⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
«Ребёнок-альбинос — это проклятие, насланное на семью»
Верования африканских стран
близ Великих Озёр об альбиносах
«Кости, волосы и конечности альбиноса приносят богатство и удачу»
Прямое оправдание
для «охоты» на них
Пролог
15 мая 1997 года., Дар-Эс-Салам, Танзания
Представьте себе лабиринт из узких улочек, навесов из ржавого железа и пластика, которые едва защищают от палящего солнца и тропических ливней. Торговые ряды здесь завешаны десятками тонн дешёвой второсортной одеждой из Европы и США, сотнями и тысячами коробок, клетками с различными животными, пачками и блоками сигарет и всем тем, что можно было бы продать. Воздух густой, насыщенный запахами специй, жареной рыбы, пота, выхлопных газов и пыли.
Рынок Кариакоо был живым воплощением новых реформ экономической либерализации нового президента Мкапа — хаотичный, шумный и полный энергии.
— Karibu mnunue! — зазывали покупателей чернокожие продавцы. Бок о бок на главном рынке Дар-эс-Салама работали не только танзанийцы — индийцы, пакистанцы, а также сомалийская диаспора прочно обосновались на торговых рядах Кариакоо. Вместе с гудками снующих по узким улочкам грузовичков, жаркими спорами и музыкой, льющейся из десятков хрипящих магнитофонов, всё это создавало свой особенный дух этого места. Здесь же рубили головы курицам, тут же их потрошили, и на всё это шапито находились свои зеваки, за которыми пристально следили карманники. Наличные деньги и сам танзанийский шиллинг были полноправными королями этого места. Никаких кредитных карт и денежных переводов. Только мешки с живым кэшем. А иногда — и сам живой товар, о котором так страшно говорят в эпиграфах.
— Кто это? Это же сам король саванны! — милостиво умасливал почтенного покупателя продавец сомалийского происхождения Джама Хасан. С сомалийского его имя означало «человек, объединяющий людей».
В начале девяностых, когда на полуострове началась напряжённая экономическая и военная обстановка, Джама забрал свою семью — жену и сына — и сбежал в Танзанию, на родину своей матери, поселившись в городе Дар-эс-Салам.
В новом доме у Джамы и его супруги Хафизы родились ещё двое детей. Всего детей у них было трое — старший Кубуэт, дерзкий юнец десяти лет, который уже к этому возрасту умел доставить хлопот родителям, но всей душой и телом был предан Джаме. В отце он видел бога.
Самая младшая — только что родившаяся дочь Сахира. Девочке было всего два месяца.
Средний сын — Аяан, ему было шесть лет. В день его рождения духи были в озорном настроении, что добавило переживаний его родителям хлопот в будущем ему самому — мальчик родился альбиносом. И за свои шесть лет он считанное количество раз выходил на улицу. И хотя Танзания была преимущественно исламским государством, где любой изъян считался волей Аллаха и его милостью, все же влияние колдунов, шаманов и древних поверий было крепко вплетено в ДНК местных жителей. И по этим поверьям люди-альбиносы были словно духи, которые должны работать на благо живых и обеспеченных. Поэтому Уникальность Аяана трепетно скрывалась.
Джама обслуживал важного клиента — статного мужчину в безупречно белой канзу — длинной рубахе из тончайшего батиста, расшитом тонким узором. Он приценивался к дорогим тканям — не простому китенге, а парчовому адире с её сложным орнаментом, который говорил о статусе и деньгах. Рядом с Джамой, словно тень отца, вертелся Кубуэт, старательно поправляя рулоны материи и с восторгом глядя на покупателя.
— Такой узор носят только вожди и мудрые люди, — льстиво заметил Джама, разворачивая перед мужчиной ткань. Но в глазах клиента была не просто оценка товара, а какая-то странная, изучающая глубина. Его пальцы скользили по ткани как у знатока, ощупывающего не только качество, но и саму душу материала.
— Это и правда хорошие ткани, друг, — отвечал уважаемый покупатель. — Возьму и себе, и для дорогих гостей. Ведь в красивой одежде и духи лучше отзываются. И дела ладятся охотнее. Дашь хорошую цену за оптовую покупку?
Вдруг Джаму осенило: перед ним был не просто богач. Перед ним был мганга — врач, и, возможно, человек, помогающий разрешить важные жизненные ситуации.
В этот самый момент неподалёку один из торговцев, проходящий мимо и несущий на себе большой потрёпанный мешок, спотыкаясь, выронил его из рук. Облако белой муки взметнулось в воздух и осело густым слоем на волосах, лице и плечах пробегавшего мимо мальчишки. Тот, фыркая и отряхиваясь, начал протирать глаза ладонями, растирая белые круги на лице. А через несколько секунд мальчик стал похож на призрака.
Кубуэт разразился хохотом, тыча пальцем в разукрашенного парнишку.
— Смотри, папа! — громко и весело крикнул он. — Совсем как Аяан дома!
В эту же секунду холодный пот покатился градом по спине Джамы. Сердце его провалилось в пустоту, и весь жаркий воздух рынка будто сжался в ледяной ком у него в груди. Он резко обернулся к сыну, но было поздно. Взгляд мганги, до этого рассеянно скользивший по тканям, теперь был прикован к Кубуэту, а потом медленно и неумолимо перешёл на самого Джаму. В его глазах не было вопросов, а лишь точное, безошибочное убеждение.
— Да… этот сорванец, — попытался выровнять дыхание Джама, силясь улыбнуться, — на прошлой неделе так в муке на кухне извозюкался, чуть жену до инфаркта не довёл. Белый-белый! Прям Mzungu какой-то.
Но хлипкая фальшь в его голосе была всего лишь травинкой на ветру, а горло от волнения так пересохло, что слова начали застревать на середине фразы. Мганга не ответил на улыбку Джамы. Он лишь медленно кивнул, а его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Ничего больше не сказав, он без торга заплатил за ткань и удалился, бесследно растворившись в толпе. Но Джама ещё долго чувствовал на спине жгучее прикосновение его глаз.
Остаток дня у них прошёл в оглушающем гуле тревоги. Джама торопился, срывался на сына, и Кубуэт, не понимая причины, но чувствуя вину, затих и к вечеру послушно помогал собирать товар.
Закрыв металлические створки своего прилавка, представляющего собой давно списанный и уставший контейнер, отец с сыном отправились на автобусе домой.
— Не говори матери о сегодняшнем покупателе в белой канзу.
— Почему, папа?
— Зачем её лишний раз беспокоить? А если мне показалось, то и проблем нет.
— Что показалось, пап?
— Просто ничего о нём не говори, хорошо?
— Договорились, сэр.
Их дом был одним из череды таких же слепленных на скорую руку жилищ на окраине города, куда волны урбанизации выбросили тех, кто не успел за стремительным ростом цен и не имел родни в престижных кварталах. Это было невысокое, приземистое строение, сложенное из цементных блоков, которые местами успели потрескаться, обнажая рыжую кирпичную кладку. Крышу кроили из того же волнистого ржавого железа, что и рыночные навесы на Кариакоо. В сезон дождей её барабанная дробь заглушала все остальные звуки в доме.
Добравшись наконец до дома, двери им открыла супруга Джамы Хафиза с маленькой Сахирой на руках, и полностью белый мальчик, одетый в черный спортивный костюм с капюшоном на голове.
— Сахира, моя принцесса, посмотри, кто пришёл! — сказала восторженно Хафиза. — Это же мои любимые мужчины, наши кормильцы.
Хафиза поцеловала Джаму и Кубуэта.
— Как прошёл день?
— Жара эта совсем утомила, — пожаловался ей муж, беря на руки малютку. — Людей много, но все ленивые как мухи. Что-то продалось, но до конца недели надо бы поработать активнее. Как ты, великан? — спросил Джама Аяана, потрепав младшего сына по голове.
— Я сегодня помогал маме, нарисовал охоту на буйволов и выучил три слова на английском, — гордо сказал Аяан.
— И что это были за слова? — спросил отец.
— Вообще-то я их уже забыл, — засмеялся белокожий мальчуган.
Кожа Аяана и правда была словно испачкана белоснежной мукой. Ни где не было ни малейшего тёмного пятнышка. И чтобы из окон никто не увидел его бледную кожу, дома он носил спортивные костюмы с длинными рукавами. На улицу он выходил только по ночам вместе с отцом.
После ужина Хафиза пошла укладывать младшую спать, Кубуэт перед новым рабочим днём наглаживал себе и отцу рубашку, брюки, футболку. Аяан сидел возле брата, продолжая рисовать свой рисунок. В какой-то момент Джама обратил внимание на оконную занавеску и подошёл к ней, чтобы её зашторить. Сложно описать, что он испытал в это мгновение, но его руки затряслись, а ноги стали ватными. В двадцати метрах от дома стоял чернокожий мужчина в белоснежной одежде и смотрел на Джаму. Они пересеклись взглядами, и в следующую секунду Джама зашторил окно.
— Кубуэт, забери Аяана в комнату.
Мальчики посмотрели на отца.
— Быстро! — крикнул отец.
И оба побежали в соседнюю комнату, прижавшись к дверному косяку, чтобы услышать всё, что будет происходить.
Тук-Тук-Тук.
Раздался глухой стук в дверь. Глубоко дыша, но пытаясь успокоить дыхание, Джама подошел к двери.
— Кто там? — спросил он
— Нам надо поговорить, — раздался уже знакомый голос из-за двери.
— Минутку, — ответил отец и тихим шагом прошёл на кухню, взяв со стола короткий изогнутый нож, сильно сточенный за последние несколько лет. Он спрятал его в ладони и развернул руку так, чтобы нож не было видно.
Затем он вернулся к двери и неспешно открыл засов. Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял тот самый мужчина с рынка. Уличный фонарь, горящий тёплым тусклым светом, отражал на его лице каждую борозду, и щеки, побитые шрамами и порезами.
— Что вы хотели? — спросил Джама.
— Приветствую, брат. Не стоит переживать, я пришёл с миром и предложением.
— Не понимаю, вы хотите ещё купить ткани?
— Я видел твою тревогу днём, — тихо начал мужчина, без предисловий. — Ты зря боишься. Твоё проклятие может стать твоим благословением.
— Слушайте, уже поздно, приходите завтра на рынок, и там всё обсудим, — ответил Джама, закрывая дверь перед мганга.
Резким движением руки мужчина в канзу придержал дверь и уставился на хозяина дома.
— Продай мне мальчика. Альбиноса. Я дам за него цену, которая изменит твою жизнь. Ты будешь богат. Очень богат.
— Господин, я правда не понимаю, о чём вы говорите. Пожалуйста, уходите.
— Белый призрак в соседней комнате. Тридцать тысяч долларов.
— Это одноклассник моего сына — голландец из ЮАР. До свидания, господин, — сказал Джама, насильно закрывая дверь перед ночным гостем.
Он ещё долго стоял у входа, прислушиваясь, когда уйдёт мганга. Правда, сейчас он уже понимал, что это человек был не мганга — это был мчави, чёрный колдун, скорее всего, занимающийся ритуальными жертвоприношениями.
Через двадцать минут Джама выглянул за порог и больше никого там не увидел. Он очень быстро достал из-под обивки старого красного дивана свёрток газеты, в котором лежали купюры разных валют и достоинств. В пересчёте на валюту у него было восемьсот долларов. Он взял себе двести и, предупредив старшего сына, что скоро вернётся, куда-то убежал в ночи.
Спустя некоторое время, когда часы показывали без пяти полночь, он разбудил Хафизу.
— Вставай, женщина, — тихо, но очень быстро шептал он.
Оба сына стояли у него за спиной.
— Что случилось, Джама? — спросила его сильно заспанная Хафиза.
— Вы уезжаете. Ты и дети. Сейчас же. Бакари на своей машине вывезет вас в Сомали, как только я смогу, я к вам приеду.
— Джама, стой, что случилось? — она взяла на руки проснувшуюся дочь, которая начала недовольно кряхтеть.
— Аяан может быть в опасности. К нам только что приходил мчави. Он хотел купить у нас нашего сына.
— Какой кошмар, Джама! Откуда он узнал?
— Кубуэт случайно на рынке проговорился, а этот человек услышал и выследил нас.
Кубуэт стоял с виноватым лицом, исподлобья озираясь на Аяана.
— И куда мы поедем? — спросила Хафиза.
— Не знаю, и лучше не буду знать. Вот держи, — он передал ей газетный свиток с оставшимися деньгами. — У вас пять минут собрать самое необходимое, и вы прямо сейчас уезжаете.
— Папа, я останусь с тобой, — прижался к отцу Кубуэт.
— Нет, Кубуэт, ты должен позаботиться о них.
— Но зачем нам всем уезжать? Давай отправим Аяана, а потом, когда всё уляжется, мы его найдём.
Джама сильно ударил Кубуэта по щеке.
— Чтобы я от тебя больше никогда этого не слышал. Ты понял?
— Да, сэр.
— Ты старший в семье и должен о них позаботиться. Обо всех.
— Да, сэр, — Кубуэт еле сдерживал слёзы.
— Все готовы? — спросил их Джама спустя несколько минут. — Тогда пошли.
На улице их ждал очень старый тойотовский внедорожник. Его хозяин Бакари, старый друг Джамы, согласился отвезти его семью этой же ночью до границы Сомали. Он знал об Аяане и прекрасно понимал, чем может обернуться для семьи интерес со стороны чёрного шамана.
Хафиза с ребёнком села на пассажирское сиденье. Мальчишки сели сзади.
— Пожалуйста, Бакари, езжайте без приключений, — сказал на прощание другу Джама.
— Брат мой, я и бесплатно их отвезу. Может, отдать те двести долларов жене?
— Нет-нет, пусть будут у тебя, на твои расходы.
Хафиза поцеловала мужа через открытое окно. Аяан помахал отцу из салона. Кубуэт опустил своё стекло и взял отца за руку.
— Ты скоро к нам приедешь, пап?
— Как только смогу, сынок, — ответил Джама, поцеловав руку Кубуэта.
Старый «Land Cruiser» уехал, освещая красным светом габаритов ночные пыльные улицы.
С того дня Хафиза, Сахира, Кубуэт и Аяан больше не видели своего отца и мужа, Джаму Хасан.
1. Босасо
Август 2007 года, Босасо, север Сомали
Город Босасо, что находится в восточной части Сомали, в регионе Пунтленд, был гремучей смесью солёного ветра, пыли и жжёного дизельного топлива. Это суровый портовый город, который раскинулся на побережье Аденского залива, состоящий из двух сердец: городской порт и рыбацкие деревни, раскинувшиеся вокруг города.
Порт Босасо — это прежде всего не причал с аккуратными пирсами, а грязная, замасленная набережная, заваленная гниющими рыбьими тушами, обрывками сетей и ржавыми бочками из-под горючего. Воды почти не видно за бесчисленными облупленными и ржавыми рыбацкими траулерами. А вонь здесь стояла неописуемая: смесь тухлой рыбы, мазута и человеческих испражнений. Здесь же, в тени лодок, идут сделки — меняются пачки долларов, связки ката, оружие, контрабанда. Это было не место для туристов (в целом сам город был не для туриста), а перевалочный пункт для всего, что можно продать или купить.
Рыбацкие деревни, как спутники-сателлиты, раскинулись вокруг города и вдоль побережья. И чем дальше от порта они располагались, тем были беднее. На пыльных пустырях вырастают лачуги из пальмовых ветвей, тряпок и полиэтилена. Здесь нет ни воды, ни света. Жизнь сосредоточена у кромки воды: женщины полощут в море одежду и набирают воду в жёлтые канистры, дети с самодельными удочками пытаются поймать хоть что-то, а старики чинят сети, которые больше похожи на лохмотья.
К двери одной из таких лачуг бежала маленькая чернокожая девочка.
Воздух в хижине был густым и неподвижным, как вода в стоячем пруду.
Он вбирал в себя все запахи — едкую пыль, принесённую юго-западным муссоном, сладковатый дух прогорклого масла и главный, неизменный аромат этого места — соль. Соль въелась в стены из ракушечника, в потрескавшиеся глиняные полы, в потёртые циновки. Человек, живущий на море, никогда не спутает этот запах. Она жгла ноздри и оставляла белёсый налёт на коже.
Шестнадцатилетний Аяан сидел на корточках в узком луче света, что пробивался сквозь щель в ставне. В руках он держал потрёпанный учебник географии с облезлой обложкой, пытаясь не отставать от школьной программы.
За последние десять лет он наконец научился выходить на улицу и проводить время с другими детьми. Начиная с девяти лет, он даже ходил на работу, чтобы вместе с Кубуэтом помогать прокормить семью. Работать он начинал с раннего утра и до одиннадцати часов дня, пока солнце не вставало в зенит и не становилось опасным для него. Его кожа, никогда не знавшая ультрафиолета, была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, и отливала синевой у висков и на тонких запястьях. В полумраке хижины он казался призраком, нарисованным мелом на стене.
— Аяан, смотри! — раздался озорной девчачий голос.
Дверь со скрипом распахнулась, впустив ослепительный сноп солнечного света и десятилетнюю Сахиру. Она была его полной противоположностью — живой, стремительной, прокалённой солнцем до угольного цвета. Её чёрные кудри были собраны в беспорядочный хвост, а простенькое платье покрывали пятна песка и морской воды. В руках она сжимала нечто, завернутое в крупный лист.
— Это же твои любимые, да? — она развернула свёрток, и по хижине поплыл сладковатый запах спелого манго. — Али с лотка дал мне три кусочка за то, что я убралась у него за прилавком.
Аяан молча взял плод. Его пальцы, белые и тонкие, контрастировали с шершавой кожурой фрукта. Он кивнул, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. На фоне печальной мамы и грубого Кубуэта Сахира была единственным лучиком солнца, который он с радостью принимал. С братом и матерью они виделись только ближе к ночи.
— Где мама сегодня? — спросил он еле слышно. — Аяан так редко разговаривал, что голос его был глуховат.
— На пляже, у моря. Латает старые сети. Работал сегодня?
— Угу, делал перепись улова за ночь. Пальцы вообще не слушаются.
— Давай вместе почитаем, не против? — сказала Сахира и уселась к брату на пол.
Пляжи Босасо были ещё одним важным органом города, но только не третьим сердцем, а его прямой кишкой. Это свалка и туалет одновременно.
Песок был серым от грязи и усыпан осколками пластика, битым стеклом и рыбьими костями. Вода у берега маслянистая и мутная. Сюда волны выносят весь мусор города. И тем не менее, это место жизни: здесь моют посуду, здесь же разделывают улов, здесь стирают бельё. Здесь нет ни малейшего намёка на красоту — только суровая, отчаянная необходимость.
Хафиза сидела у самой воды, её пальцы с затвердевшей, потрескавшейся кожей ловко вплетали новую бечёвку в прорванную сеть. Её когда-то красивое лицо было изъедено морщинами. Она смотрела на Аденский залив, на его мутно-синие воды, в которых солнце вовсе не отражалось. Сегодня море медленно и болезненно забирало у неё старшего сына. Она видела, каким всё чаще появлялся Кубуэт за последние недели — угрюмый, грубый и отчуждённый, с пустотой во взгляде, купленной за грязные, кровавые деньги. Она знала, чем он занимается. В Босасо слово «пират» звучит так же привычно, как в Нью-Йорке «таксист» или «биржевой брокер». Для неё же это было ещё одним проклятием. Ещё одним после того, что висело над Аяаном.
Мать пришла домой, когда на улице уже стемнело и на пляже развели огни и зажгли факелы. Кто-то из рыбаков уже вернулся, а кто-то только собирался отчалить на ночную «охоту». Когда Хафиза вошла домой и принесла собой хвост разделанной рыбы, который получила за день работы, Аяан уже оделся в привычный для себя чёрный спортивный костюм и капюшон, чтобы идти встретить брата.
— Сахира, помоги маме, — сказал сестре Аяан, целуя матушку на ходу в щеку и выходя из дома.
И две женщины принялись готовить скромный ужин из рыбного бульона, жареной фасоли и пресной лепёшки.
По грунтовой дороге, вдоль которой валялся пластиковый мусор и бегали собаки, Аяан вышел на широкую пляжную линию, где издалека увидел три моторные лодки, причалившие к берегу. Подойдя ближе, Аяан узнал грубый голос брата — тот помогал вытаскивать лодки на берег.
— Как дела? — спросил Аяан брата. — Надо помочь?
Команда Кубуэта обернулась на подростка, и вместе с ними обернулся и Кубуэт:
— Ты чего припёрся? — нервно спросил он брата, подтягивая его одной рукой к себе за грудки.
— Встретить тебя.
— Мне не нужна помощь, — грубо и через губу ответил ему Кубуэт.
— Иди, Кубуэт, — сказал ему тощий сомалиец в потрёпанной жилетке на голое тело и с серой выцветшей панамой на голове. — Утром без опозданий.
Это был капитан их группы Бабакар Дидда. Кубуэт молча кивнул капитану и, развернувшись к брату, потащил его прочь за собой.
— Плохой день? — спросил его Аяан.
— Дерьмовый. Упустили хорошее судно.
Дальше братья шли в тишине.
— Идут, мам! — крикнула Сахира, открывая входную дверь.
И правда, быстрыми лёгкими шагами в дом вошли Кубуэт и Аяан.
Кубуэту было уже двадцать лет. Из дерзкого, живого мальчика он превратился в худого, измождённого и вечно злого мужика. Лицо его было обветрено, а череп туго обтянут кожей. Короткие волосы уже отдавали сединой. От него пахло морем, бензином и потом. За поясом его потрёпанных штанов была заткнута рация.
Он молча швырнул на стол — пустой ящик из-под патронов — пластиковый пакет с лепёшками и консервами.
— Кубуэт… — начала Хафиза, и её голос дрогнул.
— Всё нормально, мама, хоть с голоду не умрём, — отрезал он. Его голос был хриплым, как скрип несмазанных петель. Он окинул взглядом хижину, скользнув по Сахире, задержавшись на бледном лице Аяана. В его взгляде не было ни тепла, ни жизни. Была пустота и тяжесть.
— Надолго? — тихо спросил Аяан.
Кубуэт покачал головой, доставая из кармана пачку сигарет и выходя на улицу.
— До рассвета.
Хафиза медленно поднялась и подошла к ставне. Глядя в щель, она видела, как её первый сын, мальчик, когда-то обожествлявший отца, теперь стоял, прислонившись к старой ржавой машине, и курил, глядя на тёмные воды, которые стали его домом и, возможно, его могилой.
Проклятие альбинизма не забрало Аяана. Оно медленно, день за днём, пожирало их семью целиком. Самое страшное было в том, что они к этому уже почти привыкли. И за это он ненавидел Аяана.
2. Пират
Ещё до того, как первые солнечные лучи взошли над Аденским заливом, Кубуэт уже стоял на мокром от росы песке. На нём была тонкая спортивная ветровка китайского пошива, застёгнутая по самое горло, и короткие шорты с прохудившимися кроссовками на голую ногу. Кубуэт держал в зубах дотлевающую сигарету.
Холодный предрассветный ветер гулял по его потрёпанной куртке, но он почти не чувствовал холода. Его тело привыкло к постоянному напряжению. На воде, в сотне метров от берега, темнели три силуэта моторных лодок — дхау, переоборудованные для скоростного рейда. Капитан Бабакар Дидда, его тощая фигура казалась вырезанной из чёрного базальта на фоне светлеющего неба, жестом подозвал его к себе.
Без слов Кубуэт зашёл по пояс в прохладную воду и толкнул свою лодку на глубину. Один за другим двигатели, кашлянув синеватым дымом, взревели, разрывая утреннюю тишину, и уводя пиратов на новый «промысел». Море на рассвете было пустынным. Пока лодки, подпрыгивая на мелкой волне, рассекали серую гладь, мысли Кубуэта невольно возвращались в прошлое. Стать пиратом не было его мечтой. Он хотел стать рыбаком, как те старики, что чинили сети у его дома. Но рыбная ловля не кормила семью, а его тело, крепкое и выносливое, требовало действия.
Его «карьера» началась с малого — он стал «смотрящим» за чужими лодками в порту за горсть шиллингов. Потом его заметил Бабакар. Тот искал не просто грубую силу, а тех, кого можно было бы вырастить отчаянными головорезами. Тех, кем можно было вертеть, подкидывая им гроши, обещая богатое будущее.
Первые вылазки были на грани разбоя и отчаяния — они отбирали улов у более слабых рыбаков, собирали дань с торговых дхау. Потом пошли первые серьёзные цели — небольшие грузовые суда, которые шли без охраны.
Кубуэт помнил свой первый абордаж. Не помнил лиц, только чувство страха — чужого и своего собственного. Лязг крюков, крики, треск раций.
А затем — пачка смятых долларов в руке. Впервые в жизни он держал такую сумму. Он принёс их матери, и в её глазах увидел не радость, а ужас. Но деньги говорили громче. Они покупали еду, они давали Сахире и Аяану шанс на лучшую жизнь.
С каждым рейдом он чувствовал, как что-то внутри него черствеет и отмирает. Он стал ценным бойцом — безрассудным, молчаливым и не задающим лишних вопросов. Деньги текли рекой, но утекали сквозь пальцы — на взятки, на топливо, на оружие, на жизнь в этом аду. Мечта о лучшей жизни превратилась в кошмар, который настигал его по ночам, и за которым он мчался днём.
— Контакт! — хриплый крик дозорного вырвал Кубуэта из воспоминаний.
Впереди, на розовеющем горизонте, показался силуэт небольшого торгового судна. Серый, неповоротливый, как кит. Адреналин ударил в голову, смывая усталость. Капитан Бабакар просигналил фонарём другим лодкам, и они, как стая голодных акул, рванули вперёд, а двигатели взвыли до предела.
Они уже почти настигли добычу, когда с кормы судна ударила струя воды из пожарного брандспойта. Это была стандартная тактика — сбить с ног, затопить лодку. Но в этот раз вода попала прямиком в воздухозаборник двигателя их лодки. Мотор захлебнулся, заглох и, дымившись, замолчал.
— Чёрт! — закричал Кубуэт, яростно дёргая шнур стартера. В ответ — лишь сухой, издевательский треск.
Они беспомощно закачались на волнах, наблюдая, как две другие лодки, не рискнув атаковать в одиночку, разворачиваются и уходят обратно. Судно, пыхтя дизелем, медленно удалялось. Их добыча ускользнула. А с ней — и их доля. Очередной день без добычи.
Весь обратный путь их тащили на верёвке, как ублюдков. Молчание в лодке было гуще морской воды.
На пляже капитан Бабакар был холоден, как мёртвая рыба.
— Ты был рулевым, парень — произнёс он, глядя на промокшего и униженного Кубуэта. — Тебе за лодку и отвечать. Двигатель убит. Сегодня охраняешь лодки на берегу вместо молодняка. А пока можешь отвезти его мотористам, может, им удастся его оживить.
Кубуэт лишь кивнул. После того как он отвёз двигатель местным мастерам, ближе к сумеркам он вернулся на пляж. Усталость навалилась на него такой свинцовой тяжестью, что кости ныли. Он пристроился в тени перевёрнутой лодки, поставив рядом автомат. Шум прибоя и тёплый ветер сделали своё дело — его сознание поплыло, и он провалился в тяжёлый, беспокойный сон.
Уже глубокой ночью его разбудил запах гари и крики.
Он резко вскочил на ноги, в то время как сердце колотилось у самого горла. Одна из лодок — та, что была на отшибе, — пылала ярким факелом. Чёрный дым стелился по широкому берегу. Он не видел никого, только убегающие в темноте тени. Схватив автомат, он начал стрелять по убегающим фигурам, но пули пропадали в чёрном горизонте.
Утром капитан Бабакар стоял перед почерневшим остовом лодки. Его обветренное лицо с панамой на голове не выражало никаких эмоций.
— Ты заснул, Кубуэт? — тихо сказал он. — А тем временем моя лодка сгорела. И двигатель убит. Ты мне должен, Кубуэт. Как минимум новую лодку, и к ней ещё мотор.
— Сколько я должен, Бабакар?
— Тридцать тысяч долларов.
У Кубуэта перехватило дыхание. Тридцать тысяч. Это нереальная, астрономическая сумма. Больше, чем он видел за всю жизнь.
— Я… я не смогу… — начал он.
— Семь дней, — перебил его капитан. Его голос был мягким, как перина, про которую Кубуэт только слышал из рассказов. — Приносишь тридцать тысяч. Или… — он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону лачуги Кубуэта, — я заберу твою семью. Мать, сестру… и того белого пацана, что ты прячешь. А тебя убью. Их я продам на север, в шейхи. Там за такого, как он, дадут хорошие деньги. У тебя семь дней.
Кубуэт шёл домой не чувствуя земли под ногами. Казалось бы — куда уже хуже. Но сейчас его мир окончательно рушился. Он был в ловушке. Мысли метались, как пойманные мухи в банке, не находя выхода. Зайти в дом он не смог — не мог смотреть в глаза матери и Аяану. Он сидел на земле, облокотившись о стену своего дома, глядя в темноту, и не видел ничего, кроме безысходности.
Кубуэт уткнулся лбом в колени, будто пытаясь спрятаться от самого себя. В голове снова, как назойливая муха, зазвучал его задорный смех: «Совсем как Аяан дома!» Тогда он был мальчишкой. Смеялся. Не знал, что слово может стать тупым ножом, который будет его резать по частям все эти годы. А теперь каждая ночь напоминала ему: именно с того момента всё пошло наперекосяк. Отец исчез. Мать состарилась за десять лет. Сахира росла в нищете, которую можно было бы избежать — если бы не этот… этот белый призрак под одной крышей. Аяан не был виноват — Кубуэт знал это где-то глубоко, под коркой грубости и черствости. Но от этого ему не становилось легче. Наоборот, это знание только подливало масло в огонь. Потому что ненавидеть брата было легче, чем ненавидеть себя. Аяан — живое напоминание о том, как он собственными руками выдал семью в лапы проклятию. И теперь это проклятие сидело за стеной, ело из одной миски, дышало одним воздухом — и даже улыбалось, когда Сахира приносила домой кусочки сладкого манго.
Он сжал зубы так сильно, что заныли челюсти. Всё, что у него осталось, — это долг. Долг перед матерью, перед сестрой. А Аяан… Аяан был не братом. Он был долгом, который нельзя было отдать. И теперь Бабакар дал ему способ закрыть этот долг. Почему-то мысль эта не вызывала у него отвращения. Только тяжёлую, ледяную усталость. Потому что Кубуэт уже давно перестал верить, что у него есть выбор. Была только цена, которую только что объявили. И кто-то должен её заплатить.
Ночь уже полностью вступила в свои права, когда к нему приблизилась знакомая тощая фигура.
— Не спишь? — голос Бабакара прозвучал прямо над его ухом. Кубуэт вздрогнул.
Капитан сел рядом и протянул ему сигарету. Кубуэт молча взял одну штуку между пальцами, а вторую уложил за ухо.
— Тридцать тысяч — это много, — задумчиво произнёс Бабакар, выпуская струйку дыма. — Почти невозможно найти за семь дней. Почти… — он повернул голову к Кубуэту, и в его глазах заплясали огни от тлеющей сигареты. — Но есть ещё один вариант. Очень простой, как этот сраный окурок. Понимаешь, о чём я?
Он не упомянул имя брата, хотя это было и не нужно. Эти слова висели в воздухе между ними — тяжёлые, ядовитые и такие желанные для одного из них.
— Подумай, Кубуэт, в Танзании за него живого или мёртвого дадут не меньше семидесяти тысяч. Денег хватит рассчитаться со мной, купить свою лодку, и мечта станет реальностью, — капитан встал и похлопал его по плечу. — Семь дней, Кубуэт. Пацан — твой единственный шанс. Спасёшь мать с сестрой. И сам наконец выберешься из этого дерьма.
Бабакар ушёл, оставив Кубуэта наедине с ночью, морем и самым страшным выбором в его жизни. Своя лодка — это было хорошо.
3. Манго
Прошло двое суток. Сорок восемь часов. Каждую секунду в его голове крутились слова: «тридцать тысяч долларов».
Кубуэт сидел на том же месте, где его нашёл Бабакар. День был пасмурный, без осадков, и ветер с моря гнал больше песка, чем обычно. Крыша дома из металлического профлиста поскрипывала от резких порывов ветра. Местные мальчишки гоняли по пляжу бездомную собаку.
В своих руках Кубуэт сжимал небольшую стопку мятых и влажных от пота купюр — четыре тысячи семьсот пятьдесят долларов. Всё, что удалось собрать за эти два дня. Смешные, жалкие деньги в сравнении с тем, что ему оставалось собрать.
Он обошёл всех, кого знал в Босасо — соседей по рыбацкому кварталу, торговцев с рынка, даже встретил человека, который знал его отца до отъезда в Танзанию. В ответ на просьбу занять денег люди отводили глаза, разводили руками и вежливо отказывали. Никто не хотел давать в долг пирату.
Запрокинув голову к небу, он стал прислушиваться к каждому звуку. Из домашней лачуги доносился смех Сахиры. Мать сегодня подрабатывала уборщицей на рынке. А Аяан снова читал. Он постоянно читал — даже обрывки газет и объявлений, которые валялись на земле.
— Что толку от его чтения и мозгов, если они не могут ему помочь в этой ситуации? — думал Кубуэт. — Сраный умник. Лучше бы ты был тупым, но обычным чернокожим сомалийцем. Тогда ты бы мог работать днём, а не прятаться, как крот, от солнца.
Кубуэт не был силён в науках, но он прекрасно понимал, что три больше одного, и спасти троих, потеряв одного, намного лучше, чем погибнут все четверо.
Одна и та же мысль посещала его уже второй день подряд: «Разве отец не велел о них заботиться? Ведь именно этим я сейчас и занимаюсь. Тем более что Аяана всё равно продадут на потеху богачам или из него сделают шаманские амулеты».
Опомнившись, Кубуэт гнал от себя эти мысли, вспоминая лицо отца в ту ночь, его удар по щеке, которая горела до сих пор.
«Чтобы я от тебя больше никогда этого не слышал» — сказал тогда отец.
К третьему дню шёпот внутреннего голоса в голове становился громче его собственных мыслей. Он уже не просто слышал его — он вёл с ним переговоры.
«Ведь я его не убиваю. Я просто… его передам. А они… просто его заберут. У них свои ритуалы, свои шаманы. Может, он им и правда нужен живым. А мама и Сахира будут в безопасности. Мы будем в безопасности».
Это была сладкая, но ядовитая ложь, и он цеплялся за неё, как тонущий за обломок доски.
На четвёртое утро он нашёл Бабакара на пляже — тот принимал новую лодку от местных мастеров и готовился испытать её на воде. Когда Кубуэт дошёл до капитана, тот прятался в тени навеса и на пластиковом столе потрошил манго длинным, кривым мачете.
— Привет, мой мальчик! Будешь манго? Нашёл мои деньги? — спросил он, не глядя на Кубуэта.
— Нет, — голос Кубуэта был хриплым от бессонных ночей в поисках денег. — У меня нет нужной суммы. Только шесть тысяч триста.
Бабакар медленно поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни удивления. Он словно ожидал этого исхода.
— Ну? Тогда какого хрена ты пришёл? Похвастаться своими неудачами?
— Я согласен, — выдавил из себя Кубуэт. Слова застревали в горле, словно он проглотил этот сраный манго целиком. — На твой… другой вариант.
Нож на мгновение замер. Уголок рта Бабакара дрогнул в подобии улыбки.
— Я знал, что ты умный парень. Прагматик. Ответственный семьянин — ведь мать это святое, да и сестра красавица. Жалко отправлять таких прекрасных женщин в рабство. Или на органы.
— Но я не отдам его здесь. Только не при матери. Вы заберёте его в пустыне. В условленном месте. Я его привезу.
— Ты хочешь, чтобы я организовал сделку с покупателем?
— Да.
— Конечно, почему нет? — Бабакар отрезал кусок мякоти и отправил его в рот. — Мы же не звери. У нас всё цивилизованно. Договора купли-продажи, правда, не будет.
Он вытер руки о чёрную тряпку и встал, протянув Кубуэту крупную жилистую ладонь с золотым браслетом на запястье.
— Но учти, парень: товар должен быть в надлежащем виде. Целый и невредимый. И чтобы всё прошло гладко, я дам тебе сопровождение. Так сказать, подстрахую свои риски. А то мало ли ты передумаешь, и вы решите сбежать. По рукам?
Кубуэт пару секунд смотрел на бледную внутреннюю сторону руки своего капитана, а затем крепко её пожал.
Когда они наконец разжали руки, Бабакар свистнул в сторону стоявших лодок, и к нему подошли двое чернокожих, как тёмный шоколад, парней одинакового телосложения. На лица они тоже были похожи. Близнецы — Джабрииль и Юсуф. Высокие, жилистые, с лицами, на которых не читалось ничего, кроме скучающей готовности к насилию. Они были одеты в потёртые камуфляжные шорты, а их волосы были коротко выстрижены. Они смотрели на Кубуэта пустыми глазами, словно на мебель.
— Мои племянники, — представил их Бабакар. — Они встретят тебя на месте. Проследят, чтобы никто не передумал в последний момент. И чтобы оплата прошла без задержек.
И хотя Кубуэт был не сильно умен, он понял: подстрахуют, значит — проследят, чтобы он не попытался обмануть, и чтобы он сам не стал проблемой после сделки.
— Когда? — спросил он, глядя в землю.
— Завтра. После заката. На запад, в пятидесяти километрах от Бербера. Там никого нет. Они заберут пацана, а тебе дадут десять тысяч. О дальнейшем можешь не переживать. Твой долг будет погашен.
— Как десять? Ты же говорил семьдесят, и минус тридцать — это сорок.
— Эта сумма была четыре дня назад. Или ты ждал, что я впишусь в твои проблемы и благополучно их разрешу? — Бабакар усмехнулся. — Десять. Остальное — мои издержки и комиссионные. Если тебя что-то не устраивает, у тебя есть ещё три дня. К концу третьего — либо тридцать тысяч, либо всем эшелоном отправитесь в вонючей цистерне туда, где заплатят подороже.
Десять тысяч. Цена его брата. Цена его души. Он молча и покорно кивнул.
— Договорились, — тихо произнёс Кубуэт и, развернувшись, пошёл в сторону жилых лачуг.
— Вот это правильно. Я с первого взгляда понял, что ты толковый парень, — Бабакар, оставшись довольный разговором, рассмеялся. После чего добавил близнецам:
— Сделайте всё быстро. До Танзании и обратно. У нас три мчави, которые готовы выкатить приличную сумму за конечности этого белоголового, уже не говоря про живого альбиноса.
Вечером Кубуэт молчал за ужином. Хафиза смотрела на него с тревогой:
— Кубуэт, с тобой всё в порядке? Ты уже четыре дня не работаешь. Тебе нездоровится?
— Устал, мама. Всё нормально. Налаживаем новые двигатели.
Он не смотрел ни на мать, ни на Сахиру, ни на Аяана. Не мог. Тот сидел, уткнувшись в свою тарелку, а его бледная кожа казалась призрачной в свете керосиновой лампы.
«Гребаный урод, — думал Кубуэт с внезапной яростью. — Это полностью твоя вина. Он и не человек вовсе. Я всё делаю правильно».
Но он знал, что это ложь. Аяан был его братом. Мальчиком, который десять лет назад забывал английские слова и рисовал буйволов.
Когда стемнело и все уснули, он поднялся с циновки. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он подошёл к матрасу, где спал Аяан, и тронул его за плечо.
Тот проснулся мгновенно, его широко открытые глаза блестели в темноте.
— Кубуэт? Что случилось?
— Тише, — прошептал Кубуэт. Его голос звучал чужим и дребезжащим. — Вставай. Одевайся потеплее. Нам надо ехать.
— Ехать? Куда? Почему?
— Тсс… Не задавай вопросов! — его шёпот сорвался на хриплый крик. Он тут же осёкся, боясь разбудить мать. — Мне кажется, я нашёл отца. Но ему нужна наша помощь. Мама пока не знает — рано ей говорить. Просто делай, что я говорю. А потом мы наконец уедем в безопасное место. Все вместе. Насовсем.
Ложь лилась с его губ бурной рекой, снося пороги и преграды на пути. Аяан, смущённый и взволнованный, послушно стал натягивать свой лёгкий спортивный костюм и надел панаму с широкими полями — на случай, если к обеду они ещё не вернутся.
Кубуэт не заметил, как в дальнем углу комнаты приоткрылся один глазок и как маленькая тень шевельнулась, прислушиваясь к каждому слову.
Он прокручивал в голове план действий: выедут сегодня ночью, чтобы к вечеру добраться до назначенного места в пустыне Губан, где завтра близнецы заберут Аяана, и он навсегда избавится от проклятия, висевшего над всей семьёй.
Он вывел Аяана на улицу к старому джипу:
— Садись на пассажирское, — бросил Кубуэт брату, открывая ему дверь.
Сам Кубуэт обошёл машину, чтобы сесть за руль старого «Патрола». Его руки тряслись. Он молился, чтобы Аяан не задавал больше вопросов, потому что дальше врать было бы всё сложнее.
Он так и не увидел, как задняя дверь со стороны водителя приоткрылась, и маленькая, гибкая фигурка бесшумно юркнула в багажник, прижавшись к запасному колесу.
Молодой пират завёл двигатель и, посмотрев ещё раз на свой дом в зеркало заднего вида, включил фары.
— Поехали, — хрипло сказал Кубуэт, глядя в темное боковое стекло, на своё отражение, в котором он себя уже не узнавал.
Джип рванул с места, увозя их в ночь, по направлению к пустыне и точке невозврата. Очень тихо, совершенно без звука, в багажнике притаилась Сахира.
4. Губан
Старый «Патрол», тарахтя своим дизельным двигателем, выехал из Босасо затемно, но рассвет настиг их довольно быстро, как и всегда в этих широтах. Солнце появилось из-за вод Аденского залива не постепенно, а резким кроваво-оранжевым шаром, залив салон слепящим светом. Кубуэт крепко сжимал ободранное рулевое колесо, не отрывая взгляда от дороги.
Он закурил сигарету и накрутил надломанную ручку своей дверцы, опуская окно до середины. В боковое зеркало он видел удаляющийся город и лицо совершенно незнакомого ему человека — осунувшееся, с запавшими глазами, в которых уже давно не было радости от жизни.
Аяан молчал. Первые десять минут на выезде из города он пытался поговорить с братом, узнать, куда именно они едут и как Кубуэт смог найти отца. На всё это брат отвечал: «Сложно объяснить, всё поймёшь на месте». Делать было нечего. И они ехали в тишине.
Пейзажи за окном были однообразно удручающими, и Аяан прижался плечом к дверце, пытаясь немного поспать. Он смотрел на картинку за окном, надеясь увидеть хоть какую-то смену, пока его мысли, спасаясь от тоски и неопределённости, уносились в прошлое.
Он помнил… Помнил душные, пыльные вечерние часы в Дар-эс-Саламе, когда мама, Хафиза, ненадолго отпускала его во двор их старого дома. Совсем ненадолго, когда солнце уже не было так яростно, а большая часть соседей ещё не вернулась домой. Кубуэт — озорной десятилетний мальчишка и проказник — дожидался этого момента, чтобы повеселить брата.
— Давай, Аяан, быстрее! — кричал он, хватая его за руку. — В прятки!
Они носились между деревьями и различными коробками, выставленными соседями, и Аяан, в чёрном костюме и с белым, как мел, лицом, всегда был лёгкой добычей. Но старший брат никогда не находил его сразу. Он делал вид, что не видит его за углом, громко топая и приговаривая: «Куда же он запропастился? Ох и влетит же мне от родителей!» А потом с громким смехом хватал его и кружил, пока у того не начинала кружиться голова. В те мгновения Аяан ещё не был проклятием. Он был просто младшим братом.
Резкий гудок встречного грузовика вернул его в настоящее. Идиллию сменила суровая реальность Сомали. Кубуэт, вероятно, тоже отвлёкся от дороги, и, выруливая на свою полосу, уронил сигарету себе между ног.
— А! А-а-а! — закричал Кубуэт, резко свернув с дороги, выскочив из машины и хлопая себя по мошонке.
Посмотрев на старшего брата, Аяан еле сдерживал смех, прикрывая рот ладонью и периодически похрюкивая.
— Тебе кажется, это смешным?
— Если честно, то да, Куб, — совершенно искренне и без подозрений ответил ему младший брат.
Дорога на Берберу сложно было назвать дорогой — это была укатанная грунтовка, проложенная между выжженной солончаковой пустыней Губан и бирюзовой, но коварной гладью залива. Справа, за полосой колючек и широкой полосой ржавого мусора, накатывали волны. Слева простиралась плоская, каменистая равнина, уходящая к подножию тёмных, почти чёрных гор Голис на горизонте. Время от времени они проезжали развалины — остовы сгоревших грузовиков, белые скелеты несостоявшихся домов.
Местами дорогу перегораживали самодельные блокпосты из колючей проволоки, покрышек и бетонных блоков, но, завидев местную машину, мужчины в потрёпанной форме лениво откатывали их в сторону. Опасность здесь была не в государстве, которого не было, а в тех, кто эти блокпосты ставил.
Они свернули на одну из попадавшихся по пути заправок. Это была одинокая колонка, стоявшая под металлическим навесом, а вместо кассира — сморщенный сомалиец с автоматом. Хромой, с ковыляющей походкой, местный «кассир» подошёл к машине и без лишних вопросов влил топливо до полного бака. Лили здесь что-то разбавленное чем-то, но что по-прежнему горело и на чём машины могли ехать дальше. Пока заправляли их, за ними ещё собралась парочка «посетителей» с металлическими канистрами в руках.
Все заправки были выкрашены в разные цвета, где палитра показывала принадлежность тому или иному клану. Стены единственного бетонного строения напротив были расписаны яркими большими рисунками и надписями на арабском — это были продуктовые магазины, где вместо рекламы использовались уличные муралы.
Что такое тонировка стёкол в Сомали ещё не знали; вместо этого лобовые и боковые стёкла заклеивались рекламными брошюрами, которые уменьшали площадь попадания солнечных лучей. Ультрафиолет, проникающий через стекло, начал обжигать щёки и кисти альбиноса, и Аяан невольно натянул капюшон поглубже и втянул ладони в рукава своей кофты.
Всё изменилось после того ночного побега. Сначала была бесконечная дорога. Душный салон старого «Ленд Крузера», в котором пахло бензином, потом и страхом. Он, маленький, сидел, закутавшись в одеяло с головой, и слушал как мама тихо плачет, а Кубуэт, тогда ещё просто его старший брат, а не угрюмый пират, сжимал его руку так, будто боялся, что его унесёт ветром. Они ехали несколько дней, меняя машины, прячась от чужих глаз. Он запомнил пограничный пост, где водитель, Бакари, долго и громко спорил с вооружёнными людьми, а потом, отъехав, вытер лоб и сказал его матери: «Хафиза, мы в Пунтленде. Здесь вам будет спокойнее».
Он не понимал тогда, что значит «спокойнее», но по тону голоса понял, что это что-то хорошее. Они проезжали мимо сгоревших машин и деревень, сложенных из ржавого железа, и запах был везде один — пыль, гарь и соль.
Но новый дом в Босасо стал для них не спасением, а клеткой. Хафиза почти не улыбалась. А Кубуэт… Кубуэт совсем перестал с ним играть. Сначала он просто стал серьёзнее, потом — грубее. Он перестал замечать Аяана, а если и замечал, то его взгляд был полон не прежней братской досады, а тяжёлой, невысказанной укоризны. Игры кончились. Началась работа. Здесь, в Сомали, в отличие от Танзании, он уже мог выходить в люди, но только на ограниченное количество времени. Здесь он уже мог дышать свободнее, потому что он, как любой другой человек, был творением Аллаха. Что до младшей сестры, то Сахира радовалась вместе с ним, в то время как мама и старший брат чахли и хирели день ото дня.
— Сколько ещё ехать? — устало спросил Аяан брата.
Кубуэт, не отрывая глаз от дороги, мотнул головой в сторону гор.
— До Берберы скоро. А потом — вглубь. Ещё час.
Они пронеслись мимо Берберы, не заезжая в город. Аяан мельком увидел груды мусора на окраинах, стаи тощих коз и детей, игравших с пустыми пластиковыми бутылками. Затем асфальт сменился щебнем, а потом и вовсе исчез. Джип, подпрыгивая на ухабах, повернул в сторону пустыни Губан.
Бирюза залива оставалась позади. Теперь со всех сторон их окружала плоская, серая, каменистая равнина, уходящая до самого горизонта. Солнце стояло в зените, и жар от раскалённой земли поднимался волнами, искажая очертания далёких скал. Здесь не было ни деревьев, ни тени. Только ветер, гонявший по земле колючки перекати-поля, да редкие высохшие скелеты кустов.
Кубуэт заглушил двигатель. Наступила оглушительная тишина, прерываемая лишь завыванием ветра.
— Жди, — коротко бросил Кубуэт, вылезая из машины и закуривая.
Аяан посмотрел на Кубуэта. Тот, стоя спиной к кабине, смотрел в сторону пустыни, куда-то в пустоту перед собой. От напряжения его челюсти играли желваками, а по лицу стекали капли солёного пота.
— Ты, может, наконец расскажешь, что мы делаем в пустыне и как это связано с отцом?
Кубуэт тремя глубокими затяжками выкурил свою дешёвую сигарету и, кинув окурок себе под ноги, придавил его рваным кроссовкам.
— Скоро всё узнаешь. Наберись терпения.
— Мне не нравятся эти тайны, Куб.
— Большего пока сказать не могу, брат. Но поверь, нам всем будет только лучше.
— Окей, тогда пойду отолью, — сказал Аяан, заходя за машину.
— Ты ещё мне только на машину не нассал! — вскрикнул Кубуэт, словно сорвавшись с цепи. — Иди вон туда, подальше, но только так, чтобы я тебя видел. А то ещё обгоришь, потеряешь сознание. И что мне потом с тобой делать?
Аяан с непониманием злости Кубуэта развернулся и отошел в сторону залива на сто метров, чтобы справить нужду.
— Нам всем будет лучше, когда ты наконец будешь подальше от нас, и пусть даже всего за десять тысяч, — сказал вслух Кубуэт, зная, что Аяан его уже не слышит.
Через три часа изнурительного ожидания сами не зная чего, солнце устремлялось за горный пустынный хребет, а братья уснули на своих сиденьях с открытыми дверьми.
Чья-то рука растолкала плечо Аяана и сразу же закрыла ему рот.
— Тс-с-с, — прошипела ему неожиданно возникшая Сахира.
Глаза девочки были перепуганы, и детской ладошкой она поманила брата за собой.
Аяан кивнул ей и вышел из салона, отойдя от машины на десять метров.
Сахира потянулась к уху белого брата и прошептала:
— Братик, я думаю, что Кубуэт хочет тебя продать. Он сам это сказал, когда ты отходил.
5. Где?
За последнюю неделю Кубуэт настолько выбился из сил, что после дня проведённого за рулём под жарким солнцем, его отключило так, что он проспал весь остаток дня. Даже когда на пустыню опустилась прохладная ночь, его тело не дало команду просыпаться. Если бы его попросили нарисовать свой сон, то это была бы рыбацкая лодка, которая на большой скорости пытается поймать большую рыбину, не менее двух метров в длину.
Он стоял на носу и ощущал на себе прохладный морской ветер и капли солёной воды, разбивающиеся о его худое чёрное лицо. Дхау, набрав приличную скорость, начала прыгать по волне, а большая рыба и не думала уставать. Словно он гнался за парусником, но её гребенчатый плавник всё не хотел показываться из воды.
— Давай ближе! — кричал Кубуэт назад. — Уходит же!
Рыба, словно торпеда, лавировала из стороны в сторону, продолжая держать скорость. В какой-то момент из воды показался рыбий плавник, и Кубуэт понял, что преследуют они вовсе не парусника и даже не гигантскую ваху, а самую быструю из существующих акул — мако. Для молодого мужчины поймать собственноручно такого агрессивного хищника считается подвигом.
Кубуэт взял из-под ног гарпун, приготовясь поразить мако, как только они подойдут к ней максимально близко. Ещё пара минут — и он спустит курок, и загнутое металлическое остриё войдёт в мускулистое тело акулы, и тогда она уже не сможет никуда от него уйти.
Уже почти настигнув свой трофей, дхау сделала резкий скачок на встречной волне, и, спускаясь к основанию волны, Кубуэт вылетел вперёд, словно с сорвавшегося аттракциона. Ему казалось, будто он слетел не с лодки, а выпал из самолёта — падение было медленным и долгим. Он перестал дышать и не чувствовал ни одной своей конечности. В момент удара о волну он почувствовал, как сильно ударился спиной, и потом, где-то над собой услышал:
— Где пацан?
Ближе к двум часам по полуночи свет фар белой «Тойоты Хайлюкс» вырвал старый «Патрол» из чёрных объятий пустынного берега. Две чёрные тощие фигуры подошли к машине — двери «Патрола» стояли открытыми, а за рулём спал Кубуэт.
Сильная рука вцепилась в лёгкую ветровку, выдернула его из сиденья и швырнула на землю. Он упал на камни, боль резко пронзила ему спину.
— Где пацан? — спросил нависший над ним Джабрииль… или Юсуф — он всегда их путал, а в ночи тем более.
Голова была как в тумане, и Кубуэт до сих пор помнил солёный морской ветер, обдувавший его лицо. Теперь уже не было никакого ветра, а была только боль в спине и двое чернокожих головорезов, стоявших над ним: один — у «Патрола» с автоматом в руках, другой — сидел на корточках над Кубуэтом и смотрел на него тупым хищным взглядом.
— Слышишь, ты, мудила? Где альбинос? — спросил тот, что с автоматом.
Кубуэт поднялся на локоть, отплёвываясь от пыли.
— В машине… — прохрипел он. — Спит.
Второй близнец молча обошёл «Патрол», так что его можно было увидеть через открытую пассажирскую дверь, и заглянул внутрь. Потом обошёл машину сзади, посветил фонарём в багажник.
— Здесь никого нет, — коротко доложил он.
Руки и ноги Кубуэта отказывались ему повиноваться. Волна жара прокатилась по его телу. Он встал на четвереньки и дрожащими ногами, подошёл к машине. Пассажирское сиденье было пусто. Задняя дверь приоткрыта. На песке у порога виднелись следы.
— Наверное, поссать пошёл, — сказал Кубуэт, и голос его снова дрогнул.
Близнецы переглянулись. Один направил свет фонаря на землю. В ярком жёлтом свете чётко виднелись два следа. Широкие отпечатки кроссовок Аяана. И рядом — маленькие, почти детские, гладкие следы стёртых сандалий.
— Сахира, — еле слышно проговорил Кубуэт. — Ну нет, нет, дрянная девчонка! Что же ты наделала, дура? — продолжал причитать Кубуэт, кусая губы и держа себя за виски.
Она была здесь — и всё слышала. И вот теперь они убежали вместе. В этой богом забытой пустыне, где днём палит солнце, а ночью кости пробирает колючий холод.
Юсуф, или всё же Джабрииль, достал из кармана жилетки телефон-раскладушку, вытащил из его корпуса тонкую антенну, нажал пару кнопок и поднёс трубку к уху:
— Его здесь не оказалось… Да… Был, но сбежал… Второй здесь… Нет, он уснул… Хорошо.
Он закрыл телефон и махнул головой в сторону своей машины.
Близнецы развернулись и быстрым шагом пошли к внедорожнику.
— Эй! — крикнул, догоняя их, Кубуэт. — Кто это был? Это Бабакар? Что он сказал?
Добежав до братьев, Кубуэт схватил одного из них и развернул к себе.
— Что сказал Бабакар? — он держал Юсуфа за грудки жилетки и дрожащими губами перебирал слова. — С ним ушла и моя сестра. На неё уговора не было.
Внезапно у его шеи оказалось острое лезвие ножа — Джабрииль стоял у него за спиной.
— Это уже не твоё дело, мудак. Отвали.
Кубуэт поднял руки и отпустил Юсуфа. Братья сели в свою машину, завели двигатель и неспеша поехали по следам на земле.
Тут же Кубуэт бросился к «Патролу» и, вскочив за руль, резко повернул ключ зажигания: дизель кашлянул и затарахтел. По-прежнему с открытыми дверьми, он рванул вперёд, пытаясь перекрыть путь «Хайлюксу».
Окно «Тойоты» плавно опустилось, и из темноты высунулся ствол. Три резких выстрела прогремели в ночи. Пули ударили по земле прямо перед колёсами «Патрола», подняв фонтаны из песка и пыли.
Кубуэт инстинктивно ударил по тормозам. Он видел, как из своего окна вылез один из братьев и уже держал его на прицеле автомата. После чего «Хайлюкс» спокойно объехал его и умчался в темноту пустыни. Красные огни задних фар долго мигали вдали, прежде чем исчезли.
Кубуэт сидел в кабине, сжимая руль так, что кости пальцев побелели. В ушах стоял оглушительный звон. В нос били едкие запахи пороха, раскалённого металла и собственного пота. Он остался один. Совершенно один. Как же сильно он облажался.
«Тридцать тысяч… Или я заберу твою семью. Мать, сестру…» — слова Бабакара прозвучали в памяти с предельной точностью. Аяан сбежал. А Бабакар не бросал слов на ветер. И теперь он придет к их лачуге. Заберёт Хафизу. Продаст её в рабство или на органы. А эти двое поймают не только Аяана, но и маленькую Сахиру.
Мысли метались, как безголовая курица, не находя выхода. Ехать в пустыню, искать их? Но близнецы — профессиональные охотники. У них быстрая машина, полные баки воды, оружие и даже телефон. Они найдут двух детей в голой пустыне к утру, максимум — к концу следующего дня. А все его попытки «помочь» будут восприняты как помеха. Пристрелят, как собаку, и даже не заметят.
У него оставался только один путь. Унизительный. Отчаянный. Единственный, который хоть как-то мог отсрочить расправу над матерью.
Он должен сейчас же вернуться. Вернуться к Бабакару, посмотреть ему в глаза и умолять. Умолять на коленях. Взять всю вину на себя. Совершенно точно отдать положенные ему десять тысяч долларов, и если надо, то ближайшие несколько лет работать бесплатно… Лишь бы выпросить последнюю отсрочку. Сказать, что он сам найдёт Аяана и привезёт его. Что он исправит свою ошибку. И что Хафиза и Сахира… Сахира, которая сейчас бредёт по пустыне, рискуя умереть от жажды или быть растерзанной дикими животными… они не должны отвечать за его провал.
Это была безумная авантюра. Но другого выхода у него не было. Он не мог позволить, чтобы из-за него с матерью и сестрой что-то случилось вновь.
Он развернул свой «Патрол», подняв облако пыли, и направился назад, в сторону Босасо. Обратный путь казался теперь совершенно другим — каждый камень, каждый поворот, каждый сухой куст напоминали о его полном провале. Он вёл машину почти автоматически, не видя ничего перед собой. Только следы на песке. Большие и маленькие. И крошку Сахиру, уходящую в полную опасности неизвестность, держа Аяана за руку.
Сейчас он уже хорошо помнил свой сон: море, погоню и акулу мако. Только теперь ему было не ясно — он охотится на акулу, или же он теперь должен спасаться от неё?
6. Рыбу или банан
К тому моменту, когда братья Джабрииль и Юсуф разбудили Кубуэта, выбросив его из салона старого внедорожника, Аяан с Сахирой бежали по ночной пустыне вот уже семь часов кряду, не разбирая дороги и периодически оглядываясь назад.
Пустыня Губан — не похожа на пустыню в классическом её представлении, где путешественника ожидают песок, дюны и барханы. Нет. Прежде всего — это пересохший участок земли, умерший и окаменевший. Днем воздух нагревается так сильно, будто человека поместили в печь и начали обдувать мехами, всё сильнее и сильнее нагревая и обжигая его. Острые камни впивались в тонкую подошву кроссовок, а мелкий щебень забивался под голую стопу Сахиры. Девочка была совсем без сил, а Аяан продолжал тащить её за собой, чувствуя, как маленькая рука судорожно сжимает его пальцы.
— Почему? — вдруг громко спросила она, выдергивая свою руку. — Почему он так поступил?
Глядя под ноги на ухабистую тропу, едва видную в лунном свете, Аяан не спешил отвечать,
— Он же наш брат, — голос Сахиры дрожал от обиды. — Он всегда защищал нас. Что сейчас произошло?
— Не знаю, Сахира… скорее всего его ему нужны были деньги.
— И поэтому он решил продать тебя?
— Мама рассказывала, что в детстве мы уехали из Танзании, потому что один колдун хотел выкупить меня у родителей. Ты тогда еще совсем маленькая была.
— А разве человека можно купить? Вот так просто, как рыбу или банан?
— Получается, что можно. Давай пойдём дальше, — сказал Аяан и вновь потянул Сахиру за маленькую руку.
— Аяан, я очень сильно хочу пить. И я устала.
— Малышка, у нас с собой совсем ничего нет. Потерпи пожалуйста, я думаю мы кого-то обязательно встретим, кто сможет нам помочь.
— Почему ты так думаешь?
— Ну мы же с тобой хорошие люди, а хорошим людям должно везти.
— А тебе до этого часто везло?
— Думаю, если мои руки и ноги на месте, а я ещё жив, то, пожалуй, да, мне везло достаточно.
— Тогда получается Кубуэт плохой человек, раз ему так не повезло? — всё не унималась Сахира, продолжая на ходу сыпать Аяану вопросы один за другим.
— Надеюсь, что нет, малышка. Я не знаю, как это объяснить. Так бывает, и единственное, что я сейчас могу сделать — это бежать.
— Мама сильно расстроится, — с громкой нотой досады сказала Сахира.
— Это точно. Ну а ты, зачем ты вообще залезла в эту машину, дурёха?
— А ты бы разве не залез? Я уже почти засыпала, когда Кубуэт подошел к тебе и начал в тишине что-то рассказывать про папу. А потом, когда услышала, что вы едете ему помогать, я подумала, что папа обрадуется, если его встретят сразу все его дети. Вот я и забралась в багажник, пока вы стояли с пассажирской стороны. И хотя ночью мне удалось поспать, день уже выдался не из лучших — было жарко и скучно. Да и к тому же мне очень хотелось пить и писать. Кажется, что в какой-то момент я просто уснула от жары. А когда вы наконец остановились, открыли двери и начали ругаться, то я сразу проснулась. Тогда-то я и услышала, что сказал Кубуэт.
— Я твой должник, сестрёнка, — сказал Аяан уже изрядно запыхавшись. После этого он запрокинул голову и посмотрел на небо. Звёзды здесь были невероятно яркими, будто кто-то рассыпал горсть алмазов по чёрному бархату.
— Смотри, — указал он сестре. — Видишь те три яркие звезды? Это Пояс Ориона. Они указывают на юг. И если мы проехали Берберу, а потом въехали в пустыню Губан, то сейчас мы идём в сторону границы с Эфиопией.
— Это такая страна?
— Вообще-то вам должны были в школе об этом рассказывать.
— Наверное я это прослушала. Как ты думаешь, с мамой всё будет хорошо? — тихо спросила Сахира, повиснув на его руке и уткнувшись в неё лицом.
Аяан почувствовал, как у него сжалось горло. Где-то там, в Босасо, осталась их мать. Одна. И она совершенно не знает где её дети.
— Конечно, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Кубуэт… он не позволит, чтобы с ней что-то случилось. Он всё же её сын. — Он не был в этом уверен, но эти слова нужно было сказать. Хотя бы для того, чтобы Сахира могла идти дальше.
Внезапно вдали послышался странный звук — глухой, мерный перестук. Аяан схватил Сахиру за руку и одернул её на землю.
— Тише, — прошептал он. — Ни слова.
Из ночной мглы медленно выплыл верблюжий караван. Шесть животных, нагруженных тюками, вели два пожилых сомалийца в широких поношенных одеждах. Они шли молча, экономя силы. Пыль, поднятая копытами, оседала на камни. Внезапно, один старик с совсем жиденькой седой бороденкой и считаным количеством зубов, поднял фонарь в сторону шума, который разошелся, когда дети припали к земле.
— Кто здесь? — сказал старик причмокивая. Его голос был хриплым, но незлобным.
Аяан заслонил собой сестру, готовясь к худшему. Но старик, увидев его бледное лицо в свете фонаря, покачал головой.
— Ох ты же, Всевышний, — сказал старик, и поднес ладони к лицу. — Мальчик-альбинос… И девочка с ним. Вы от кого бежите?
— Нас… нас преследуют, — с трудом выговорил Аяан.
— Если честно, то мы не знаем, — начала объяснять Сахира. — Но наш старший брат хотел продать Аяана другим людям.
— Сахира… — одернул её за руку брат.
Шестнадцатилетний парнишка-альбинос и десятилетняя чернокожая девочка стояли изрядно истощенные долгим переходом по пустыни, одежда их была в пыли, а губы и пальцы посинели от холода.
Второй погонщик, слегка помоложе, и ещё с зубами, что-то тихо сказал старшему на сомалийском. Старик кивнул.
— Садитесь на последнего верблюда. Мы идем в Уал-Уал. Это уже на территории Эфиопия. Там вам смогут помочь.
Аяан с недоверием смотрел на незнакомцев, но Сахира уже тянула его за руку.
— Пойдем, Аяан, пожалуйста. Мы не дойдем сами.
Они устроились на широком тюке, привязанном к спине старого верблюда. Животное мирно жевало жвачку, не обращая на них внимания. Качаясь в такт неторопливым шагам, Аяан впервые за долгое время почувствовал, как напряжение немного его отпускает.
Сахира тут же уснула, положив голову ему на колени. Старик оглянулся и протянул Аяану кожаную флягу.
— Пей. Маленькими глотками.
Вода была теплой и имела странный привкус, но при этом казалась самым вкусным напитком в мире.
— Спасибо, — прошептал Аяан.
Старик молча кивнул и повернулся вперед. Караван медленно двигался на юг, увозя их от смерти — и, возможно, к спасению.
В воздухе по-прежнему был слышан шума прибоя и горячего соленого ветра, который с легкостью доносил запах гнили и разлитого мазута. Там, далеко за их спинами, простиралось манящее море, Аденский залив, от представления которого пить хотелось еще сильнее.
7. Уал-Уал
На закате следующего дня караван медленно брел через низкие холмы, растянувшись в вечернем мареве. Уставшие длинные тени редких деревьев и кустарников, косо падающие на землю, делали обычные предметы незнакомыми и пугающими. Верблюды мерно переступали ногами, позванивая бубенцами, привязанными к их шеям. Аяан, сидя верхом на одном из них, чувствовал каждое движение животного как свое собственное: напряжение мышц под собой, мерное покачивание, шелест шерсти о тюки. Это было похоже на путешествие на живом корабле через море из песка и камней. Только вместо освежающего ветра по лицу больно била мелкая пыль.
Сахира спала, положив голову ему на колени: ее дыхание было единственным спокойным звуком в этом мире, в то время как её брат не мог расслабиться. Влажный соленый воздух пустыни Губан изрядно поработал над кожей альбиноса — Щёки, шея и руки были покрыты пунцовыми волдырями, и каждое движение, сидя на верблюде, отдавалось нестерпимой болью. Пот, смешавшись с пылью, образовывал на коже грязные и жгучие разводы. Каждый нерв его тела был натянут упругой струной, готовой сорваться в любой момент. Кроме того, мальчик регулярно оборачивался, ожидая увидеть клубы пыли и песка от погони. Песок, забившийся в складки его одежды, изрядно растер его обезвоженное лицо и скрипел на зубах.
Старый погонщик, представившийся Абди, иногда оборачивался, чтобы проверить своих пассажиров. Его лицо, испещренное морщинами, как высохшее русло реки, не выражало особых эмоций, но в глазах светилась тихая доброта, которой Аяан, в свою очередь, не спешил доверять.
— Скоро Уал-Уал, — сказал он, указывая вперед своей длинной палкой. — Там вы найдете воду и пищу.
Альбинос кивнул, стараясь скрыть свое беспокойство. Он всё ещё не мог поверить в их удачу. Еще только прошлой ночью они умирали от холода и жажды в пустыне, а теперь ехали на верблюде к возможному спасению. Тем не менее, где-то в глубине его души всё же закрался червь сомнения — слишком часто в его жизни неожиданная удача оборачивалась новой бедой. И даже последний случай, когда Кубуэт обманул его мнимой встречей с отцом, обернулся происходящей катастрофой. Мог ли он вообще верить кому-то, если даже родной брат был готов продать его из-за цвета кожи?
Когда солнце почти скрылось за горизонтом, в красных лучах уходящего света они увидели широкую иссохшую долину. Сначала это были всего лишь смутные очертания, расплывающиеся на горизонте, но постепенно начали проявляться мелкие, а затем и крупные детали: десятки глинобитных домиков, окрашенных в охристые тона, чахлые поля кукурузы, несколько одиноких акаций, дававших скудную тень. Воздух был наполнен запахами дыма, специй и высушенной травы.
Уал-Уал оказался небольшой эфиопской деревней, затерянной на границе с Сомали. Когда караван вошёл в деревню, на улице появились местные жители — женщины в ярких платках, худощавые дети с любопытными глазами и назойливыми мухами на лицах, старики, не спешившие со своими делами. Да и дел-то у них особо уже не было. Они смотрели на пришельцев с тихим интересом, но без враждебности.
Особенно на фарфоровое, но помутневшее лицо Аяана.
— Слезайте, — сказал Абди, притормозив верблюда, и помогая детям спуститься вниз. — Здесь о вас позаботятся.
Оказавшись на земле, Аяан почувствовал, как почва уходит у него из-под ног; вот уже сутки они были в бегах, а этот странный переезд на спине животного оставили его тело совсем разбитым. Вместе с сестрой они стояли, покачиваясь, и смотрели на людей, выходивших из своих домов. Их лица были темными и морщинистыми, как высохшие фрукты, а глаза взирали на них с тихим любопытством.
Старый погонщик разговаривал с местным старейшиной. Разговор шел на языке, которого Аяан не понимал, но по жестам и выражениям лиц было ясно — Абди объяснял их ситуацию.
К ним подошла женщина в синем платке, закрывавшем почти все лицо, и протянула глиняный кувшин с водой. Он был такой холодный и приятный на ощупь, что, держа его в руках, мальчик наблюдал, как капли стекали по его стенкам, образуя сложные узоры.
— Пейте, — сказала она на ломаном сомалийском. — Маленькими глотками.
Аяан сначала отдал чашу Сахире, которая жадно прильнула к воде. Затем он попил и сам. Вода была прохладной и имела легкий землистый привкус, но и эта вода ему казалась волшебным нектаром. Когда долго не пьешь, любая вода будет казаться даром всевышнего.
Помимо кувшина с водой, женщина в синем платке принесла им две лепешки из теффа — местного зерна, из которого делали ынджеру. Лепешки были пресными и жесткими, но для голодных детей они стали настоящим пиром.
Другая местная жительница, перехватила взгляд Аяана, и похлопала по вышитой подстилке, приглашая их присесть у костра недалеко от глинобитной стены, где они продолжили медленно пережевывать пищу. Сахира уже заметно ожила; ее темные глаза с интересом изучали новое место. Она даже улыбнулась группе детей, которые стояли на почтительном расстоянии и с любопытством разглядывали незнакомцев, периодически щипая друг друга.
— Очень больно? — спросила Сахира обращая внимание на красные кисти и шею Аяана. Широкие поля панамы недостаточно надежно защитили его белёсую кожу от агрессивных солнечных лучей.
— Терпимо, — ответил ей брат. Он соврал — ему было очень больно.
— Здесь хорошо, — сказала она Аяану. — Может, мы можем остаться?
Аяан покачал головой, продолжая внимательно наблюдать за окружающими. Несмотря на оказанный прием, он чувствовал себя как на иголках. Каждый незнакомый звук, каждый проходящий мимо человек заставлял его внутренне сжиматься.
— Мы не можем оставаться здесь долго, — тихо ответил он. — Нас будут и дальше искать.
Сестра хотела ему что-то возразить, но увидела напряжение в его лице и промолчала. Она привыкла доверять брату; за все эти годы именно он был ее главным защитником в те редкие моменты, когда Кубуэт и мать были заняты.
Через некоторое время к ним подошел старейшина деревни — высокий худой мужчина с седой бородой, угольной кожей и пронзительными глазами. На нем была одета белая канзу, уже не новая, но чистая.
— Меня зовут Мохаммед, — сказал он на чистом сомалийском. — Абди рассказал мне вашу историю. Вы бежите от бандитов?
Аяан кивнул, не решаясь говорить о подробностях, хотя и сам не знал их в деталях. Он все еще не был уверен, можно ли доверять этим людям.
— Вам нужно идти дальше, — сказал старейшина, как будто читая его мысли. — Деревня Уал-Уал маленькая. Здесь нет ни полиции, ни солдат. Если за вами придут, мы не сможем защитить вас, и сами окажемся в опасности.
Он помолчал, изучая их изможденные лица.
— Я дам вам воды и еды на несколько дней. Если пойдете на запад, через пустыню Огаден, через пять-шесть дней дойдете до Джиджиги. Там организован лагерь беженцев от одной международной организации, там вам помогут.
Аяан почувствовал, как у него сжалось сердце, и похолодели конечности, хотя его кисти горели огнем. Еще одна пустыня, и ещё несколько дней страданий. Он посмотрел на Сахиру — хватит ли у нее сил?
— Есть ли другой путь? — спросил он. — Безопаснее?
Старейшина покачал головой.
— Там, где есть дорога, больше шансов, что вас найдут. Пустыня для вас — единственный шанс остаться незамеченными. Сейчас вы можете передохнуть здесь пару часов, подкрепиться, и ближе к рассвету выходите. Пока вы не дошли до пустыни, нечего шататься по этим местам, привлекая хищников.
Он дал им две тыквенные фляги, наполненные водой, и мешочек с лепешками из теффа и сушеным мясом.
— Дойдя до пустыни, идите только ночью. Днем прячьтесь. Ты сам видишь, что могут сделать с тобой прямые солнечные личи. В Огадене мало воды, но, если найдете сухое русло реки, копайте — иногда в глубине есть влага.
Аяан поблагодарил Мохаммеда, чувствуя странную смесь горького разочарования с легким привкусом надежды. Они получили помощь, но тут же их попросили удалиться. И теперь им предстоял новый долгий и опасный путь.
Для отдыха им отвели небольшую хижину на краю деревни; стены её были сделаны из глины, смешанной с соломой, которые слегка попахивали древесным дымом. Аяан лежал на циновке и слушал звуки деревни — лай собак, крики ослов, тихие голоса людей, говорящих на не знакомом ему языке. Люди всё никак не ложились спать, оберегая покой своих юных гостей. Их шептания и смех были как белый шум, от которого хотелось просто закрыть глаза и провалиться в сон, но Аяан всё никак не мог расслабиться. Каждый шорох заставлял его сердце биться чаще, а незнакомый голос вызывал дрожь в руках. Кожа на руках и шеи стягивалась от ожогов, и заметно припухла.
Спустя пару часов у него так и не получилось уснуть. Сахира всё это время играла с местными детьми.
Аяан вышел наружу. Луна была полной, яркой, и отбрасывала серебристый свет на маленькие унылые дома, превращая их в сказочные замки. На фоне синего неба и ярких звезд, к которым, казалось, можно прикоснуться рукой, далёкие черные холмы раскинулись гигантскими волнами. Воздух был прохладным и свежим.
Он думал о матери. Как она, и что чувствует сейчас, не имея представления о том, где находятся её дети? И увидится ли они когда-нибудь? А Кубуэт… Мысль о брате вызывала в нем странную смесь ненависти и тоски. Он помнил того мальчика, который играл с ним в прятки в Дар-эс-Саламе, который защищал его от других детей. И куда же, скажите на милость, делся тот самый мальчик? Что превратило его в человека, способного продать собственного брата?
Ещё через час старейшина снова пришел к ним. На этот раз с ним была женщина, которая принесла им свежие лепешки и чашку горячего чая с травами. Чай был горьким, но бодрящим, и Аяан чувствовал, как тепло разливается по его телу, согревая его конечности.
— Вам пора, — сказал им Мохаммед. — Я знаю, вы справитесь. Я в вас верю. Всевышний любит тебя, как и каждое свое творение, и он о тебе позаботится. А ты позаботься о сестре. На этом всё, теперь уходите.
Когда они покидали деревню, жители вышли попрощаться. Абди проводил их до крайних домов. «Идите с Богом», — сказал он им, не скрывая нотку грусти и сожаления. Мальчик-альбинос и маленькая девочка в пустыне — чрезмерное испытание для детей.
Аяан взял Сахиру за руку, и они пошли. С каждым шагом деревня отдалялась, превращаясь в маленькое пятно на горизонте, а затем исчезая совсем.
8. Убийцы
Отставив Кубуэта позади, Джабрииль и Юсуф ехали по ночной пустыне, останавливаясь каждые пять минут, чтобы отследить верным ли курсом они едут. Местами следы еле виднелись, но внимательно изучив каждый попавшийся им участок они вновь садились в свой пикап и ехали дальше. Продвигаясь неспеша, но уверено, как змея или гигантский варан, охотники преследовали свою добычу.
Пустыня Губан в предрассветные часы была одновременно прекрасна и безжалостна. И теперь братья стояли возле «Тойота Хайлюкс», курили какие-то вонючие сигареты, держа их одними губами, и молча смотрели на следы, уходящие на юг. Близнецы были похожи как две капли воды — высокие, жилистые, с лицами, на которых застыло выражение постоянной готовности к насилию. Встретить их сейчас никому бы не пожелал.
Джабрииль, родившийся раньше на семь минут, был молчаливым и расчетливым прагматиком. Его взгляд всегда был приземленным — он смотрел на вещи такими, какие они есть, без прикрас и преувеличения. Юсуф же был мечтателем, в его глазах постоянно мерцали искорки азарта. Особенно в моменты, когда охота становилась сложной, тогда он готов был ставить всё на кон и идти Ва-банк. Он был безумцем.
— Надо дальше на юг, — наконец произнес Джабрииль, раздавив окурок о камень. Его голос был низким и монотонным. — Судя по всему к границе.
Юсуф кивнул, выпуская дым через ноздри. — Угу. До сюда шли без остановок.
Они хорошо знали всё Сомали, и имели представление, как ориентироваться в пустыне. Каждый камень, каждый перекати-поле был для них страницей в книге, которую они никогда не читали, но знали из практики. Следы на песке рассказывали им целую историю — где беглецы останавливались передохнуть, где девочка споткнулась, где мальчик помог ей подняться. Как и то, что в пустыне проходят караваны верблюдов. Вот, собственно, и сейчас, следы детей пересеклись с «кораблями пустыни».
Осматривая новое место, Джабрииль долго стоял, изучая переплетение следов — маленькие следы детей и крупные отпечатки верблюжьих лап.
Чуть в стороне он заметил широкие прижатые следы на земле.
— Смотри. Сначала спрятались от каравана. А затем пошли вместе сними.
— Повезло им, — ответил брат. — Караванщики пожалели мелюзгу.
Это существенно меняло расчеты. Теперь у беглецов было больше шансов дойти до Эфиопии. Но дальше был Огаден, суровая и безжалостная земля, где шансы погибнуть составляли пять к одному. И хотя мальчишка нужен был живым или мертвым, заполучить его живым было предпочтительнее.
Близнецы вернулись к машине. Из бардачка Джабрииль достал старую карту, измятую и потрепанную, испещренную пометками и заклеенную прозрачным скотчем в надорванных местах. Его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, уверенно легли на линию, обозначающую границу.
— Звони ему, — сухо сказал он брату.
Достав телефон из широкого кармана длинных шорт, Юсуф посмотрел на сети мобильного. Связи не было, ни одного деления.
— Нет сети, — ответил Юсуф.
Подойдя к машине, он достал с заднего ряда сидений большую телефонную трубу с толстой сложенной антенной. Выпрямив её, он набрал Бабакара по спутниковой связи:
— Мы идем по следу. Да. Да. К Эфиопии. Понял.
Он выключил телефон, сложил антенну, и посмотрев на брата, утверждающе ему кивнул. Оба пирата вновь сели в машину, чтобы продолжить поиски.
Юсуф запустил двигатель. Звук мотора нарушил утреннюю тишину пустыни, разогнав стайку пустынных жаворонков.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.