электронная
200
печатная A5
437
аудиокнига
200
18+
Контрасты

Бесплатный фрагмент - Контрасты

Объем:
88 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0053-8603-8
электронная
от 200
печатная A5
от 437
аудиокнига
от 200

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Контрасты

Широкая оживленная площадь в центральном районе курортного города заставлена столиками под разноцветными тентами. Прекрасная летняя погода. Много веселых отдыхающих. Через площадь проезжают машины для въезда в гараж жилого дома. Проезд длинный и через каждый метр огорожен маленькими предохранительными столбиками. Впрочем, предохраняют они больше машины, нежели снующих туда-сюда людей, которые иногда спотыкаются о них и ругаются почем зря.

В полдень на этой площади появился человек в электрической инвалидной коляске. Он явно торопился куда-то, потому что ехал довольно быстро. Мужчина внимательно смотрел по сторонам, стараясь нечаянно не задеть людей. Вдруг остановился. Ему загородила дорогу крупная женщина с весьма массивным задом, она ругалась с кем-то по телефону и не обращала на бедолагу никакого внимания. Просто не замечала его. Наконец повернула голову, увидела его и лишь немного отодвинулась в сторону, не отрываясь от трепотни по мобильнику. Мужчина ринулся вперед и врезался в один из оградительных столбиков: освобожденный женщиной клочок дороги был слишком мал для проезда коляски. Раздался громкий треск, одна из подножек скривилась и грохнулась вниз. Виновница аварии обернулась, окинула взглядом место «дорожно-транспортного происшествия» и, не отрываясь от телефона, равнодушно удалилась по своим делам. Коляска не заводилась, мужчина растерялся, посмотрел по сторонам, не решаясь кого-либо позвать на помощь. Просидел он так минут пять, потом потянулся за своим телефоном, но не нашел. Осмотрелся и увидел его на асфальте — от удара тот выпал из кармана. Из-за столика поднялась девушка лет тридцати, видевшая все произошедшее. Она приблизилась, подняла телефон и вручила его калеке.

— Давайте я вам помогу, — сказала она.

— Спасибо, конечно, только у вас вряд ли что получится, — улыбнулся мужчина.

— Ну почему? Я вас сейчас подвезу к своему столику, вы позвоните в мастерскую, а пока техник будет добираться, мы попьем холодного пива, жара-то невыносимая. Я же видела, как эта идиотка буквально заставила вас врезаться в столб, а сама отвернулась и смылась.

— Самому надо осторожнее быть. Мне действительно было бы очень приятно посидеть с вами за кружкой пива, но вы не сможете и на сантиметр меня сдвинуть с этого места.

— Я не смогу? А ну-ка!

Девушка встала позади коляски, ухватилась за поручни и попыталась толкнуть вперед, затем потянула назад. Ничего не вышло, у нее даже пот на лбу выступил.

— Не могу. Вы, наверное, тормоза поставили.

— Нет здесь никаких тормозов. Знаете, сколько весит эта коляска?

— Сколько?

— Семьдесят килограммов.

— Это не так уж и много.

— Плюс мои сто с лишним.

— А, ну да… Тогда я сейчас помощи у мужчин попрошу!

— Попробуйте.

Длинноногая брюнетка подбежала к группе молодых людей, стоявших неподалеку, и они все вместе вскоре приблизились.

— Так, что тут с вами случилось? — пробасил один из парней, по виду самый старший.

— Да напоролся вот на столбик в толпе. Не заметил в спешке.

— Вы не первый, давно уже переделывать здесь все надо. Давайте мы вас перенесем к столику.

— Ну, ребята, с меня по кружке пива каждому.

— Нет, спасибо, мы и так уже опаздываем, а вот жену угостите обязательно, — попрощались ребята.

— С удовольствием приглашу… вас, — обратился мужчина к девушке.

— Не откажусь. Про жену я специально наврала, чтобы согласились побыстрее, — ответила она и звонко засмеялась. — Я так вспотела, как будто танк толкала.

— Это и есть танк, а я танкист, значит.

— Ага, раненый. А я вас спасла. Сейчас лечить буду.

— Болезнь моя неизлечима, но вы попробуйте, у вас, может, и получится.

— Флиртуете?

— Ну что вы, как можно?!

— А я да.

С тех пор они стали встречаться. Женщина с телефоном никогда не узнает, насколько ей тогда остался благодарен тот инвалид в коляске, которого она мельком видела на площади.

Когда любовь, симпатия или притяжение лишь зарождаются в нас, мы все испытываем чувство, родственное восторгу либо трепетному ожиданию неистового счастья.

Вера, а именно так звали девушку, бросившуюся на помощь Александру, возможно, и испытывала нечто подобное в момент порыва и первого разговора с довольно привлекательным и не лишенным чувства юмора мужчиной. Но вот он воспринял произошедшее по-другому. С опаской. Были у него на то свои причины. Вера же, казалось, вся сгорала от нетерпения. Она сама предложила Саше съехаться и жить вместе. Тот напрягся.

— И как ты себе это представляешь, дорогая моя? — спросил он. В голосе звучало подозрение.

— Нормально, как все, — ответила Вера, — мы ведь не юнцы-птенцы неоперившиеся.

— Вот именно. А ты вообще себе представляешь будни инвалида? Ты знаешь, как мы живем… в бытовом смысле слова?

— Я, конечно, деталей не знаю, но думаю, что при наличии взаимного влечения… а ведь оно у нас есть, правда?

— Допустим.

— Ну так вот, если да, то ко всему можно приспособиться. Я буду во всем помогать тебе, мне не трудно, потому что ты мне очень нравишься. Я тебя почти люблю.

— Так, во-первых, Вера, я думаю, что ты и толики не знаешь из того, с чем тебе придется столкнуться. А почему ты сказала «почти»?

— Ну не притворяйся ты уж настолько! Вот смотри, мы видимся почти каждый день, и длится это уже который месяц. Ты сам захотел меня поцеловать, я не отказалась. Ведь здорово же было, да?

— Да.

— И я хочу большего.

— Секса?

— Фу-у-у. Мог бы как-нибудь и по-другому выразиться. А впрочем, какая разница? Да, я хочу побыть с тобой в постели. Ты нет?

— Хотеть и мочь — далеко не одно и то же.

Вера оторопела, ее большие карие глаза почернели.

— Ты что, импотент?

Тут уж не выдержал и фыркнул Саша. Но не зло, а иронично, что ли.

— Нет, Вера, не полностью. Но, как и у всех людей с травмой спинного мозга, определенные дисфункции с эрекцией у меня наблюдаются.

— Ты говоришь как врач на приеме.

— Стыдно просто.

— Так давай попробуем, и все. Что мы теряем?

«Ты, наверное, ничего. А вот я…» — подумал Александр, потом мотнул головой, отмахиваясь от дурных мыслей, и согласился. Они начали жить вместе.

Поначалу им обоим было очень неловко, но приятно. Вера боялась навредить любимому чисто физически, опасалась причинить ему боль при перемещении из коляски на кровать и обратно, моя его в душе, одевая. Саша лишь посмеивался над всеми ее опасениями и ласково объяснял, что она зря волнуется, ведь чувствительность у него ниже груди отсутствует полностью, так что боли он и не почувствует. Постепенно они «притерлись» к этим неудобствам, и проблем поубавилось. Девушка была права, при обоюдной заботе друг о друге трудности сглаживаются. В том числе и в сексе.

Труднее стало по прошествии определенного времени. Вера четко осознала слова Саши о ее незнании деталей существования людей с ограниченными физическими возможностями. Ведь даже в простых потребностях они нуждаются в посторонней помощи. Сходить в туалет для них — это не облегчение, а своего рода пытка, наказание. Раньше она думала, ну там утку подложить, да и все, ничего страшного. В действительности все оказалось гораздо сложнее: слабительные, специальные аппараты для устранения запоров и прочее. Но и не это стало отдалять их друг от друга.

— Любимый, а почему ты не кончаешь в меня? Ты так предохраняешься, боишься, что я забеременею от тебя? Ты не хочешь ребенка? — спросила она как-то у Саши.

— Я бы с радостью, да только… — ответил тот и нахмурился.

— Что?

— Разве ты не понимаешь, что у меня нет семяизвержения, Вера? При моей травме оно невозможно в принципе. Разве что искусственно спровоцировать либо извлечь.

— Как это? — недоуменно округлила глаза Вера.

— Хирургически.

— Н-да… — только и нашла, что ответить она.


Дальше — хуже.


— Дорогой, мы живем вместе уже несколько месяцев, но о твоем прошлом, кроме аварии, я ничегошеньки не знаю, — сказала она однажды Саше.

— Расскажу как-нибудь… — ответил тот и нахмурился.

— А почему не сейчас?

— Мне хотелось бы, чтобы сначала ты мне открылась, а не исчезала тайком неизвестно куда. Я инвалид, но не дурак все-таки.

— Да, ты прав, нам пора поговорить и об этом. Видишь ли, у меня есть маленькая дочь, сейчас она у бабушки, но ведь это не может продолжаться всегда.

— Нет, конечно.

— Так ты не против? — встрепенулась Вера.

— Не против чего?

— Чтобы она жила с нами?

— Против.

— Почему? — недоуменно округлила глаза молодая женщина.

— А что с ее родным отцом? — спросил Александр.

— Мы с ним развелись пару лет назад, и он уехал в другой город.

— А девочка видится с отцом? Какие у них отношения?

— Да, летом она уезжает погостить к нему. Они любят друг друга.

— Ну вот видишь! А тут она должна будет жить с незнакомым мужиком-калекой, видеть всю эту срамоту, которая меня окружает, — Александр указал пальцем на туалет и махнул рукой на лежащие на кровати гигиенические пеленки.

— Наверное, ты прав, — неуверенно ответила Вера, — она еще очень маленькая…

— Как ее зовут, кстати?

— Тамара.

— Вот те раз, как мою бывшую жену. Бывает же такое!

— Твою бывшую? Может, и у тебя дети есть?

— Нет, не успели мы. Как раз авария, а потом развод.

— Ух ты черт… — неприятно вдруг скривилась в шепоте Вера, — наследничков, значит, не наблюдается.

Она вернулась к маме, где жила раньше с дочкой. Александр вновь нанял сиделку, но уже не на весь день, как прежде, а на некоторые часы, когда в доме не было Веры, ведь молодая женщина приходила почти каждый день и иногда оставалась на ночь. Так прошло года четыре или пять. Потом она окончательно переселилась к любовнику вместе с дочкой.


Пролетел еще один год.


Двухкомнатная квартира с видом на ту пресловутую площадь, где они когда-то встретились. Саша живет здесь, и спешил он тогда именно домой. Сейчас около одиннадцати часов утра. В комнате в коляске сидит Александр. В руках у него паяльник. На столе громоздится полуразобранный телевизор, рядом аккуратно разложены его электронные внутренности. Из соседней комнаты раздаются крики зашедшейся в сексуальной страсти женщины. Потом все стихает, дверь распахивается. В проеме стоит пьяная полуобнаженная Вера.

— Слушай, Санек — неудавшийся муженек! А ты не хочешь к нам присоединиться? Славик не против. Может, у тебя вот так да и получится, без хирургии, а?

— Вера, прекрати, пожалуйста.

— А я давно с тобой все прекратила. Ты не заметил? А… забыла, у тебя же чувствительности нет ниже груди.

— Послушай, чего ты добиваешься?

— Простой вещи: хочу, чтобы ты собрал все свои манатки вместе с гребаной электроникой, которую чинишь на дому, и убрался отсюда навсегда, завонял тут все да задымил. А нам с Томочкой… Ой, а где она?

— В школу ушла, как и положено ребенку ее возраста.

— А… ну да. Так вот нам с ней надо, чтобы ты убрался из этой комнаты и оставил нам квартиру для полноценной, а не сраной инвалидной жизни. А не захочешь добровольно, так я у тебя ее все равно отсужу. В браке мы уже давно, и у меня ребенок, вот.

— Вообще-то, он все больше у меня, — ответил Саша, указывая на небольшую детскую кровать в углу.

— Но это моя дочь!

— Ну да. Тут уж не поспоришь…

Лурдитас

«Каждый человек является частью того, с чем он повстречался на своем пути. Моему очень особенному другу. Я никогда напрямую не поблагодарила тебя за то, что ты позволил мне узнать в жизни.

С искренней нежностью,

твоя чудесная (ха-ха!) подруга Лурдес».

***

В дверях стояла, переминаясь с ноги на ногу, худющая как щепка девушка в роговых очках с толстыми линзами и вопросительно на меня взирала аляповато накрашенными глазищами.

— Можно?

— Можно что, сеньорита?

— Обратиться к вам…

— Говорите, пожалуйста.

Дальше я услышал пулеметную, скомканную в придыханиях и нафаршированную нечеткой артикуляцией речь на испанском языке, из которой с трудом понял, нет… скорее вычислил, что она всю жизнь мечтала выучить русский язык, «так мечтала, так мечтала, но записаться, то есть подать документы, вовремя не успела, потому что как раз позвонили из сообщества соседей, ну в смысле жильцов дома, это такая ассоциация по помощи эмигрантам, в общем, это добровольная организация, где люди сами помогают иностранцам устроиться на первых порах в Сарагосе или в какой-нибудь арагонской деревне; каждый помогает чем может, деньгами или связями, даже одежду собираем, хорошую, кстати, одежду, почти новую… вот».

— А еще у нас…

— Про «еще» пока не надо, — мягко перебил я наступательный порыв этого соломенного создания, говорившего красивым женским голосом.

— Но вы понимаете… там не только сильные мужчины, там женщины и маленькие дети.

— Понимаю. Вас как зовут, кстати?

— Лурдес.

— Так что вы хотели, Лурдес?

— Я хотела, то есть мечтала, то есть хочу изучать русский язык, потому что я учусь на историческом факультете и меня просто захватывает, очаровывает история России. А какие писатели у вас! Несравненные, вот.

— Лурдес, мне очень нравится ваше желание прочитать историю моей родины на русском языке, но вы опоздали в этом году: прием уже закончился, мне искренне жаль.

Она стала меняться, стремительно, молниеносно, как в мультфильме. Через полминуты передо мной стояла уже не взрослая девушка, а обиженная маленькая девочка с закушенной нижней губой и глазами, из которых вот-вот ручьями брызнут слезы.

— И что же мне делать… теперь?

Я чуть не рассмеялся, честное слово! Выражение ее лица отражало вселенское горе, невосполнимую утрату, обиду на несправедливый и жестокий мир… «Кино и немцы», короче. Решение пришло в голову мгновенно.

— Послушайте, Лурдес, давайте поступим следующим образом: я возьму вас на первый курс без документов вольным слушателем, а на следующий год вы оформите заявку о приеме уже на второй курс, и если сдадите вступительный экзамен, то будете зачислены официально.

— А так можно?

— Нет, но я готов сделать исключение… ради истории России.

— Я сдам!

— Не зарекайтесь, милая.

— «Не отрекаются любя», — вдруг ошарашила меня девушка-спаржа знаменитой фразой из стихотворения Вероники Тушновой в испанском переводе.

— Надо же! — только и смог выдавить я из себя, когда, попрощавшись, она скользнула за дверь.


Студенткой она оказалась более чем своеобразной, парадоксальной, я бы сказал. Есть люди, в которых способность к иностранным языкам отсутствует напрочь, несмотря на отличный музыкальный слух, прекрасную память и трудоспособность. Лурдес была выдающимся представителем этого человеческого вида, эмблемой даже. Такие люди совсем не глупы, наоборот, им просто не дано искусство звуковой имитации непривычных, странных слов и словосочетаний. У них отсутствует моторика воспроизведения иностранных вокабул, выражаясь филологической терминологией. При всем старании и усердии им не дано разговаривать на чужих языках. Лурдес делала все домашние задания, выписывала в отдельную тетрадку новые слова, просиживала дни и ночи, делая переводы текстовых фрагментов из книг русских писателей, учила на память слова народных и эстрадных песен, которые я ставил группе для прослушивания и идентификации наиболее популярных фраз. Она была незаменимой при написании сочинений на самые различные темы из повседневной жизни либо письменной оценки происходящих событий в мире. Ее учебник был испещрен карандашными пометками. Это была самая прилежная студентка на своем курсе, на факультете русского языка, в Сарагосе, в Испании, на планете Земля — я уверен. Но произнести хотя бы одно членораздельное предложение по-русски не могла, хоть убей. Писала, при этом довольно хорошо и правильно, особенно всякую любовную дребедень, адресованную не кому-то конкретно, а вообще миру, Вселенной, Космосу. Почему именно на русском языке — история умалчивает. Я предполагаю, что таким образом ее откровения представлялись ей самой более глубокими, проникновенными и загадочными, что ли. Они словно обволакивались аурой таинственности. А уж тайн у этой девушки хватало.

Думаю, что у нее никогда не было серьезных отношений с противоположным полом. Постельных, я имею в виду. Хотя влюблялась она постоянно, пылко и тайно. Во всех мужчин, которые оказывались с ней рядом. И в меня, скорее всего, тоже. Но я был женат, а это — ни в коем случае, запретная зона, табу для высоконравственной девушки. Мне она всегда представлялась чудаковатой, симпатичной и смешной. Я любил подшучивать над ней. Вот, к примеру, случайно встретившись на улице и обменявшись дружескими прикосновениями щек, я ей объявляю:

— Лурдес, по-моему, ты поправилась.

— Да нет, вряд ли. Уже лет пятнадцать один и тот же тоннаж держится. Как ни старайся, ничего не получается. Ем за троих, а вес не прибавляется.

— А я думаю, что за последнюю неделю ты набрала пару-тройку килограммов.

— Откуда у тебя такое мнение?

— Я по формам сужу. Округлым. Мне кажется, у тебя значительно выросли сиськи.

Щеки Лурдес в секунду покрываются розовым пламенем, глаза смущенно поблескивают, губы в подозрительной улыбке обнажают чистые белые зубы. Она по-детски заливается хохотом и выдает по-русски, сбиваясь и с трехэтажным акцентом:

— Если бы да кабы, да во рту росли грибы…

— Был бы не рот, а целый огород! — вторю я ей и покатываюсь со смеху.

И вдруг:

— Что, серьезно? — она прикасается ладонями к едва заметным выпуклостям.

— Да, это уже не прыщи, а холмики, я бы сказал.

— Да ну тебя! — беззлобно фыркает Лурдитас в ответ.

Называть ее Лурдитас я стал недавно, когда по прошествии многих лет и событий мы по-настоящему сдружились. Это уменьшительно-ласкательное имя, то есть признак особого, доверительного отношения к другому человеку. Я редко пользуюсь такими именами, только когда действительно хочу обласкать да понежить кого-то. Например, ребенка.

Лурдитас и впрямь дитя малое. Когда мы колесили по Беларуси, России и Украине в групповых поездках, организованных мной для студентов факультета русского языка, она реагировала на все увиденное и услышанное как едва оперившийся цыпленок. Вскидывала недоуменный растерянный взгляд, если у нее что-либо спрашивали на улице, улыбалась и пыталась лепетать что-нибудь в ответ, насупливалась и плакала от грубости прохожих, жаловалась мне на свою недалекость и глупость. Она никогда никого не винила и не осуждала, просто обижалась, но буквально через мгновение оживала и вновь улыбалась всем жителям планеты.

Поехали мы как-то в Севастополь из Алушты. Я купил билеты на маршрутный автобус заранее, но ошибся, балда. Одного билета не хватало. Контролерша оказалась человеком строгим и неприступным. Тогда после многократных попыток уговорить ее и даже подкупить я изобразил на лице милейшую из своих улыбок и подобострастно, слезливым голосом выдал:

— Женщина, дорогая, посмотрите вы на это создание, это же ребенок. Во, глядите, щас реветь начнет! Да я ее на колени себе посажу, и все дела…

Автостраж покосилась на Лурдес, смерила взглядом ее габариты, махнула с усмешкой рукой и пропустила в автобус.

В Севастополе мы пробыли целый день. Лурдес лучше меня знала, какую роль сыграл этот город в судьбе моей страны, его историю, и увлеченно рассказывала об этом всем остальным студентам. О набережной, например, которую видела первый раз в жизни, но знала о ней все получше любого экскурсовода. Потом мы пошлялись по городу, сходили посмотреть на корабли Черноморского флота, пообедали и стали собираться назад. Лурдес наотрез отказалась возвращаться так рано. Она, видите ли, никогда себе не простит, если не увидит закат на побережье Чёрного моря и не налюбуется на вечернее освещение города, о котором так много читала, так много слышала, и ни за что не уедет прямо сейчас — и все! Мне и еще двум ее подругам пришлось остаться. «Иначе сбежит!» — шепнула одна из них. Вся остальная группа отправилась в Алушту на уже знакомом автобусе с контролером-жандармом. Мы же забрели в какое-то кафе и наткнулись там на выставку — дегустацию крымских вин. К нашему столику приблизился мужчина-лектор и предложил пригубить несколько разных сортов этих замечательных терпких вин, что мы с готовностью исполнили. А он с увлечением в течение часа, а то и больше рассказывал нам о технологии выращивания винограда для изготовления оных. Уж не знаю, что там на Лурдес подействовало — музыка, почти таинственный полумрак или мелодичный мужской голос, — но наклюкалась она вдрызг и напрочь забыла о закате, вечернем освещении, истории и даже географии. Обе ее подруги тоже проявили себя активно в экскурсе по виноградарству Крыма. Начали даже петь по-русски при выходе из кафе. Надо было везти эту «контору» домой и укладывать спать. Я остановил частное такси. Шофер отказывался брать четырех пассажиров, ссылаясь на ДПС у въезда в город и неизбежный штраф, а то и похуже. Пришлось применить «новую экономическую политику» в виде двойного тарифа и уложить Лурдес плашмя на колени подруг для сокрытия факта нарушения. Так и доехали. Лурдес всю дорогу проспала, безмятежно улыбаясь во сне.

Выпускной экзамен я у нее принял, что называется, по блату. Там и тройку ставить нельзя было, только кол, большущий такой, жирный. Я поставил отлично и честно расписался в официальном документе, подтверждающем получение диплома. Лурдес притащила бутылку красного сухого вина и пару килограммов каких-то там знаменитых арагонских пирожных. Погудели на славу прямо у меня в кабинете, и она, вся разморенная от счастья, полетела домой рассказывать маме и папе о своей победе над великим и могучим.

Из университета меня уволили. Не за это, за другое. У меня не было испанского гражданства, а должность государственная, официальная. Извините-подвиньтесь, в общем. Не суть. Я помаялся пару месяцев, потом открыл переводческую фирму и взял себе в секретарши Лурдес. Обучил пользованию компьютером и свалил на нее всю бухгалтерскую работу.

Однажды ко мне в гости приехал Пит. Вообще-то, зовут его Петя. Это мой закадычный приятель. Пит — потому что буквально сыплет английскими словами и выражениями, общаясь на любом из пяти известных ему языков. И сейчас он не на испанском разговаривал, а изъяснялся на спанинглише — смеси английского и испанского. Такой вот персонаж. Его любимые книги — «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». Знали мы друг друга еще со студенческих времен и в Сарагосу сорвались почти вместе — он чуть позже приехал. Прирожденный коммерсант, Петя быстро развернулся на просторах прибрежной Испании и крутил в Марбелье то ли игровой бизнес, то ли какой-то другой, связанный с недвижимостью или инвестициями, я точно не помню. Что я точно знаю, так это то, что жить без женщин он не мог. Бывают такие мужчины, которым крайне необходимы спутницы ежеминутно и повсеместно. Иначе они существовать не способны, им воздуха не хватает, они чахнут и увядают, если рядом нет фемины. Пит был ярким представителем данной мужской породы. Именно так он и представлялся дамам. Приехал на сутки всего лишь. Днем занимался своими делами, махинациями, короче. Ну а вечерком пожаловал ко мне в офис. Высокий, стройный, в длинном кожаном пальто, с красным шарфом на шее, благоухающий дорогим французским парфюмом, он стоял в дверном проеме и лыбился во всю свою красивую харю, поглядывая на Лурдес.

— Гуд морнинг, бонжур и здрасьте, очаровательная мадмуазель!

— Привет, — промямлила растерявшаяся девушка.

— Не робейте, богиня, я не страшный. Я любвеобильный. Разрешите представиться: Пит, ваш покорный слуга.

— Лу-урдес, — робко протянула она.

— Очень приятно, Лурдес. Сражен вашей красотой. Весьма, весьма! А не отужинать ли нам вместе сегодня? По случаю, так сказать, прекрасного митинга, в смысле знакомства, я хотел сказать, а?

— Только если Влади…

— Кто такой Влади, зачем Влади? Я не хочу знать никакого Влади! Мне вас достаточно более чем…

— Да хватит уже девушек пугать! — вступился я, выходя ему навстречу.

— Кто таков? Соперник? — не унимался обалдуй, скроив на физиономии притворно-угрожающую мину.

Мы обнялись. Поговорили о том о сем, подхватили вконец одуревшую Лурдес и поехали в «Бостон» — самый дорогой отель в городе, где великий предприниматель изволил остановиться. Посидели-поболтали у него в номере и спустились в ресторан. Нас встретил метрдотель и обратился по форме:

— Чем могу быть полезен, господа?

— Нам бы столик для ужина на троих и самую обаятельную из ваших официанток, — последовал не менее церемонный ответ Пита.

— Конечно, пожалуйста, вот сюда. Прошу вас, сеньорита, — метрдотель галантным жестом пригласил Лурдес пройти первой.

Лурдитас вмиг преобразилась. Исчезла застенчивая замухрышка, обалдевшая от гусарского напора Пита, и на сцену явилась светская дама с изящной походкой, грациозными жестами, холодная и неприступная.

— Благодарю, вы очень любезны, — ответила она и проследовала к столику.

Вскоре подошла официантка, и концерт под руководством дирижера Пита продолжился. Сначала он долго выспрашивал у Лурдес о ее предпочтениях в области кулинарного искусства, вкусах и пожеланиях относительно вечернего приема пищи, интересовался, к каким винам она особенно благоволит, и так далее, и тому подобное. Закончилась вся эта канитель изможденным видом официантки, заказом котлет из оленьего мяса (настоятельная рекомендация Пита), красного вина Ribera del Duero, бельгийского шоколада Jeff de Bruges и французского шампанского Moёт&Cnandon.

После двухчасового ужина, назойливых комплиментов Пита и общего смеха от поведанных им же забавных историй из жизни он попросил сервировать десертный стол в номере.

Это было первое в жизни Пита фиаско на любовной арене. Лурдес просто аккуратненько так его отшила. Раз десять подряд. Я уже завалился спать, устав наблюдать за его попытками обольстить Лурдес. В сонном забытьи почувствовал нежное прикосновение женской руки к моим волосам и услышал стук впопыхах закрываемой двери.

С тех пор с Лурдес стали твориться чудеса. Во-первых, она сделала себе лазерную коррекцию близорукости и рассталась со страшенными очками в роговой оправе. На свет родилась девушка с огромными зеленовато-коричневыми глазами, которые она старательно училась подкрашивать. Правда, получалось у нее не очень. Я, как всегда, принялся было отпускать шуточки насчет шапито и клоунов и тут — впервые в истории наших дружеских, почти родственных отношений — наткнулся на горькую обиду. Она разозлилась на меня настолько, что выругалась матом. Для меня это крах. В ее глазах, хоть и неумело накрашенных. Я прикусил губу и попросил прощения за неуместную грубость. Не простила. Отдалилась как-то, забралась в свою улиточную ракушку и только иногда высовывалась оттуда, чтобы поговорить о делах в фирме или о политике. Это была одна из ее любимейших тем. Стопроцентная анархистка с уклоном влево, наивная и твердо убежденная в том, что в будущем общество должно отказаться от частной собственности в пользу экономики дарения и неиерархического общества, она часто просто бесила меня своими анархо-коммунистическими идеями. Во-вторых, у нее появился друг Пепе, которого я взял на работу в фирму. Звали его Хосе, а Пепе — это повсеместно популярное в Испании уменьшительно-ласкательное имя. Он тоже мой бывший ученик, но уроки русского языка я ему давал в частном порядке. Способный малый, прирожденный переводчик, владеющий к тому же еще и французским, итальянским и английским. Самородок, в общем. Вот с этим сокровищем Лурдес и спуталась. Не знаю, было ли между ними что-нибудь… интимное, но друзьями они стали закадычными. Лурдес смотрела на него как на олицетворение всех мужских достоинств, защищала от моих нападок и замечаний, следила за своевременностью выплаты жалования, покупала ему всяческие подарки, оберегала, холила и лелеяла, короче. Они много путешествовали вместе по Европе во время отпусков. Я, конечно же, начал ревновать. Не женщину, нет. Подругу, друга женского пола.

Когда со мной произошла беда, усадившая меня в инвалидную коляску, друг вернулся. Лурдес, моя бесценная подруга, часто навещала меня в разных клиниках и госпиталях. Приезжала в другие города и страны, по которым меня носило в поисках выздоровления. Уговорила вернуться в фирму и всячески помогала в работе либо просто была рядом.

Однажды она не вышла на работу, позвонила и сообщила, что ее отвезли на скорой помощи в больницу, потому что она не смогла встать с кровати. Диагноз: рак груди.


***

Моя милая Лурдес, тебя уже нет. Прошел почти год, остается месяц до годовщины твоей смерти. Я часто вижу тебя во сне, продолжаю учить русскому языку, и, ты знаешь, у тебя стало получаться, ты разговариваешь со мной, читаешь стихи Ахматовой, а я смеюсь…

Пели

Когда я был совсем маленьким, я совершил ужасный поступок — жестоко избил бездомного вшивого кота. Его окровавленная мордочка часто преследует меня во сне.

Как-то от нечего делать я слонялся по окрестностям своей деревни. Ко мне привязался этот оборванец, он противно мяукал, не замолкая ни на секунду. Не отставал никак, несмотря на мои окрики и взмахи руками. Есть просил, бедолага. А у меня не было ничего с собой, да и желания помогать всякой твари тоже не было. Дети — очень эгоистичные существа, в поиске развлечений или наслаждений могут быть жестокими и немилосердными. Таким был и я. Гаденыш уцепился за мою штанину, я попытался его стряхнуть — ни в какую! Тогда я схватил его за загривок и отшвырнул в сторону. Он вытаращился на меня заплесневелыми глазищами, ощерился, прыгнул и впился когтями в руку. Бил я его раза два-три головой о ствол рядом стоявшего дуба, пока заморыш, ревя в истерике, не удалился восвояси. С тех пор я у всех кошачьих до сих пор прошу прощения. Холю и лелею всех кошек и котов. Вроде бы прощают, благоволят и понимают. У многих моих знакомых есть коты. Эти гады меня любят, все без исключения признают, даже самые вредные и капризные. Видно, чувствуют, насколько честно я раскаиваюсь.

Я жил во Франции, и у моего врача, разработавшего уникальную технологию лечения травмы спинного мозга под названием лазерпунктура, был черный кот. Этот властелин признавал только одного человека и никого больше. Был красив, изящен и ухожен. Охочих обласкать да погладить «милую зверюшку» было много, но он никого к себе никогда не подпускал, шипел и фыркал. Ни от кого не принимал деликатесов, строго так маршировал по клинике до врачебного кабинета и взбирался на стол хозяина, напоминая тому таким образом, что пришло время обедать. Месье Бобот, так звали врача, тут же заканчивал прием больных и следовал за котом на другой прием — пищи. И так каждый день. Ноль внимания на всех остальных. Выбрался я как-то покурить во двор клиники. Напротив стоял средневековый замок в стиле рококо, оборудованный под современное жилье. Там и обитал Бобот. Смотрю, выходит из замка черная бестия и шествует в мою сторону. Подошел, уселся, уставился на меня изучающим взглядом. Я тоже сижу в своей инвалидной коляске, курю спокойно, молчу и на него смотрю. Гляделки эти длились минут двадцать точно. Кот встал, подошел и прыгнул ко мне на колени. Признал, сволочь. Бобот потом долго удивлялся, говорил, что это первый и единственный случай за всю его и кошачью жизнь.

Когда-то давно я подарил своей падчерице котенка. Маленькая девочка с черными косичками буквально помешалась на домашней живности и вздумала завести себе морских свинок. Маманя была в ужасе: в доме уже обитали черепашки, «а тут еще и свиньи какие-то вонючие», жаловалась она мне, чуть ли не плача. Кошку-детеныша я заприметил уже давно в придорожном магазине. Каждое утро по пути на работу специально останавливался возле витрины и подолгу на нее смотрел. Она отвечала жалобным мокрым взглядом, молящем о спасении и теплом уютном доме, обещала быть послушной, ласковой и чистоплотной. Заворожила меня, загипнотизировала своими зелеными очами, сверкавшими на бело-голубой мордахе. В общем, купил я маленькую зверюгу на свой страх и риск. Преподнес падчерице, та опешила и тут же напрочь забыла про свинок, собак, попугаев, черепах и каких-либо других домашних животных. Так Гоминола («леденец» в переводе с испанского) взобралась на царский трон в доме. Она стала править в буквальном смысле этого слова. Установила свой распорядок дня, согласно которому кто-то из обитателей ее жилища должен был встать в районе шести часов утра и подать ей на завтрак паштет, одобренный ее величеством после предварительных трехдневных дегустаций. Этот и только этот, никакой другой. Нет в магазине? Не мои проблемы, я не только вас, но и всех соседей на уши поставлю своим криком. Так что бегите и достаньте где угодно. А то вам удачи не видать. Я и кровати ваши могу обмочить, и песок по всему дому разбросать, и поцарапаю при удобном случае. На обед мне нужен только сухой корм. Его можно оставить в миске с утра. К трапезе я изволю приступать ровно в 15:00. Потом сиеста — послеобеденный сон. На ужин опять паштет и много воды. Вот так и никак иначе. С другой стороны, если эти неписаные правила соблюдались, это было чудо, а не кошка. Умная, она забиралась к девочке на плечо и терлась мордочкой о ее щеки. Слушалась во всем, была игруньей, но чистюлей и очень ласковой. В общем, честно выполняла данное мне в витрине магазина обещание. Меня год не было в ее поле зрения: болел. Вернулся неподвижный, в коляске. Она долго пялилась на диковинный агрегат, принюхивалась к моим ногам, шевелила усами. Еще раньше из всех мужчин она признавала только меня. Других терпеть не могла, даже двоюродного брата падчерицы. Я обзывал ее за это лесбиянкой. Так вот теперь дама встретилась с призраком из прошлого и обомлела. Спряталась опять за книжный шкаф и настороженно прислушивалась к моему голосу, поджав уши. В конце концов вспомнила: подкралась и прыгнула на грудь, прижалась и уткнулась своим носом в мой.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 437
аудиокнига
от 200