго выглядывали в просвете ветвей. И однажды во время грозы молния разломила ближайшее дерево, оно, свалив девушку с постамента, подмяло её под себя.

Дерево уже давно превратилось в труху, но опадавшие листья похоронили под собой красивое тело девушки. Только весло, будто надгробный памятник, торчало из спрессовавшегося вороха листьев. Наконец, когда он перестал видеть её, в груди постепенно затих тот странный стук, и мир снова сузился в маленькое пространство, которое он мог обозреть.

Иногда до мальчика доносился отдалённый шум, похожий на рёв машины, но это было большой редкостью. Зато ворон было видимо-невидимо. Они облепляли верхушки деревьев, будто огромные чёрные плоды, и их гвалт прекращался только с наступления глубокой темноты.

И вот однажды появился человек. Он был в красном костюме, с расстегнутым воротником и болтающимся тёмно-коричневым галстуком.

— Бог ты мой! — пробормотал он, с изумлением рассматривая мальчика. — Надо же!

Затем, вздохнув, он засмеялся, покачал головой и, отмахиваясь от насекомых, начал, громко ругаясь, продираться обратно сквозь заросли ивняка. Во второй раз он появился не один — со своим другом.

— Вот он, — кричал человек, тыча в скульптуру пальцем, — я же тебе говорил!

— Вот это да! — восхищённо поддакивал другой. — Совсем как настоящий!

Они распили бутылку водки, чокаясь о единственную руку мальчика и расспрашивая его:

— Как дела, старик? Не скучаешь, старик? Ну, ты великолепный кич, старик, прямо мастодонт! По девочкам не соскучился?

Потом они собрали поблизости на поляне какие-то лиловые и жёлтые цветы и, привязав к обрубку руки, долго хихикали. Затем, помочившись под него, ушли.

Третий раз он пришёл один и пьяный. Обхватив его ногу и, приложив голову к холодному постаменту, он шептал:

— О, Господи! Прости меня! За что мне такие муки? Мается моя душа, да и ничего другого она уже и не умеет. Выгорела она вся. Нет у меня в сердце ни доброты, ни нежности, ни хрена ничего в ней нет. Как будто камень в груди. Не могу я больше, боже, не люблю я людей, не могу я их больше видеть, не могу дышать с ними одним воздухом. Избавь меня от них, избавь меня от самого себя. О, Господи, я даже в тебя не верю! Это было бы чудовищно, если бы моя бедная душа продолжала так дальше мучиться. Господи, было бы лучше, если не было тебя. Но я боюсь, что ты есть. О, Боже, прости меня! Что мне делать, Боже?

Выплакавшись, человек ушёл. Когда он пропал из вида, в груди мальчика опять что-то зашевелилось и застучало, и он почувствовал тёплую струйку на своём лице. Капелька влаги выкатилась из глаза, скатилась по лицу и звонко ударилась о постамент. Он понял, что приходил тот самый мальчик, с которого его лепили…

И в последний раз он пришёл с железным прутом. Когда человек, молча, занёс над ним железный прут, пионер-горнист, хотел что-то сказать, но не смог. Он просто не умел говорить.

Человек разбил себя вдребезги и ушёл.

Черкесск. 1997 г.

Ангел

Всем народом отправляли сироту Васеньку в горы на учёбу к орлам. Он осмотрел понурых, неприветливых людей и, сожалея, что у него нет девушки, которая бы ждала его, и, не оборачиваясь, начал подниматься в гору. Безмолвный народ стоял и глазел, пока тот не потерялся в, нависших на гору, словно брови нахмурившегося старика, облаках.

— Ни хрена там ничего интересного нет! — сказал один из толпы с глазами цвета сопель, громко шмыгая носом, и первым поплёлся домой.

— Злой ты, Пафнутий, — вслед ему крикнул Федот, но тот даже не обернулся.

— Может чему-нибудь научится и нас научит, — добавил Кондратий с надеждой в голосе и тоже ушёл.

— Ага, научится высиживать яйца, — не удержался балагур Иннокентий, друг Васеньки, но никто не рассмеялся и хмурые люди тоже стали разбредаться по домам. Только конопатая Клава, до этого прятавшаяся под елью, вышла из укрытия, высморкалась и помахала вослед Васеньки красным платочком, который она приготовила заранее.

Долго не появлялся Васенька и его стали уж забывать. Но однажды в позднее зимнее утро, пышущее от распирающей его примерной свежести, Васенька прилетел. Прилетел на своих крыльях. Все подумали сначала, что это ангел спускается с небес. Но когда белое существо, наконец, приземлилось перед толпой у продмага, Иннокентий завопил:

— Неужто Васька!

Толпа, опешив, разглядывала ангела в лице Васеньки. А Вася улыбался безбрежной улыбкой вполне счастливого человека.

— Что за хрень? — спросил Федот.

— Да Васька же! — крикнул и бросился обнимать его Иннокентий. Затем отстранившись, спросил его:

— Что это ты нацепил на спину?

— Это крылья! — ответил вполне серьёзно Вася.

— Настоящие, что ли? — опять спросил Иннокентий, от растерянности запамятовав, что тот, только что, спустился с неба.

— Конечно, — не без гордости ответил Вася. Иннокентий, ещё больше отодвинувшись, разглядывал его безупречно белые штаны и носки.

— А почему без обуви? — спросил он.

— Так я же летаю, а не хожу.

— Всё равно, они ж белые — сказал сердобольный Иннокентий. Он стянул с себя, обнажив свои дырявые носки, солдатские сапоги и протянул их Васе.

— А ты же, как? — озадачено, спросил Вася.

— А сейчас мне Людка, что-нибудь принесёт, — ответил Иннокентий, увидев, как Богдан побежал в сторону его двора.

Вася, чтобы не обидеть друга взял сапоги и обулся.

— Прикрой голое пузо, срамец, — вылетел звонкий голос Пафнутия из толпы.

— Да подожди ты, — прикрикнул на него Кондратий, ожидавший, что будет большая пьянка. Подошедший сзади, Пафнутий вырвал у Васи из крыла пёрышко.

— Ой! — вскрикнул Вася.

— И в правду! — изумлёно разглядывал, выхваченное из рук Пафнутия перо, Федот.

— Ну, конечно, он же только, что спустился с неба, — вставил Иннокентий.

— А как же ты сумел их отрастить? — спросил, самый любопытный из окружившей его толпы.

— А они у меня сами выросли.

— Во, даёт! — воскликнул Иннокентий.

По улице бежала с развевающимся красным платком Клава. Всё, молча, смотрели в её сторону.

— Она тебя ждала! — тихо прошептал Васе Иннокентий.

— Ждала, — подтвердил, жадно ухмыляясь, Пафнутий.

— Ждала? — удивился Вася.

Клава остановилась перед расступившейся толпой.

— Здравствуй, Клава! — произнёс стушевавшийся Вася. Иннокентий подтолкнул его и он, подойдя к ней, неуклюже, обнял.

— Я знала, что ты вернёшься, — тихо произнесла она.

— Ну, что ребята? — в азарте закричал Кондратий, — У нас сегодня праздник, али как?

— Это надо отметить, — радостно и единогласно согласилась толпа.

Появилась жена Иннокентия Людмила с парой сапог для мужа.

— Здравствуй, Вася, сказала она, — как будто они только, что вчера расстались и протянула мужу сапоги.

— Простудишься, — сказала она.

Иннокентий обулся и спросил окружающих:

— Ну, что?

— Скидывайтесь, у кого сколько, — предложил Кондратий и пошёл по кругу, протягивая свою шапку.

— Кто не добавляет, тот не пьёт — во всеуслышание выкрикнул Пафнутий и, демонстративно порывшись за пазухой, кинул в шапку несколько купюр.

Вскоре толпа разделилась на две части, те у которых нашлись деньги, и те, у кого их не было. Неимущая группа встала в стороне, и угрюмо следило за счастливцами. Наконец, Кондратий пересчитал наличность и они двинулись к продмагу. На пороге магазина толпу встретила продавщица Люська, которую выгнало на улицу собственное любопытство, всё ещё держащая её в напряжении. Когда люди приблизились, она, вглядываясь в полуголого мужика, спросила:

— А это, что за клоунада?

— Присоединяйся, будешь клоунихой, — пошутил Иннокентий. Но Люська, занятая пристальным разглядыванием торса Васьки, пропустила шутку мимо ушей.

— Васька, боже мой, это ты что ли? — театрально всплеснула она руками, узнав своего одноклассника.

— Здравствуй, Люся, — ответил Вася, явно смущаясь её. В это время Клава подобралась к Васе и взяла его под руку.

— Давай, давай, что держишь людей на пороге? — подталкивая вперёд себя Люську, прошел в магазин Кондратий.

Отоварившиеся покупатели уже собирались уходить, как Люська, которая всё время растеряно улыбалась Ваське, всплеснула руками, стянула с себя телогрейку, оббежала прилавок и накинула его на Васю и проводила до крыльца магазина. Клава, немного шокированная несвойственным для Люськи душевным порывом, ненавязчиво, проскользнув, встала между Люськой и Васей.

Когда компания вышла из продмага, Иннокентий предложил:

— Пожалуйте к нам в избу.

— Я долгое время жил среди людей-орлов, они ещё называют себя детьми солнца. Орлы меня многому научили, — рассказывал Вася, разглядывая ещё не оправившиеся от растерянности лица земляков.

— А пить ты не разучился? — перебил его Кондратий, и предложил тост: — Давайте выпьем за возвращение!

Выпили и закусили. Только Васька не торопился пить. Он держал в руках стакан с водкой и заглядывал в него, будто выискивая в глубокой пропасти упавшую туда маленькую золотую монетку, в виде давно забытого удовольствия.

— А ты чего? — спросил Кондратий. Васька пожал плечами.

— Давай! Пей! — раздалось с разных сторон. Васька зажмурился и выпил залпом и ему быстро протянули закуску.

Когда Васька отдышался, Пафнутий нетерпеливо спросил его:

— И чему же они тебя научили?

— А ты можешь, например, из простой воды сделать водку? — уповая на чудеса, перебил их снова Кондратий.

— Нет, он может из водки сделать простую воду! — вставил балагур Иннокентий. Раздался смех.

— И чему они тебя научили? — повторил свой вопрос Пафнутий.

— Они дали мне знания о совести, — перестав жевать, ответил Вася. Наступила тишина.

— Так они, эти люди, орлы или ангелы? — вставил свой вопрос Федот.

— Есть белые и чёрные орлы. Белые люди-орлы является ангелами, а чёрные — агелами.

— И чему они тебя всё-таки научили? — упрямо повторил Пафнутий.

— Что такое мораль. Или что такое нравственность.

— Ну, просвети нас тёмных, что же такое мораль? — не без ехидства попросил Пафнутий.

— Очень просто — Мораль приходит снаружи, а нравственность изнутри. Поэтому, Мораль — это договор между людьми, а нравственность — между человеком и Богом. Мораль имеет основу — стыд, а нравственность — совесть. Но стыд не связан с душой, это скорее обязанность, для некоторых — ноша. Если коротко, человек, который руководствуется стыдом, может зайти за угол, где его не увидят те, с которыми он заключил договор, и сотворить нечто такое, что не вписывается в этот договор. Ибо они руководствуются чужим мнением о себе, это в лучшем случае. То есть, он может и не обладать стыдом, а только делать вид. Совесть же всегда с тобой, даже если ты заходишь за угол, ибо совесть есть стыд перед самим собой и Богом. Но это врождённое чувство. Белые орлы — это существа с совестью. Чёрные у них всё время что-то крадут, перенимают и присваивают, но это не идёт впрок, так как они остаются чёрными. Человек без совести — это не человек, а только подобие его — так считают белые орлы.

— А ты сам видел чёрных орлов? — спросил, до сих пор молчавший, Богдан.

— Видел, — утвердительно ответил Вася.

— И как они выглядят? — спросил Кондрат, разливая водку.

— Обычно выглядят. Только чёрные и крылья у них чёрные. Просто они не умеют летать.

— Не умеют? — удивился Богдан.

— Ну, некоторые, всё-таки, летают, — успокоил его Вася.

— Значит и среди них есть хорошие? — обрадовано улыбнулся Богдан.

— Понимаете, — сказал Вася, — не всё однозначно. И среди белых, тоже, бывают делающие вид, что у них есть совесть. Но другие белые орлы не считают их ангелами. Но и среди чёрных орлов тоже есть орлы, у которых есть совесть и они умеют летать. Но таких — единицы. Белые орлы их считают ангелами, не смотря на то, что они чёрные. Они и к обычным людям относятся точно также, если у людей есть совесть, они считают их своими братьями и помогают им обрести крылья.

— Здорово! — отозвался Богдан.

— И ты вернулся, к нам, людям без стыда и совести, чтобы научить нас жить как должно? — вставил Пафнутий. Наступила неловкая тишина.

— И, всё-таки, зачем ты к нам пожаловал? — не унимаясь, допытывался Пафнутий.

— Не пожаловал, а вернулся, — поправил его Иннокентий.

— Мы же сами посылали его в гору! — вставил в защиту Васи Кондратий. Наступила тишина. Все ждали ответа Васи.

— Я хочу вас научить летать! — наконец, признался Вася.

— Правда?! — всплеснув руками, обрадовано воскликнул Богдан.

— Так у нас же нет крыльев, — удивился Федот.

— Так у него же тоже их не было, — вступился за Васю Богдан.

— А я всю жизнь хотел летать! — мечтательно вздохнул Иннокентий.

— И как скоро ты нас научишь? — спросил Богдан.

— Посмотрим, — ответил Вася.

— Только ты нас первыми научи, — попросил Иннокентий.

— Ну, конечно, — ответил, радостно ему улыбаясь, Василий.

— Я смотрю, вы не только летать, но и высиживать яйца готовы, — съязвил Пафнутий.

— Давайте за встречу! — предложил Кондратий, чтобы разрядить обстановку.

— За встречу уже пили! — огрызнулся Пафнутий.

— А давайте выпьем за любовь! — раздался женский голос.

В середине изба стояли Людмила и Клава. Они ещё не успели раздеться. Клава в руках держала большой бутыль.

— Ого, самогон притаранили! — обрадовано подбежал к ним Кандратий, взял у Клавы бутыль и, налив им из бутыля, передал стаканы.

— Ну, что: «За любовь?» — повторила свой тост Людмила в виде вопроса.

— За любовь! — поддержали её гости.

Утром Вася проснулся с похмельной головой. Тело казалось налито свинцом, в затылке висела тупая боль, сердце жалобно трепыхалось в груди, даже дышать было тяжело. Рядом лежала Клава, уткнувшись в его плечо. Он не мог ничего припомнить. Приподнял простыню — они оба были голые.

Усилия, затраченные на то, чтобы хоть что-то вспомнить, ещё больше ухудшили его состояние. Дверь скрипнула, немного отворилась и, сквозь щель, он услышал голос Иннокентия:

— Васька, ты спишь?

— Нет, — с трудом выговорил он.

— Давай выходи, — позвал его Иннокентий.

Вася высвободил руку, затем крыло, с трудом одев брюки, поплёлся к Иннокентию.

Иннокентий сидел за столом в одних полосатых, как каторжная роба, трусах. Он, сжавшись и обхватив себя руками, в нетерпении поглядывал в его сторону.

— Васька, — сказал он, показывая на наполненные до краёв стаканы, с мольбой в голосе, — я тут налил воды, сделай из них, пожалуйста, самогон.

Васька, опешив, смотрел на него.

— Как это? — спросил он.

— Ну, ты же вчера, когда водяра и самогон закончились, воду из колодца превратил в водку.

— Не знаю, — сказал Вася, — никогда не пробовал.

— Как не пробовал, вчера же делал!

— Попробую, — сказал Вася и взял стаканы в руки. Затем понюхал содержимое и, поморщившись, поставил на стол. Иннокентий взял стакан, тоже принюхался и обрадовано приподнял стакан:

— Ну, давай!

— Нет, я не хочу, — с дрожью в голосе ответил Вася.

— С неба упал что ли? — протянул ему стакан Иннокентий.– Ты, что позабыл, как надо лечиться? Сразу же полегчает.

Вася взял стакан. Иннокентий, даже не поморщившись, выпил содержимое стакана залпом.

— Не могу, — сказал Вася.

— А ты через «не могу» — с трудом выговаривая слова, настаивал Иннокентий.

Вася зажмурился и выпил. Действительно, Василий почувствовал, что через минуту душевное и телесные недомогания отпустили его.

— Между первой и второй перерывчик небольшой! — сказал Иннокентий и снова налил в стаканы воду из чайника. Не успел Вася превратить воду в самогон, как дверь отворилась и на пороге появились Кондратий с Пафнутием. Увидев их, Иннокентий налил ещё два стакана воды. Василий прикоснулся по очереди ко всем стаканам.

— Ну, что стоите? — пригласил Иннокентий, наблюдавших за Василием, Пафнутия и Кондратия.

— Ну, что — точно водка? — спросил Кондратий.

— Нет, — ответил Иннокентий, — самогон!

— Слава Богу, — обрадовался Кондратий, — а то показалось с похмелья, что мне всё это вчера почудилось.

Первым подошёл Пафнутий. Он понюхал и выпил содержимое стакана. Остальные последовали примеру Пафнутия.

Вскоре появились Людмила и Клава. Их тоже усадили за стол. Клава сияла и смотрела на Васю с обожанием. Она всё время шушукалась с Людмилой, которая тоже изредка с любопытством поглядывала на него.

Выпили всё, что было в чайнике. Когда появились Федот с Богданом, Иннокентий принёс ведро с колодезной водой.

Веселие было в разгаре. Клава и Люда спели весёлую деревенскую песню, в котором упоминались жители соседней деревни. Все смеялись. Один только Пафнутий всё более мрачнел. Вскоре его потянуло на философские беседы. Уличив паузу во всеобщем веселье, он спросил:

— А, что, по-вашему, есть человек?

— Человек — есть наполненное время, — задорно ответил ему, изрядно повеселевший, Вася. — Человек рождается, чтобы стать человеком. Всё накапливается в этом мире, крупинку к крупинке: и богатство, и знание, и духовность, только жизнь расходуется. Потерянное время невозвратимо.

— Давайте выпьем за это! — предложил Кондрат.

— За что? — спросил Пафнутий.

— Как за что? За Человека! — поднял свой стакан Кондратий.

Пафнутий подождал пока выпьют все и сказал:

— А я знаю, что такое человек!

— И что же такое человек? — полюбопытствовал Богдан

— Человек есть живой механизм для производства дерьма! — сказал Пафнутий, выдохнул и опорожнил содержимое стакана себе в широко разинутый рот.

— Ну да, потом и сам же превращается в удобрение! — пошутил Кондратий, привыкший смазывать неприятные ситуации, которые создавал Пафнутий.

— Злой ты! — вставил Федот.

— Правда всегда неприглядна! — огрызнулся Пафнутий.

— В духовном мире одно тянется к другому в силу одинаковости. Что позовёшь то и придёт, — адресуя слова Пафнутию, ответил Вася. — Испытывая злость, вы приглашаете в свою жизнь зло.

— Болван ты! — разозлился Пафнутий.

— Он пришёл и сказал: «Выбирайте на чьей вы стороне. И они ответили хулой. Вы выбрали, — сказал Он», — как бы про себя тихо произнёс Вася и добавил:

— Я тебя ни в чём не неволю. Выбираешь ты и ты отвечаешь за свой выбор.

— Я выбираю самогон! — вставил Кондратий.

Выпили и закусили.

Богдан зашевелился, барабаня пальцами по столу, произнёс не то вопрос, не то утверждение:

— Если они ангелы, они же должны напрямую общаться с Богом.

— Они по-другому воспринимают Бога. Они считают, что Бог есть то, что соединяет этот мир и предохраняет от распада. То есть — Бог во всём! Они говорят: «Мир живое существо, ибо это тоже есть часть Бога и сам Бог. Но не обожествляй его, ибо он не есть весь Бог, а только часть его, а старайся жить с ним в мире и согласии». Ещё они говорят: «Бог есть совесть. Не имеющий её — только подобие человеческое»

— По каким заповедям они живут? — снова спросил Богдан.

— Главная заповедь: «Возлюби в себе Бога и себя в Боге. Возлюби ближнего своего как самого себя в боге твоем, тогда и дальний приблизится к тебе, чтобы узреть твоего Бога».

— Существовать может только один реальный Бог. Этот Бог есть — Смерть. — вставил Пафнутий, который смотрел на свою руку, держащий пустой стакан, будто сомневался в том, что это действительно его рука.

Когда к вечеру оказалось, что весь самогон в ведре уже выпит, они вышли всей толпой и Вася превратил дождевую воду в железном баке под сливом — в самогон…

Утром Вася проснулся опять с похмельной головой. Казалось, что душа трепыхается на тоненькой ниточке. Жажда сковала горло. Откуда-то со стороны вполне здоровый дух наблюдал за страданиями измученного тела. Но временами его сковывала тяжелая мучительная борьба тела за свою жизнь и принимал на себя удар боли. Но он вдруг почувствовал прикосновение чужого горячего тела. «Клава» — подумал он, но на своём плече он увидел не рыжие Клавины волосы, а волосы цвета спелой ржи. Он закрыл глаза и начал вспоминать — у кого же волосы такого цвета. У Люды — осенило его. Он открыл глаза и посмотрел на женщину, которая лежала рядом. Сомнений не было — это была Людмила — жена Иннокентия. Кровь прилила к лицу. Он перестал дышать и снова закрыл глаза. Он услышал, как открывается дверь. Зашёл Иннокентий.

— Сука, что ты здесь делаешь? — пошатываясь и по–гусиному шипя, спросил он.

— Не кричи, — вполне спокойно произнесла Люда.

— А ну, выползай оттуда, сука, а то прибью!

— Ты полегче, — села Люда, — я, думаешь, не знаю, что ты кувыркаешься с Клавой. Она ведь мне всё рассказывала.

— Да кому ты, дура, веришь? — начал оправдываться Иннокентий.

— Значит я — дура, а ты — умник! — с иронией спросила Люда, затем, приходя в ярость, тоже зашипела: — А хочешь, я тебе повторю слова, которые ей шептал на ушко?

— Да она ж сама на всех кидается. Она, между прочим, сейчас, наверное, с Пафнутием, — сказал он, затем примирительно позвал, — Ладно, давай выходи. Люда повиновалась и они вышли из комнаты.

Минут через пять в комнату забежал Иннокентий и, негодуя, произнёс:

— Сволочи, за ночь всю бочку вылакали! — и затем позвал за собой Васю: — Давай, вставай, Вася, надо опохмелиться, пока не издохли.

Пока Вася оделся и вышел из спальни, Иннокентий уже принёс ведро колодезной воды. Иннокентий налил воду в стаканы и Вася к ним прикоснулся. Они, молча, выпили. Иннокентий заметив, что Вася прячет взгляд, произнёс:

— Она сказала, что у вас ничего не было.

— Не было, — ответил, смущаясь, Вася.

— Да я тебя не виню, это она решила мне таким образом отомстить.

— А с Клавой как же? — спросил, не поднимая головы, Вася. — Ты же сказал, что она меня ждала?

— Она и в правду тебя ждала. Она ведь всех с кем спит, забывается и называет Васей или Васенькой. — ответил виновато Иннокентий.

Наступила тишина. Иннокентий хотел зачерпнуть из ведра, потом махнул рукой и сказал:

— Давай уж сразу всё ведро превращай!

Не успел Вася прикоснуться к ведру, как они услышала рёв трактора. Иннокентий выглянул в окно и возбуждённо вскрикнул:

— Вот черти!

На улице стоял трактор с цистерной. Трактор заглох и из него выползли Богдан, Федот и Кондратий.

Вася проснулся от жажды, открыл глаза и не смог понять, где находится. Подслеповатая засиженная мухами лампа на чёрном изогнутом проводе одиноко висела на потолке. Вокруг стояли какие-то картонные коробки разных размеров. Спиной к нему, свернувшись калачиком, лежало тело. Голова Иннокентия упиралась об потёртый и засаленный подлокотник раздвижного дивана. Пахло пылью. Когда он попробовал принять нормальное положение, рядом лежащее женское тело повернулось к нему и положило руку на его грудь. Это была продавщица Люська. Вася даже не удивился, ибо был слишком занят собой — его подташнивало. Он обозвал себя идиотом и начал медленно приподниматься. Люська проснулась и спросила:

— Что с тобой?

— Что-то нехорошо, — пролепетал Вася.

— Подожди, — сказала она и выскользнула из-под тонкого одеяла.

Вскоре она появилась с бутылкой нарзана в руке. Она подняла стакан со стоящего неподалёку журнального столика, налила нарзан и подала Васе. Вася послушно взял стакан, глотнул его содержимое и сразу же выплюнул. В стакане была водка.

— Ты с ума сошла! — сказал Иннокентий, сунул обратно Люське стакан и откинулся на спину, больно ударившись головой о подлокотник.

— Бедненький, — посочувствовала ему Люська, — Я совсем забыла, что ты вчера весь нарзан превратил в водку.

Вдруг раздался глухой удар, и послышались голоса.

— Кажется, в дверь стучатся, — сказала Люся и, на ходу одеваясь, выскочила из подсобки. Через несколько минут она возвратилась и удивлённо сказала:

— Они просят тебя!

— Кто они?

— Их много, — заговорила Люся, — может ты уйдёшь через задний выход.

Люська встала на деревянный ящик, который стоял у зарешёченного маленького окна, и выглянула.

— Они и там стоят! — с тревогой в голосе сказала она, соскакивая с ящика.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 404