Бесплатный фрагмент - Конец времени

От автора

Когда-то «Конец Времени» был всего лишь идеей. Обрывком мысли, образом, который не давал покоя. Я не планировала дилогию, не раскладывала всё по полочкам — история рождалась прямо в процессе письма. Она менялась, упрямилась, иногда вела меня туда, куда я не собиралась идти. И, честно, именно в этом было самое большое удовольствие.

Этот мир вырос постепенно. Со своими законами, страхами, светом и тьмой. Он стал живым — иногда красивым, иногда жестоким, иногда странным, но всегда настоящим. Я хотела создать свой мир, не похожий на другие, и надеюсь, у меня это получилось.

Герои для меня были особенно важны. Мне не хотелось, чтобы они были идеальными или «удобными». Я старалась дать им характер, сомнения, слабости и мотивы. Чтобы они ошибались, злились, делали выбор, за который потом приходилось платить. Их отношения не всегда простые и не всегда правильные — как и в жизни. Но именно это делает их живыми.

Я много внимания уделяла пейзажам и локациям. Хотела, чтобы вы не просто читали, а видели, чувствовали, дышали этим миром: подземные реки, залы дворцов, выжженные земли, тихие моменты перед бурей.

В эту книгу я вложила фантазию, время и душу. И теперь, когда она вышла в свет, мне просто хочется верить, что «Конец Времени» понравится не только мне. Что вы найдёте в нём что-то своё — героя, сцену, чувство или мысль, которые останутся с вами чуть дольше последней страницы.

Приятного чтения!

Часть Первая. «Ожившая легенда»

Пролог

«Мир держится не на равновесии — а на тех, кто готов сражаться за него, когда равновесие рушится.» © Дорожкина Надежда

Давным-давно, на далёкой планете, где небо днём переливалось двумя солнцами и одной луной ночью, случилось нечто необъяснимое.

Земля содрогнулась, и из её недр хлынули реки серебряной воды — жидкого света, непохожего ни на что в этом мире. Там, где она пролилась, остались небольшие кратеры, превратившиеся в родники, озёра и колодцы. Эти водоёмы излучали мягкое сияние, реки потекли из них, водопады обрушились со скал и горных хребтов. Они излучали Силу, неведомую, непознанную.

Вскоре после этого на планету обрушился астероидный дождь. Но это были не просто камни — внутри них спали странные существа, словно созданные из самой ночи. Они вырвались на свободу и растворились в лесах, горах и цветущих полях. Эти звери и птицы были непохожи на обычных животных и в них таилась великая Сила.

А потом… из серебряных вод вышли они — Дети Света.

Они выходили поодиночке — обнажённые, озарённые внутренним сиянием, с каплями серебряной влаги, стекающими по коже. Вначале были лишь растерянность и тихий ужас перед незнакомым миром. Они не помнили, откуда пришли. Не знали, кто они. Но вскоре поняли, что в их жилах течёт не только кровь, но ещё и чистый свет.

Они не были одинаковы — каждый явился в уникальном облике, словно сама земля решила испытать все формы красоты.

Кожа их переливалась оттенками — от бледного, как лунный мрамор, до тёмного, как полированное эбеновое дерево, от золотистого, словно закат, до глубокого, как ночь перед рассветом.

Волосы струились, как реки: чёрные, как крыло ворона; серебряные, как звёздная пыль; огненно-рыжие, как расплавленный металл; белые, как первый иней. Некоторые носили их длинными, до колен, другие — короткими, вьющимися, словно языки пламени.

Фигуры их были стройны и совершенны — будто выточены из живого камня. Ни один не был тучен или неуклюж — они двигались с грацией ветра над водой.

Но была у них одна общая черта — глаза — тёмное золото. Не жёлтое, не яркое — глубокое, как древние монеты, затерянные в речном песке. В них мерцало знание, которого они сами ещё не понимали. Они чувствовали источники Силы, те самые из которых вышли в этот удивительный мир. Даже на расстоянии серебряная вода звала их, как зовёт мать.

Они поняли, как призывать Силу. И в такие моменты их тела преображались. Вены начинали светиться, проступая сквозь кожу, словно реки жидкого золота. По всему телу расходились тонкие узоры — изящные и замысловатые. Они вспыхивали на кончиках пальцев и расползались выше. Глаза, и без того тёмно-золотые, вспыхивали ярче.

Они быстро поняли, не все равны в этом даре природной Силы. Сильнейшие стали править. Выстроилась иерархия, основанная на Силе Света и первородной крови. Так появилась Великая Династия — единственные, кто мог править без страха быть свергнутыми, ибо они превосходили всех по мощи.

Они жили долго, но не бесконечно. Срок, отмеренный им, исчислялся веками. Они болели, хотя и редко. Раны заживали, но не мгновенно. Дети рождались — но с каждым веком всё реже.

Но самым страшным осознанием было то, что Священная вода не бесконечна. А их Сила завесила от священных вод. И каждый призыв Силы источал эти воды.

И тогда появился закон о Силе. Была запрещено тратить её на пустяки: мелкие нужды, не смертельные болезни и раны и многие другие вещи.

Те же, кто пробудился в тени астероидных кратеров были Детьми Ночи. Они были похожи на Детей света — такие же разные, совершенные, но с одной видимой разницей — глаза. У Детей Ночи они были иссиня-чёрные.

Их души оказались связаны со зверями и птицами, что уже обосновались в этом мире. Они могли перевоплощаться во что-то среднее между зверем и своим привычным образом: отращивать когти, крылья или чешую — но их Сила зависела от связи с этими существами.

Они быстро осознали свой дар. И потому каждый из них чтил дикую природу в её первозданном виде. Их мир был выстроен в гармонии со Священными существами, которые подпитывали их Силу. Подобно тому, как Детей Света питали источники. И их годы жизни тоже исчислялись столетиями.

Они построили города, организовали поселения, установили правила и законы. Тут тоже нашлось место иерархии, как и у их соседей.

Обе расы установили границы своих территорий. За долгие годы существования бок о бок были столкновения, были войны… были столетия мира. Были и другие, но их час прошёл и это другая история.

И вот в тот день, когда два солнца и луна сошлись в небе, выстроившись в огненную триаду, мир содрогнулся.

Далеко за пределами земель Детей Света и Ночи, там, куда не ступала ни нога, ни лапа, проснулся вулкан. Но это был не просто разлом в земле, извергающий лаву — это была рана в самой реальности.

Он изрыгал не пламя, а песок и пепел. Густые клубы чёрно-жёлтого дыма мерцали, как гниющее золото. Воздух вокруг наполнился пряным, почти сладковатым запахом, от которого кружилась голова, а на языке оставался привкус пепла и чего-то… древнего.

И тогда из жерла выползло Нечто.

Оно не было ни Дитём Света, ни Дитём Ночи. Оно не было даже существом в привычном смысле. Это была пустота, принявшая форму. Его тело, состояло из расплавленного времени, песка, пепла и мелких осколков стекла. Его глаза багрового цвета мерцали, как взрывающиеся звёзды, а каждый шаг оставлял после себя иссохшую землю, будто само время умирало вместе с жизнью. Нет, не просто умирало, оно стиралось из книги мироздания.

Родился Ворак-Тал «Пожиратель Времени». И пока Дети Света и Ночи спорили, соперничали, он впитывал Силу, наращивал могущество, чтобы обрушиться на мир, на жизнь, на само время… и поглотить его.

Когда Дети Света и Ночи узрели мощь противника, когда осознали, каким может быть финал, они отринули старые споры и объединились перед лицом врага. И когда последние отголоски битвы стихли, а небо очистилось от чёрно-жёлтого дыма, Дети Света и Ночи решили, что победили.

Они видели, как Пожиратель Времени был низвергнут, рассыпаясь пеплом и уносимый ветром. Его тело, развеялось, словно его и не существовало. Вулкан, из которого он явился, погас, его жерло затянулось каменной коркой, а земля вокруг покрылась мертвым пеплом.

Сила такого масштаба не могла просто исчезнуть. Но Дети Света и Ночи предпочли поверить в свою победу.

Шли годы. Столетия. Тысячелетия. Те, кто сражался с Пожирателем, один за другим уходили. История стала легендой. А потом и вовсе превратилась в сказку, которую рассказывали у огня.

Глава 1

Караван Детей Света двигался через каменистую долину. Торин шёл впереди, его пальцы нервно сжимались и разжимались. За спиной скрипели повозки с водой из Священного родника, а на горизонте уже темнело — второе солнце садилось, окрашивая небо в кроваво-красный. Странное предчувствие холодило душу главы каравана, но он не мог понять, что не его так настораживает.

Запах ударил первым — приторно-сладкий, как гниющий мёд.

Из трещин в камнях выползли твари. Их тела были слеплены из пепла и песка, полупрозрачные, будто сквозь них просвечивала вечная ночь. Кости выгибались под невозможными углами, словно время сломало их и собрало заново наугад. Лица — пустые маски с дырами вместо глаз, из которых лилось багровое свечение.

— Все в круг! — крикнул Торин, резко опуская руки вдоль тела. Пальцы слегка растопырились и, как будто потянулись к земле. Золотые узоры поползли от кончиков пальцев вверх, как змеи из света.

Он рванул руками вверх — плиты камня вырвались взмыли вверх и рухнули с дикой силой, раздавив двух тварей. Песок взвился вихрем, но чудища уже окружили караван. Они ринулись вперёд и двое, что стояли ближе всего, пали замертво, разорванные клыками и когтями неведомых существ.

— Лира! — крикнул Торин.

Хранитель впрыгнул в гущу боя. Его меч и кинжал сверкали, как крылья стрекозы.

Первый удар был стремительным и меч пронзил грудь твари, но та рассыпалась в песок, чтобы собраться за спиной Лиры. Он пригнулся, пропуская коготь над головой, и кинжалом разрезал чудовище пополам. Оно рассыпалось пеплом.

Второй прыжок и Лира перекатился под повозкой, вынырнув за спиной у другого чудища. Два удара — клинки пересеклись на шее твари, и голова скатилась, превратившись в пепел.

Когда трое чудовищ кинулись на него, Лира оттолкнулся от огромного валуна, сделав сальто над их головами. Меч вонзился в спину одного, кинжал — в глаз другого.

Пока клинки Лиры сверкали в гуще чудищ, Торин вытянул руки вперёд и перед ним появился невидимый барьер. Но пара чудищ успели прыгнуть и оказались за спинами, сбившихся в кучу Детей Света.

Одно из них вцепился в молодого парня, разрывая на куски. Никто из его сородичей не успел среагировать. А второе метнулось к двум девушкам, что жались друг к дружке. Торин махнул рукой в их сторону и сильный порыв ветра, разорвал чудищ на части. Но девушки уже были мертвы.

Торин повернулся и в тот же миг последняя уцелевшая тварь рванул к нему. Лира метнул свой кинжал. Тот впился в череп чудища, оно издало предсмертный вопль, а его кровь брызнула в лицо Торину, попав в левый глаз.

Боль прожгла сознание главы каравана. Реальность исчезала. Он увидел старинный вулкан. Он извергал песок и пепел. Казалось, что само время сломалось. Он почувствовал приторный аромат, дурманящий. Всё заволокло тьмой. И тут два багровых глаза вспыхнули в центре черноты.

Торин пришёл в себя, как будто резко вынырнул из воды. Лира стоял, опираясь на меч. Его одежда была изрезана, на щеке дымилась рана, наполненная пеплом.

— Четверо погибли, — сказал он, глядя на тела, покрытые чёрным песком.

Торин кивнул. Его левый глаз теперь был угольно-чёрным, словно зрачок поглотил всю тьму. Золотое сияние осталось лишь в левом. Мысли неслись, как ураган: «Вулкан, глаза…». Он помнил легенды, страшные сказки на ночь, но не мог осознать, что сейчас произошло. Голос в голове навязчиво твердил: «Опасность, гибель, боль…». Но всё было несвязно.

— Совет трёх. Нам нужно в город Света, — прошептал он наконец, с ужасом глядя на выживших, — Нам срочно нужно в столицу!

***

Город Света раскинулся в долине, окружённой кольцом сияющих гор. Его стены, сплетённые из светлого камня и золотистой древесины, казались продолжением природы. Крыши домов, покрытые глазурованной черепицей, переливались на солнце, как чешуя драконов, а воздух звенел от пения хрустальных колоколов, подвешенных к ветвям древних деревьев.

Каждая улица здесь была произведением искусства. Дороги вымощены плитами с вкраплениями кварца, мерцающего под ногами. Дома простых горожан — низкие, округлые, словно выращенные из земли. Стены покрыты резьбой в виде виноградных лоз, а окна украшены витражами, отбрасывающими радужные блики. На каждой крыше был цветущий сад: орхидеи, жасмин и серебристый плющ свешивались вниз, образуя живые водопады зелени.

Ручьи бежали вдоль улиц, их русла были выложены голубым мрамором. Через них переброшены ажурные мосты из белого камня, увитые лианами с синими цветами.

В сердце города на холме, возвышался дворец Света, к нему вели ступени из полированного янтаря. Стены были из белого мрамора с золотистыми прожилками, словно лучи солнца застыли в камне. Колонны дворца были увенчаны капителями в виде распустившихся лотосов. Между ними перекинуты гирлянды из живых цветов, источающих сладкий аромат. Высокие, арочные окна, казалось поглощали свет двух Солнц.

Его задний двор примыкал к Священному озеру.

Жизнь в столице Детей Света кипела. Рынки были переполнены. Здесь торговали едой, тканями, драгоценностями, специями, мехами, семенами вечных цветов, кристаллами, хранящими воспоминания и многим другим.

Рядом с рынком был район мастерских. Здесь шили одежду из тонкой ткани, будто сотканной из солнечных лучей. Ковали оружие из прочного металла. что сверкал при свете Луны. Создавали украшения из драгоценных камней и материалов.

Дети играли среди ручьёв, их смех разносился по улочкам, как звон колокольчиков.

Здесь царила гармония.

Торин и Лира шли по улице жилого квартала, их шаги были тяжёлые, будто каждый камень мостовой цеплялся за подошвы. Город Света цвёл вокруг, словно, не замечая их тревоги. Дети с смехом гнались за светлячками, чьи крылья мерцали, как звёздная пыль. Один мальчик остановился, увидев чёрный глаз Торина, и спрятался за мать.

Воздух здесь был другим — тёплым и сладким, без привкуса гнили. Но Торин чувствовал, как его чёрный глаз пульсирует, будто в такт далёкому вулканическому гулу.

Они поднялись по янтарным ступеням, каждая из которых светилась изнутри, как застывший мёд. Лира шёл чуть позади, пальцы сжимали рукояти клинков. Его рана на щеке пульсировала.

У ворот дворца их встретили стражи в золотых доспехах, но они не сияли в лучах солнц, а, казалось поглощали этот свет, становясь матовыми.

Глава каравана выпрямился и произнёс:

— Неведомые чудища атаковали мой караван. Мне нужно увидеть Правительницу Аврору, как можно скорее.

Стражи переглянулись. Без слов один из них исчез за воротами, его плащ мелькнул, как луч света. Всего пара мгновений и страж вернулся, но не один. Красивая стройная женщина в платье цвета рассвета жестом предложила им войти. И повела по коридорам дворца.

Тронный зал был воплощение власти Детей Света. Он дышал чистотой и безмолвной силой. Здесь не было позолоты или резных излишеств — только гармония линий и игра света.

Зал напоминал застывший луч солнца. Высокие потолки, уходящие ввысь стрельчатыми арками, сливались с гладкими стенами из матового перламутра, отражавшими свет мягким свечением.

От пола до потолка гигантские панели прозрачного хрусталя, не разделённые рамами. Через них лился свет, окрашивая зал в разные тона, в зависимости от времени и угла падения лучей.

Полированный белый кварц пола не отражал ни теней, ни силуэтов, мерцая матовым мягким светом.

В центре зала у стены, на низком подиуме, стоял хрустальный трон, вырезанным из единого кристалла. Его спинка плавно переходила в подлокотники, напоминая застывшую волну.

Аврора восседала на хрустальном троне, как ночь, укрощённая рассветом. Её кожа, чёрная и глубокая, будто поглощала свет. Золотые глаза горели холодным пламенем с лёгкой ноткой надменности. Пышные вьющиеся волосы, темнее беззвёздного неба, ниспадали волнами на плечи.

Белоснежное платье облегало стройный стан и оттеняло её кожу и волосы. Поверх — мантия алого шёлка, расшитая золотыми нитями по подолу. Капюшон был наброшен на голову, открывая лоб. Единственным украшением был тонкий браслет на её плече чуть выше локтя из золота.

Её спина была прямая, как копьё, а руки лежали на подлокотниках трона.

Торин вошёл в зал, его шаги гулко отдавались в хрустальной тишине. Лира замер у порога. Глава каравана опустился на колено, ладони прижал к холодному кварцевому полу, его Хранитель вторил его движениям.

Аврора сидела неподвижно. Её золотые глаза внимательно изучали каждую деталь.

— Встань, — её голос прозвучал, как удар хлыста.

Он поднялся, и их взгляды встретились. Чёрный глаз пульсировал, будто пытаясь вырваться из орбиты.

— На нас напали, — начал Торин. — Существа… из пепла и песка. Не Дети Ночи. Не звери. Нечто новое.

Аврора не моргнула. Лишь её пальцы сжали подлокотники трона.

— Кровь одной из этих тварей… попала в глаз, — Торин перевёл дух и продолжил, осторожно подбирая слова, — Мне было видение.

Аврора встала. Алая мантия взметнулась за ней. Торин снова опустился на колено и склонил голову, вперев взгляд в пол. В поле зрения мелькнул подол алой мантии — и тут же рядом возникли ещё два.

Справа — мантия цвета грозового неба с синевой. По низу плелись замысловатые узоры, вышитые серебряной нитью. А слева — мантия нежного песочного оттенка. Подол украшала вышивка, мерцающая, как звёздная пыль, отливая медью.

Две сёстры встали за третьей — Авророй, на пол шага за ней. Габриэлла — слева, Изабелла — справа. Три фигуры слились в живой треугольник власти.

Аврора положила ладони на голову Торина. Две сестры синхронно возложили свои руки на плечи третей: Габриэлла — на левое, Изабелла — на правое. И все трое опустили головы вниз. Узоры на их пальцах вспыхнули золотом. И в тот же миг они увидели всё своими глазами, а Торин будто снова был в каменной долине. Перед глазами проносились картины, чёткие, ужасающие: битва с чудищами, смерть Детей Света и видение… вулкан, глаза.

Сёстры резко и синхронно отдёрнули руки. И тут же три мантии взметнулись в изящном развороте и исчезли. Торин поднял глаза, но уже никого не было в тронном зале.

Небольшая комната, залитая светом, дышала тишиной вечности. Здесь не было тронов или символов власти — только пространство, где воздух казался сотканным из шёпота звёзд и дыхания ветра.

Окна, словно врата в бесконечность. От пола до потолка тянулись хрустальные панели, такие прозрачные, что граница между комнатой и внешним миром стиралась. За ними простиралась долина, утопавшая в сиянии двух солнц. Одно, золотое и тёплое, клонилось к закату. Другое, серебряное и холодное, висело над горами, окрашивая небо в яркие оттенки. Свет, проникая внутрь, дробился на тысячи бликов, танцующих по стенам, словно живые самоцветы, освящая трёх сестёр. Мантии исчезли, как ненужный аксессуар во время важного разговора.

Аврора стояла в центре комнаты, неподвижная и величавая, будто корни её ног врастали в самую сердцевину мира. Её лицо — совершенный овал, обрамлённый тенями ресниц, было сосредоточено. Золотые глаза горели холодным огнём, словно два солнца, заточенных в плоть. Руки были опущены вдоль тела, пальцы слегка сжаты. Казалось, она слушает тишину — ту, что громче любых слов. Свет падал на неё наискось, окутывая сиянием, словно нимбом древней богини.

У резной двери из чёрного дерева, будто вырезанной из самой полночи, стояла Изабелла — главный Советник. Её белоснежные волосы, с серебристым отливом, заплетённые в две тяжёлые косы и скреплённые бежевой лентой, ниспадали до колен, словно реки лунного света. Взгляд её был спокойный, как поверхность горного озера, но в глубине бились тайные течения. На ней было элегантное простое платье из тонкого шёлка нежного цвета спелой пшеницы. Узкий пояс из той же ткани и на тон темнее платья подчёркивал её тонкую талию. Свободная лёгкая, как ветер, юбка складками опускалась до самого пола. На её правой руке чуть выше локтя был тонкий браслет цвета белого перламутра. Бледная кожа подчёркивала ею утончённость и создавала хрупкий вид, таящий внутреннюю силу.

У окна, спиной к комнате, застыла Габриэлла — живое воплощение непокорности. Она опиралась вытянутой рукой в свод окна. Другая рука была упёрта в пояс. Мускулы под тонкой кожей играли, как тетивы натянутых луков. Её пепельно-русые волосы были заплетены в сложную косу с синей шёлковой лентой. Каждый виток был идеален, будто даже её причёска бросала вызов хаосу. Тёмно-синее платье облегало стройную сильную фигуру, свободная юбка тянулась до пола, широкий пояс на тон темнее платья, добавлял изящности её атлетической фигуре.

Солнечный свет, пронизывавший комнату, казалось, застыл в ожидании. Изабелла первой нарушила молчание. Её голос, мягкий, как шелест шёлка, прозвучал у резной двери, где золотые прожилки на чёрном дереве мерцали, будто звёзды в ночи:

— Чудища… Это что-то новое? — Она сделала паузу. — Но глаза… и вулкан. Не могу поверить, что это снова происходит.

Аврора, стоявшая в центре комнаты, будто статуя из чёрного обсидиана, медленно повернула голову. Её золотые глаза вспыхнули, как два факела в кромешной тьме:

— Мы ничего не знаем наверняка. Это лишь видение, вызванное непонятно чем. — Каждое слово падало, словно камень в бездонный колодец. — Не стоит делать поспешные выводы.

Изабелла не отрывала взгляд от сестры. Её глаза, тëплые и глубокие были наполнены тревогой:

— Нужно убедиться. Проверить, активен ли вулкан. Увидеть это своими глазами.

Белые косы дрогнули, когда она сделала шаг вперёд, словно сама земля подала голос через её уста.

Аврора резко подняла руку:

— Это старая легенда, которой пугают непослушных детей. Ты же не думаешь, что тот, кого победили в сказках, явился снова?

Изабелла не моргнула. Её голос оставался ровным, но в нём зазвучала сталь, закалённая веками:

— Все сказки когда-то были реальностью. Просто со временем мы забыли об этом и перестали в них верить.

Тишина сгустилась, как смола. Даже свет из окон будто замедлил свой бег, застыв на полпути.

Аврора внезапно выпрямилась, её тень, удлинившись, коснулась стены. Голос прогремел, заставив дрогнуть золотые прожилки на чёрной двери:

— Раз ты готова верить во всё, что могло привидеться или присниться, так и быть я помогу развеять твои тревоги. Но уверена, что мы просто потратим время впустую! — в её голосе слышалось неприкрытое недовольство, — Нужно отправиться к Детям Ночи. Лунная призма позволит увидеть правду. Кто-то должен поехать к Эльдриану.

Она сделала паузу, и в этой паузе зазвучали невысказанные обиды:

— И это точно буду не я. У нас с ним… — губы дрогнули, выдавая то, что скрывалось за маской власти, — Не лучшие отношения сейчас.

Габриэлла, до этого момента неподвижная, как изваяние у окна, медленно повернулась. Её коса с синей лентой колыхнулась, словно хвост хищницы. На губах играла улыбка, острая как лезвие:

— Может, не стоило пару столетий крутить с ним роман, а потом бросать без объяснений? — Она подмигнула Авроре, чьё лицо оставалось каменным. — Тогда и отношения были бы получше.

Аврора вскинула подбородок, и свет, упавший на неё, окрасился в багрянец, будто само солнце встало на её защиту. Сарказм сестры явно не пришёлся ей по вкусу:

— Ты отправишься к Детям Ночи. И возьмёшь с собой этого торговца.

Габриэлла склонила голову, притворно изображая усталость. Её пальцы постучали по своду окна, словно отбивая ритм давно забытой песни:

— Зачем мне этот балласт?

Но ответа не последовало. Аврора, развернувшись, прошла мимо Изабеллы к резной двери. Её алая мантия снова возникла, медленным переливом, словно кожа змеи. Она сначала покрыла её голову, а потом спустилась на плечи и далее сантиметр за сантиметром, пока не достигла пола. Вот мантия взметнулась, как крылья разъярённой птицы и дверь в тронный зал захлопнулась за ней, оставив в воздухе эхо последних слов и аромат гнева — терпкий, как дым от сожжённых свитков.

Изабелла вздохнула и с лёгкой укоризной покачала головой, глядя на сестру. Габриэлла же лишь усмехнулась:

— Ох уж эти семейные драмы…

***

Торин и Лира стояли у дверей тронного зала, будто два изваяния, забытые временем. Мраморные стены коридора дышали холодом, а свет, льющийся через высокие окна, рисовал на полу узоры-призраки — отблески былого величия. Тишина между ними была густой, как смола, прерываемая лишь эхом их собственных мыслей.

Внезапно двери вздрогнули, словно сам дворец содрогнулся от невысказанной тайны. В проёме возникла Аврора. Её фигура, залитая светом, казалась божественной — лишь алый шлейф мантии и золото глаз выдавали в ней живую.

— Вы отправитесь с Командующей Габриэллой к Детям Ночи, — голос её прозвучал, как удар меча о щит. — Она уже ждёт.

Рука Правительницы взметнулась в сторону выхода, и в этом жесте было столько окончательности, будто она перерезала незримую нить. Двери захлопнулись за ней, словно гигантские челюсти, поглотившие эхо её слов.

Торин и Лира переглянулись. Взгляд Хранителя, обычно твёрдый, как клинок, дрогнул — в нём мелькнула тень сомнения. Торин же, его чёрный глаз пульсирующий как тревожный маяк, лишь кивнул. Безмолвный диалог длился мгновение, но в нём уместились века привычки подчиняться.

Они развернулись, их тени поползли по мрамору, сплетаясь в причудливый танец поражения и долга. Ступени под ногами, полированные тысячами шагов, отражали небо — синее, безжалостное, как взгляд Авроры.

У выхода их встретил ветер — не тёплый, ласковый, каким он бывал здесь обычно, а колючий, словно наточенный на точиле тревоги. Лира провёл рукой по рукояти меча, будто проверяя, не растворился ли клинок в иллюзии. Торин же шёл, не оборачиваясь. Странные и противоречивые мысли заказывались в головы обоих, но никто не осмеливался их озвучить.

У подножия янтарных ступеней, где ветер играл с опавшими лепестками белоснежных цветов, Габриэлла стояла рядом с конём, чья шерсть переливалась синевой полночного неба. Иссиня-чёрный жеребец, словно выточенный из звёздной пыли, нетерпеливо бил копытом, а его грива, сплетённая в замысловатые косы, напоминала реки, застывшие во времени.

Рядом, опершись на круп коня цвета тёмного шоколада, стоял воин — воплощение опасной элегантности. Его кожаные доспехи, чёрные, как смола, отливали синевой при малейшем движении, а плащ с тёмно-серного, почти чёрного, цвет колыхался, словно живой дым. Тёмно-русые волосы, слегка растрёпанные, будто их только что ласкал штормовой ветер, обрамляли лицо с острыми скулами, словно высеченными из гранита. Обнажённые до плеч руки играли мускулами, когда он поглаживал гриву коня — медленно, почти нежно, как будто гладил лезвие меча перед боем.

Он держал за поводья ещё одного бурого коня с заплетённой гривой чёрными лентами.

Торин и Лира приблизились, их шаги потонули в шёпоте листвы. Габриэлла стояла спиной, её силуэт сливался с горизонтом, где небо встречалось с горами. Но прежде чем Торин успел раскрыть рот для приветствия, она резко повернулась. Плащ цвета грозового неба с синевой взметнулся, как крылья ястреба, и воздух вокруг застыл, словно время замедлило бег.

Перед ними предстало живое олицетворение мощи и грации. Среднего роста, но словно выкованная из самой сути войны, Габриэлла казалась выше любого исполина. Её стройная фигура, обтянутая кожаными доспехами тёмно-синего цвета, дышала силой — каждый мускул, каждая линия тела говорили о физической силе тела, но при этом сохраняли изящество пантеры, готовой к прыжку. Длинная коса, перехваченная синей лентой цвета морской бездны, упала на плечо, будто змея, уснувшая после охоты. Лицо — совершенный овал с острыми скулами, будто вырезанными ветром пустыни, — освещалось насмешливой ухмылкой. Губы, чуть приподнятые в уголках, хранили тайну тысячи побед и поражений. Загорелая кожа мерцала под солнцем, как полированная бронза, а глаза, обрамлённых густыми ресницами — сверкали холодным огнём императрицы, знающей себе цену.

На ней не было тяжёлых лат — лишь лёгкий кожаный жилет, подчёркивающий узкую талию, и штаны из мягкой кожи, не стесняющие движений. Обнажённые руки, сильные и изящные, украшал серебряный обруч выше локтя — простой, без узоров, но от этого лишь величавее, как кольцо на лапе орла. Даже её дыхание казалось частью ритма мира — ровным, спокойным, но готовым в любой миг прерваться рывком в бой.

Торин и Лира застыли, будто корни проросли сквозь их подошвы. Молчание повисло плотным полотном, разорванным лишь ржанием коня. Хранитель Габриэллы, Ли-Сун, наблюдал за сценой, скрестив руки на груди. Его улыбка, едва тронувшая губы, напоминала кота, видящего, как мышь замирает перед прыжком.

— Кланяться будем? — Голос Габриэллы прозвучал, как звон хрустального клинка, рассекающий тишину. В нём смешались насмешка, сталь и что-то неуловимо-тёплое, будто искра костра в ледяной ночи.

Они вздрогнули, словно очнувшись от сна. Торин и Лира синхронно склонились в поклоне, их спины напряглись, будто под тяжестью невидимого меча.

— Прости нас, Командующая! — их голоса слились, как эхо в ущелье.

Габриэлла махнула рукой, и жест её был подобен взмаху крыла — резкий, но исполненный скрытой грации.

— Ладно, хватит формальностей.

Подняв головы, они увидели, как она кивает в сторону Ли-Суна. Тот, не меняя позы, бросил поводья бурого коня Торину. Жеребец фыркнул, будто смеясь над их замешательством.

— Это Ли-Сун. И ваш конь. — Габриэлла слегка прищурилась. — Думаю, одного на двоих хватит. Это же не проблема?

Её улыбка стала шире, обнажив белые аккуратные зубы. Это не был вопрос. Это был приказ, завёрнутый в шёлк насмешки.

Ли-Сун, наконец сдвинувшись с места, легко вскочил на своего коня цвета тёмного шоколада. Плащ его взметнулся, и на мгновение показалось, что за спиной у него выросли тенистые крылья.

А Габриэлла уже сидела в седле, её коса колыхалась в такт шагам жеребца. Она не оглянулась, но её голос донёсся, как обещание бури:

— Не отставайте. Я не люблю ждать.

И словно в ответ, её конь рванул вперёд, оставив за собой шлейф пыли и недосказанности.

Кони мчались, быстрее, чем ветер рвёт паруса, оставляя за собой облачка пыли, окрашенные в багрянец клонящегося к закату второго солнца. Когда огненно-рыжее светило, коснулось горизонта, перед путниками выросли скалы-исполины — чёрные, словно выкованные из ночи. Тонкая тропа вилась меж камней, как змея, забывшая дорогу домой.

Габриэлла первой поднялась на выступ, где плоский каменный «пол» пещеры уходил под навес, похожий на полураскрытую ладонь великана. Она спешилась одним плавным движением, будто её тело и конь были частями одного механизма.

— Разведи костёр, — бросила она Лире, даже не обернувшись. Её голос звучал, как звон стали о камень — коротко, жёстко, без права на вопрос.

Лира, привыкший к приказам, молча принялся собирать хворост. Дрова, похожие на кости древних деревьев, хрустели под его пальцами.

Тем временем Ли-Сун, будто тень Габриэллы, подкатил к месту костра несколько плоских камней. Каждый булыжник, тяжёлый, как грех, он двигал с лёгкостью ребёнка, перебирающего ракушки.

— В сумке на вашем коне есть покрывала, — сказал он Торину, указывая на бурого коня. — Накройте ими камни.

Торин кивнул, его чёрный глаз мерцал, как уголь в пепле. Покрывала, сотканные из шерсти овец города Света, оказались мягкими, как облака, и тёплыми, словно прикосновение матери.

Когда костёр разгорелся, языки пламени затанцевали, отбрасывая тени на стены пещеры. Ли-Сун, не тратя слов, вытащил из своей походной сумки заранее приготовленную еду. Лепёшки из ячменя, тонкие, как пергамент, пропитанные мёдом и посыпанные толчёными орехами. Полоски вяленого мяса, завёрнутые в листья чертополоха — острота трав смягчала солёность. Сушёные ягоды цвета запёкшейся крови, сладкие, как воспоминания о мире.

Он молча раздал еду, его движения были точны, как удары метронома. Лепёшки хрустели, рассыпаясь сладкой пылью на пальцах, а мясо пахло дымом дальних костров.

Габриэлла сидела, прислонившись к скале, её профиль рисовался на фоне пламени, как рельеф древней богини войны. Она держала кусок мяса, но не ела — смотрела на огонь, будто читала в нём судьбы.

Торин и Лира, сидя на покрывалах, ели молча. Тени от костра плясали на их лицах, превращая морщины усталости в руны временных испытаний. Даже кони, привязанные у входа в пещеру, жевали овёс в тишине, будто боясь нарушить ритуал молчаливого братства.

Звёзды зажглись над скалами, холодные и безучастные, как глаза забытых богов. Но здесь, у костра, под чёрным сводом пещеры, тепло пламени и хруст лепёшек создавали иллюзию защищённости — хрупкой, как паутина, но бесценной.

Торин медленно пережёвывал полоску вяленого мяса, его взгляд, словно шило, впивался в Ли-Суна. Хранитель, однако, оставался невозмутим — его челюсти двигались с механической точностью, будто он был создан лишь для того, чтобы поглощать пищу и молчать. Огонь костра играл на его скулах, оттеняя шрам-символ на правом плече — две дуги, сплетённые в вечном танце, касаясь серединами друг друга и устремляя свои концы в противоположные стороны.

— Ты из рода Илдвайн, — наконец произнёс Торин. Слово «Илдвайн» — древнее, забытое, означавшее «две реки в одном русле» — повисло в воздухе, будто высеченное из мрамора.

Ли-Сун лишь поднял взгляд, золотистые глаза сверкнули, как лезвия в темноте. Но он не перестал жевать, словно вопрос был недостоин даже мимолётной паузы.

— Книги говорят, ваш род вымер, — продолжил Торин, не сводя глаз с символа. — Но ты здесь.

Габриэлла, сидевшая напротив, не отрываясь смотрела на пламя. Её пальцы сжимали полоску мяса, будто это был свиток с запретными знаниями.

— Не стоит верить всему, что пишут в книгах, — её голос прозвучал мягко, но в нём дрожала сталь, закалённая в годах.

Тишина сгустилась, как дым от костра. Торин изучал символ на плече Ли-Суна — две дуги, соприкасающиеся вершинами, словно крылья феникса, готовые вспорхнуть. Шрам казался рукотворным, но это скорее была врождённая метка, чем нанесённая кем-то отметина.

Габриэлла внезапно протянула руку с мясом к Ли-Суну. Тот повернул голову, его взгляд скользнул от её лица к еде, как ястреб, высматривающий добычу. Через мгновение она усмехнулась, будто читала его мысли сквозь пелену ночи.

Ли-Сун принял этот скромный дар, его губы дрогнули в мимолётной ухмылке благодарности, и он отправил лакомство в рот, разгрызая с хрустом, от которого по спине побежали мурашки.

Габриэлла встала, её тень, гигантская и зыбкая, поползла по стене пещеры, словно древний дух, пробудившийся ото сна. Она бросила подстилку у скалы, лёгким движением укуталась в плащ и улеглась, повернувшись к стене. Её спина, прямая даже в отдыхе, напоминала клинок, вонзённый в землю — предупреждение всем, кто осмелится приблизиться.

Ли-Сун последовал за ней, как тень за светом. Его подстилка легла рядом, но он не лёг — сел, прислонившись спиной к её спине, словно их тела были частями единого щита. Ногу согнул, положив на колено руку с кинжалом — клинок сверкал, как зуб хищника в свете луны.

Торин и Лира, словно загипнотизированные этим ритуалом, молча последовали примеру. Когда Торин улёгся, его чёрный глаз мерцал, отражая звёзды за входом в пещеру. Лира же, после мига колебаний, подошёл к Ли-Суну.

— Сменить тебя во второй половине ночи? — спросил он, голос его звучал тише шелеста листьев.

Ли-Сун повернул голову, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Лире, будто взвешивая каждую крупицу его существа.

— Не стоит, — ответил он, и эти два слова прозвучали как приговор.

Лира кивнул, не настаивая. Он отошёл к своему месту, где уже лежал Торин, его дыхание стало ровным, но чёрный глаз всё ещё светился в темноте, как уголь, зарытый в пепле.

А у костра, где теперь тлели лишь алые угли, символ Илдвайн на плече Ли-Суна казался живым — две дуги сливались в единое целое, напоминая, что даже в тишине есть место тайнам, которые никогда не умрут.

Глава 2

Вулкан Нар-Азкар спал веками, его жерло затянулось коркой застывшей лавы, чёрной и потрескавшейся, как кожа древнего дракона. Склоны, некогда пламеневшие яростью, теперь покрывали серые лишайники-могильщики, а воздух вокруг был тих, словно сама смерть затаила дыхание.

Всего за день до того, как Торин повёл свой караван через каменную долину в близи священного ручья, состоялся Парад Планет.

Из глубины вулкана, где время сплетается с вечностью, потекли ручейки. Сначала тонкие, будто паутина, сотканная из песка и пепла. Они ползли по трещинам в камне, мерцая тусклым золотом, словно жилы расплавленного металла в теле гиганта. Песок шипел, скользя по замёрзшим складкам лавы, и там, где он касался камня, оставались ожоги — чёрные, как провалы в небытие.

Когда первые струйки достигли края жерла, вулкан вздохнул. Не рёвом, а стоном — низким, дрожащим, будто земля вспомнила боль. Из расщелины вырвался столб пепла, песка и дыма, переплетённых в спираль. Воздух наполнился сладковатым запахом, напоминающим гниющие персики, пропитанные мёдом. Это была вонь разложения, прикрытая маской нектара.

Потоки песка поползли по склонам, выписывая разные узоры: спирали, закрученные против часовой стрелки — символы обратного хода времени; зигзаги, похожие на молнии, но без грома — беззвучные угрозы; круги с точкой в центре — глаза, следящие из недр.

У подножия, где лава когда-то застыла волнами, первая капля коснулась камня. Она дрогнула, как ртуть, и начала вращаться, собирая вокруг себя песок, осколки вулканического стекла и нечто иное — крупицы искажённого времени, вырвавшиеся из разломов реальности.

Капля росла, пульсируя, будто сердце нерождённого демона. Стекло впивалось в неё, образуя рёбра, песок сплетался в мускулы, пепел — в кожу. Кости, неизвестно чьи — то ли человеческие, то ли звериные — выросли из ничего, скрипя, как ржавые шестерни.

Существо дергалось в конвульсиях, его форма менялась с каждым вздохом. То это был скорпион с клешнями из обсидиана. То птица без перьев, с крыльями из колючей проволоки.

Наконец оно застыло — гибрид всех кошмаров. Тело — песчаное, сквозь которое просвечивали дыры, словно черви проели ткань реальности. Глаза — два мерцающих вихря, затягивающие взгляд в пустоту. Из пасти, усеянной стеклянными зубами, капала чёрная смола, оставляющая на камне дымящиеся узоры-проклятия.

Чудище стало ползать у подножья вулкан, будто не знало куда податься.

Все это происходило под мертвенным светом Парада Планет — редкого явления, когда два солнца и луна выстроились в идеальную линию с миром Детей Света и Ночи.

Первое солнце, багровое, как раскалённый уголь, висело прямо над жерлом, отбрасывая длинные кровавые тени.

Второе, холодное и сизое, как лезвие ножа, стояло чуть ниже, его свет преломлялся в дыму, создавая над вулканом мерцающий ореол.

Луна, чёрная, с ржавыми прожилками, казалась зрачком гигантского ока, взирающего на рождение кошмара.

После того, как первое чудище полностью обрело свои формы, прошло время — может, час, может, вечность. Затем из жерла выползла вторая капля. Она повторила путь своего предшественника. Но в этот раз всё было немного иначе.

Тело — сплетённое из осколков застывшей лавы, скреплённых чёрной смолой. Глаза — пустые воронки, в которых мерцали отражения несуществующих звёзд. Чудище двинулось за первым, оставляя за собой трещины в камне, будто время гнило под его шагами.

Третье чудище появилось быстрее. Минуты, а не часы. Оно родилось из очередной капли. Затем четвёртое. Пятое. Шестое…

С каждым новым чудищем интервалы сокращались. Они вырывались из жерла, как пули из ствола. Вот уже у вулкана ползали разные твари: существо с крыльями из рваного пергамента; чудище, чьи конечности были скручены в спирали, как сломанные пружины; длинное, как змея, но с сотней суставов, ломающихся при движении.

Когда их стало две дюжины, всё замерло. Вулкан перестал извергать новых тварей. Чудища застыли, будто ожидая команды. Даже ветер стих, и песок завис в воздухе, как в стеклянной сфере. Небесная механика подходила к кульминации. Багровое солнце коснулось луны, окрасив её в цвет запёкшейся крови. Сизое светило померкло, словно его затянуло в воронку. Тени стали слишком длинными, протянувшись к оазисам и городам, как щупальца.

Воздух густел, наполняясь сладковатым запахом гниющей меди. Последние минуты Парада Планет истекали, но мир уже понял: это не конец, а затишье перед финальным актом.

И вот у подножия вулкана, где тени трёх светил сплелись в зловещий узор, песок и пепел закружились в медленном вальсе. Спираль, рождённая из разрывов реальности, взметнулась к небу, вбирая в себя осколки времени — обрывки вчерашних рассветов, обугленные мгновения давно умерших эпох. Вихрь звенел, как тысяча разбитых часов, а внутри его сердцевины мерцали песчинки-звёзды, каждая — искра из иного измерения.

Постепенно воронка сгустилась, и в её центре проступил силуэт. Сначала — абрис атлетичного тела, выточенного словно из янтаря и ночи. Потом — детали.

Кожа, мерцающая, как позолота пустыни на рассвете. Каждая частица песка, сплавившись в плоть, стала микроскопическим кристаллом, переливающимся оттенками меди, охры и тлеющего угля.

Мускулы, словно высеченные богом-кузнецом: рельефный торс, узкие бёдра, плечи, готовые принять тяжесть миров. Даже в неподвижности его тело дышало силой, напоминая сжатую пружину, готовую распрямиться в смертельном прыжке.

Лицо — совершенная гармония ярости и соблазна. Резкие скулы, будто вырезанные ветром из скал, обрамляли губы, полные и мягкие, как лепестки чёрного лотоса. Прямой нос, будто отлитый из бронзы, и брови, изогнутые, как клинки.

Он открыл глаза.

Ворак-Тал — так звучало его имя на языке, забытом ещё до рождения звёзд. «Пожирающий время» — шептали его губы, и от этого слова трескались камни.

Его взгляд был двойной бездной. Глаза — два багровых вихря, где вместо зрачков плясали отражения умирающих солнц. Они горели жаром вулканической лавы, но в их глубине мерцал холод вечности. Волосы, короткие и песчано-золотистые, словно впитали сам свет пустыни, обрамляли лицо, подчёркивая его неестественную, гипнотическую красоту.

Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг запел. Не песню, а стон — протяжный, как скрип врат в иные миры. Его кожа излучала тепло, но там, где ступали его ноги, трава чернела и рассыпалась в прах. Запах сладкой гнили, исходивший от него, смешивался с ароматом спелых персиков, создавая дурманящий коктейль.

Пожиратель Времени стоял, озирая мир, который теперь принадлежал ему. Его грудь поднялась в первом вдохе и казалось само время сломалось в этом месте, замерло и сказилось. Ворак-Тал улыбнулся. Губы его приоткрылись, обнажив зубы — идеальные, белые, но с налётом пепла на кончиках. В этой улыбке не было ни злобы, ни радости. Только голод.

А позади, в жерле вулкана, чёрный дым сплёлся в подобие короны. Нар-Азкар склонился перед своим господином.

***

Оазис Ал-Шари был жемчужиной в пустыне. Пальмы с серебристой корой, озеро, чья вода переливалась всеми оттенками сапфира, и птицы Илтари — живые радуги. Их перья меняли цвет от кроваво-красного на рассвете до глубокого индиго в полночь. Крылья, размахом втрое превышавшие человеческий рост, заканчивались острыми, как кривые кинжалы, перьями-лезвиями. Клювы, позолоченные солнцем, могли проткнуть сталь, а их песни заставляли время замедляться. Они пили не воду, а росу снов, собранную с ночных цветов.

Пятеро Детей Ночи стояли на страже. Их волосы были заплетены в косы с вплетёнными перьями Илтари. Когда прозвучал первый крик тревоги, они бросились на защиту Священных птиц. Их кости затрещали, перестраиваясь в гибрид человека и птицы. Из спин вырывались крылья — не пернатые, а кожистые с шипами вдоль хребта. Пальцы удлинялись, превращаясь в когти, способные разорвать камень. Глаза становились полностью чёрными, как бездонные колодцы. Они стали ночными гарпиями — прекрасными и ужасными.

Чудища пришли из песков. Они были гибридами скорпиона и стервятника. Тела были покрытые хитиновыми пластинами, сочащимися чёрной смолой. Хвосты — с клешнями, искривлёнными в спирали времени. Глаза — сотни крошечных линз, видящих прошлое и будущее одновременно.

Крики Илтари разорвали тишину. Одна из птиц, пьющая росу, была пронзена хвостом чудовища. Её перья вспыхнули, как факел, осветив ужас на лицах Стражей оазиса. Старший из них, Карид, взвыл от боли — он почувствовал гибель птицы, будто свою собственную.

Лираэль, единственная женщина в отряде, впилась когтями в спину чудища, пытаясь разорвать его на части. Но тварь, извиваясь, отшвырнула её в озеро. Вынырнув, Лираэль обнаружила, что половина её крыла был оторвана.

Трое Илтари погибли, их тела превратились в песок. Стражи отчаянно сражались, но твари были живучие и быстрые. Они лишались конечностей, но продолжали нападать.

В итоге выжил только Дарвин, младший из Стражей. Его крыло было сломано, когти — обломаны, но, когда последнее чудище попытался схватить птенца Илтари, он взревел. Дарвин вонзился в тварь, разрывая её на части, пока от неё не остались лишь песок и пепел.

Оазис лежал в руинах. Вода озера почернела, пальмы сгнили за минуты, а из целого семейства Илтари остался лишь один птенец, дрожащий под телом Дарвина. Страж, снова принявший свой привычный облик, стоял на коленях, сжимая в руке горсть песка — всё, что осталось от птиц и прижимая второй рукой к груди птенца Священной птицы. Вокруг были тела его собратьев и чёрные пятна жижи с песком и пеплом. На его теле пылали свежие шрамы.

***

Рассвет раскрасил небо в пастельные тона, когда отряд достиг края долины. Скалы, словно исполинские стражи, расступились, открывая вид на Лес Вечных Теней — чёрную стену древних деревьев, чьи стволы, покрытые бархатистой корой цвета запекшейся крови, уходили ввысь, теряясь в тумане. Ветви сплетались в плотный полог, сквозь который не пробивался даже намёк на свет. Лес тянулся в обе стороны до горизонта, как шов, сшивающий края мира.

Габриэлла остановила коня в нескольких шагах от первой линии деревьев. Её взгляд скользнул по стволам, будто выискивая незримые метки.

— Дальше пешком, — скомандовала она, спрыгнув на землю. Голос её звучал тихо, но железно, как звон скрещённых клинков.

Она подошла к своему жеребцу, чья грива переливалась серебром в утренних лучах. Пальцы её скользнули по уздечке, освобождая её с ловкостью, отточенной годами. Затем она взяла голову коня в ладони, прижала лоб к его тёплой шерсти между глаз. Губы её зашевелились, произнося слова, которых не слышал даже ветер — древний шёпот, понятный лишь тем, кто рождён сливаться с духом зверя. Конь фыркнул, брызнув росой с ресниц, и отступил, будто получив приказ из иного мира.

— Вперёд, — кивнула Габриэлла, отпуская его.

Кони рванули прочь, их копыта выбивали ритм, напоминающий бегство. Лишь эхо осталось в воздухе, да облачко пыли, медленно оседающее на траву.

Габриэлла обернулась к Торину. Улыбка тронула её губы — недобрая, острая, как лезвие, заточенное на точиле опасности:

— Пора ступить на землю Детей Ночи, — сказала она, и в её голосе зазвучало что-то вроде вызова — себе, им, может, самому лесу. И двинулась вперёд.

Перед самым входом в лес, когда уже один шаг — и она переступит незримую черту, Габриэлла вдруг замерла. Её спина напряглась, словно под невидимым ударом, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она обернулась так резко, что её коса взметнулась, как хлыст, а тень от неё на миг перекрыла свет, падающий на лица Торина и Лиры.

— Вы же знаете главное правило земель Детей Ночи? — её голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что даже воздух вокруг будто застыл.

Она не ждала ответа. Её глаза, холодные и острые, как лезвия, скользнули по их лицам, выискивая малейший признак сомнения.

— Любое живое существо, что вам встретится — священно. — Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Вы не смеете причинять ему вред. Даже если оно будет с хорошим аппетитом жевать вашу ногу.

В её голосе не было шутки. Только предупреждение, выкованное из стали и опыта.

Она сделала паузу, давая им прочувствовать вес своих слов.

— Мне не нужно говорить, каково наказание за причинение вреда Священным животным земель Ночи?

Вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанными ужасами. Все прекрасно понимали.

Торин побледнел, его пальцы непроизвольно дрогнули, будто он уже чувствовал на своей шее холод лезвия, которое обрушится на него за нарушение закона. Лира же лишь молча кивнул.

Габриэлла задержала на них взгляд ещё на мгновение. Потом, не сказав больше ни слова, она развернулась и переступила границу.

Тень леса поглотила её сразу, будто она шагнула не под сень деревьев, а в пасть какого-то древнего исполина. Ли-Сун последовал за ней без колебаний, его плащ слился с полумраком.

Торин и Лира замерли на краю. Воздух здесь пах иначе — влажным мхом, гниющими грибами и чем-то металлическим, будто кровь старинных битв всё ещё сочилась из корней. Лира коснулся рукояти меча, а Торин повернулся к нему и почти шёпотом произнёс:

— Идём, — и они шагнули под сень деревьев.

Лес, в который они вошли, был словно соткан из другого времени — древнего, забытого, где природа подчинялась иным ритмам.

Деревья-исполины тянулись к небу, их стволы, покрытые мхом, переливались изумрудом с серебряными искрами, будто кто-то рассыпал по коре звёздную пыль. Кора то темнела до глубокого бурого, как старая кровь, то светлела до пепельных оттенков, напоминая кожу древних духов. Кроны, широкие и тяжёлые, сплетались в живой потолок, сквозь который лишь изредка пробивались тонкие золотые нити солнечного света, падающие на землю, как благословение.

Листья здесь были не просто зелёными — они переливались всеми оттенками жизни: от бледных, почти прозрачных, до густых, тёмных, словно вырезанных из ночи. Длинные иглы хвойных деревьев сверкали, будто покрытые инеем, хотя вокруг было тепло.

Цветы росли у подножий стволов или прямо на них, будто украшения, вышитые самой природой. Их лепестки — багровые, как закат перед бурей, оранжевые, как пламя в пещере, малиновые, как вино, разлитое на бархате — казались неестественно яркими в этом полумраке.

Лес дышал.

Тихий шелест листвы, похожий на шёпот, наполнял воздух. Светлячки, больше похожие на крошечных фей, мерцали в воздухе, их крылья переливались, как шёлк. Странные насекомые — нечто среднее между бабочкой и стрекозой, с узорчатыми крыльями, словно расписанными невидимым художником, — порхали между ветвей. Муравьи с панцирями, отливающими синевой, деловито сновали по коре, их движения напоминали ритм какого-то тайного ритуала.

Птицы, невидимые среди листвы, пели мелодии, от которых кровь стыла в жилах — то ли от красоты, то ли от предчувствия. Их голоса переплетались в странные, гипнотические напевы, будто лес сам напевал им колыбельную.

С каждым шагом лес менялся.

Если вначале деревья стояли так плотно, что между ними едва можно было протиснуться, то теперь они расступались, будто узнав путников. Стволы, некогда сомкнутые, как ряды воинов, теперь позволяли пройти свободно, открывая пространство, залитое мягким светом. Воздух стал чище, прозрачнее, словно сама тьма отступила, уступая дорогу.

Габриэлла шла впереди, её шаги были лёгкими, почти бесшумными. Она петляла между деревьями с уверенностью охотника, знающего каждую тропу, хотя троп здесь не было. Её спина оставалась прямой, плечи — расслабленными, но в каждом движении чувствовалась готовность к удару, будто она ожидала, что лес в любой момент может ожить и напасть.

Торин же шёл за ней, его глаза жадно впитывали каждую деталь. Он трогал кору, ловил взглядом мелькающих насекомых, вслушивался в пение птиц. Его чёрный глаз, казалось, впитывал окружающее, словно пытаясь сохранить каждую крупицу этого странного мира.

Лес принимал их, но в его тишине, в шёпоте листьев, в мерцании светлячков таилось предупреждение: «Вы здесь гости».

Поляна, на которую они вышли, казалась тихим островком среди моря древнего леса — ровная, залитая мягким светом, пробивающимся сквозь кроны. Но Габриэлла внезапно замерла, подняв руку в резком жесте, словно ловя звук, недоступный остальным.

Ли-Сун тут же встал за её плечом, его тело напряглось, как тетива лука. Она повернула к нему голову, и между ними пробежала немая договорённость:

— Ты тоже это слышишь?

Не дожидаясь ответа, они синхронно опустились на колени, прижав ладони к земле. Пальцы Габриэллы впились в почву, будто пытаясь вырвать у неё тайну. Ли-Сун же лишь слегка коснулся мха, но его глаза сузились, улавливая то, что другие не чувствовали.

Торин и Лира лишь переглянулись. Для них лес оставался тихим, лишь шелест листьев да отдалённые птичьи трели наполняли воздух.

— Стадо, — прошептала Габриэлла, и в её голосе прозвучала редкая нота тревоги.

— Тарханы, — добавил Ли-Сун, называя имя этих существ на языке Детей Ночи.

И тут они оба резко оглянулись назад.

Тишину разорвал глухой гул, нарастающий, как приближающаяся гроза. Земля дрожала под ногами, и даже воздух содрогнулся, будто сам лес затаил дыхание перед бурей.

— Бежим!

Габриэлла рванула вперёд, её плащ взметнулся, как крыло испуганной птицы. Ли-Сун — тенью за ней. Торин и Лира бросились следом, и тут они услышали их.

Тарханы — массивные, как скалы, покрытые густой шерстью цвета бурой меди, с тройными копытами, оставляющими на земле странные трёхдольные отпечатки. Их рога, чёрные и закрученные, как корни древних деревьев, рассекали воздух. Глаза — горящие янтарные точки в полумраке.

Они неслись тихо для своих размеров, огибая стволы с пугающей ловкостью, не задевая ни ветки. Но земля дрожала под их тяжестью, а расстояние сокращалось с каждым мгновением.

Габриэлла и её спутники мчались, выискивая путь к спасению. И вдруг — новая поляна, узкая, как коридор, зажатая между холмами.

И там, на другом конце, показалось второе стадо.

Тарханы шли стройно, словно по команде, перекрывая выход.

— Куда нам бежать? Они повсюду! — крикнул Торин, его голос сорвался на испуганный шёпот.

Габриэлла остановилась на мгновение, её глаза метнулись по сторонам, оценивая расстояние, время, шансы. Потом взгляд уперся в землю перед ними.

— Приготовьтесь прыгать!

Торин не успел понять. Куда? Здесь не было ни обрывов, ни пещер, ни даже густых зарослей, чтобы спрятаться…

Но Габриэлла уже вскинула руку.

Золотистые узоры вспыхнули на её пальцах, поползли по запястью, как живые чернила. И в тот же миг земля впереди взорвалась.

Куски почвы взметнулись вверх, разлетаясь в стороны, будто невидимый великан в ярости ударил кулаком по земле. Обнажилась зияющая яма — глубокая, тёмная, словно пасть самого леса.

Габриэлла скользнула в неё без колебаний, исчезнув в темноте.

Ли-Сун — следом, его плащ мелькнул, как последний отсвет солнца перед погружением в ночь.

Лира схватил Торина за руку — и они нырнули вниз, в чёрную пустоту.

Торин вжался спиной в сырую земляную стену, стараясь занять как можно меньше места. Яма была тесной, едва вмещавшей их четверых, и каждый вдох казался громким, предательским. Он поджал ноги, обхватив их руками, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Его пальцы впились в голени, оставляя на коже бледные следы от напряжения. Взгляд, широкий от страха, рвался вверх — туда, где над краем ямы виднелся клочок неба, уже затянутый клубами пыли от приближающегося стада.

Что дальше?

Мысли метались, как испуганные птицы. Яма была открытой, незащищённой — ни веток, ни камней, ничего, что могло бы их прикрыть. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышали все вокруг. Торин резко перевёл взгляд на Командующую, ища в ней хоть какую-то уверенность.

Габриэлла опустилась на одно колено, её поза была одновременно собранной и расслабленной, словно она не готовилась к смертельной опасности, а просто прислушивалась к земле. Левую руку она опустила вниз, кончики пальцев почти касались грунта, и по ним, от ногтей до локтя, пульсировали золотые жилы. Они расходились причудливыми узорами, ярко сияя, будто под кожей текла не кровь, а расплавленный свет. Её голова была слегка наклонена, взгляд спокойный, устремлённый в землю перед собой — не страх, не напряжение, а глубокая, почти медитативная сосредоточенность.

Правая рука была поднята вверх, локоть согнут, ладонь раскрыта — будто она держала невидимый щит. И по этой руке тоже струилось золото, переливаясь, как жидкий металл, с каждым ударом сердца.

И тогда над ямой появились первые копыта.

Массивные, покрытые грубой кожей, они нависли в воздухе, и Торин уже представил, как чудовищный вес обрушится на них, раздавит, превратит в кровавое месиво. Он зажмурился, инстинктивно втянув голову в плечи…

Но удара не последовало.

Вместо этого раздался глухой стук — будто копыто ударилось о камень. Торин открыл глаза и увидел, как зверь, даже не замедляясь, проскакал дальше, а за ним — следующие. Его разум отказывался понимать, но постепенно до него дошло: щит. Габриэлла держала над ними невидимый барьер, и ни одно копыто не могло его пробить.

Два стада сошлись, как две волны, но вместо лобового столкновения животные, словно подчиняясь неведомой силе, скользили мимо друг друга, расходясь в стороны. Копыта гремели то слева, то справа, земля дрожала, но ни одна тень не задержалась над ямой слишком долго.

Торин перевёл взгляд на Лиру. Тот не испытывал ни страха, ни напряжения — его глаза горели восхищением, следя за золотыми узорами, бегущими по руке Габриэллы. Затем взгляд Торина скользнул к Хранителю Командующей.

Ли-Сун сидел, облокотившись о стену ямы, с выражением на лице, будто всё происходящее было для него не более чем досадной задержкой в пути. Ни тени волнения, ни намёка на интерес — лишь ленивое ожидание, словно он просто пережидал дождь под каким-нибудь навесом.

«Как он может быть таким спокойным?» — промелькнуло в голове Торина.

И вот — последний зверь промчался над ними, топот стал стихать, пыль понемногу оседала. Габриэлла опустила руку. Золотые узоры начали гаснуть, медленно отступая от локтей к кончикам пальцев, пока совсем не исчезли. Она встала, выпрямилась, и её взгляд, насмешливый и острый, скользнул по каждому из них.

— Чего расселись? — её голос звучал почти небрежно, будто они только что переждали лёгкий ветер, а не стадо, способное размазать их по земле.

После этих слов она одним ловким движением — будто ей даже не приходилось прилагать усилий — вытолкнула себя из ямы. Ли-Сун последовал за ней почти мгновенно, словно они были связаны незримой нитью.

Лира выпрыгнул следом и, повернувшись, протянул руку Торину.

— Давай, — ухмыльнулся он, — или ты решил тут поселиться?

Торин, всё ещё не до конца веря, что остался жив, схватил его за запястье и позволил вытянуть себя из ямы. Его ноги дрожали, но он старался этого не показывать.

А над ними светило солнце, и пыль, поднятая стадом, медленно оседала, возвращая миру привычные очертания.

Глава 3

Торин шёл, погружённый в тяжёлую думу, его шаги были медленными, будто каждый из них требовал усилия. Он всегда знал, что Сила Детей Света растёт вместе с их титулом, но понимал ли он это по-настоящему? До сегодняшнего дня это была лишь теория — сухие слова из учебников, рассказы наставников, ничего более. Он и сам не был последним среди своих: умел создать барьер, мог призвать пламя, знал пару других приёмов, которые в нужный момент могли спасти жизнь. Но сейчас…

Сейчас он впервые ощутил разницу.

Не просто увидел, а почувствовал на собственной шкуре, что значит стоять рядом с одной из Трёх.

Габриэлла удерживала щит так долго. Не просто барьер, а настоящую невидимую твердь, о которую разбивались копыта зверей, каждый весом в полтонны. И она даже не напряглась. Узоры её Силы — те самые золотые жилы, что бежали под кожей, — дошли лишь до локтей. У него же, когда он пытался создать хоть что-то подобное, они поднимались до самого лица, выжимая из него все силы за считанные секунды.

А как она вырвала землю, создавая яму…

Он даже не успел понять, как это произошло. Никаких призывов, никакого медленного втягивания энергии из земли — просто взмах руки, и почва расступилась, будто сама спешила повиноваться. У неё Сила была уже внутри, готовая излиться в любой момент.

Значит, вот какая пропасть между нами…

Мысли кружились, как осенние листья, но тут её голос, резкий и чёткий, разрезал тишину:

— А вот и Город Ночи.

Торин поднял голову — и замер.

Перед ними возвышались два исполинских древесных ствола, будто вросших в самое небо. Их кора переливалась золотом, пронизанным чёрными прожилками, словно драгоценный металл, тронутый тлением. Листья, широкие и заострённые, сверкали серебром, шелестя на ветру, будто тысячи тонких клинков.

А между ними стояли стражи.

Двое воинов в доспехах, отлитых из того же серебра, что и листья, но с чёрными вкраплениями, будто тень проросла сквозь металл. В их шлемах были узкие прорез для глаз, но их не было видно. Они казались холодными и безликими. В руках — длинные копья, древки чёрные, как ночь, а наконечники сверкали, будто выкованные из звёздного света.

Они не двигались. Казалось даже не дышали. Просто стояли, и этого было достаточно, чтобы по спине Торина пробежал холодок. Город Ночи ждал.

Габриэлла подошла к стражам, и те, словно ожившие статуи, склонили головы в глубоком, почтительном поклоне. Движения их были неестественно плавными, будто не плоть и кости управляли ими, а сама тень. Голоса стражей слились в единый, мерный гул, словно эхо из глубины колодца:

— Приветствуем, Командующая, в Городе Ночи!

Звук был не громким, но пронизывающим, будто эти слова не просто произносились, а врезались в воздух, оставляя после себя лёгкую дрожь.

Габриэлла не удостоила их ответом — лишь слегка кивнула, как привыкшая к подобным почестям, и шагнула вперёд, между золотых стволов. Торин, Ли-Сун и Лира последовали за ней.

Торин шёл, невольно вращая головой, пытаясь охватить взглядом всё вокруг. Город Ночи был непохож на любое место, где он бывал прежде.

Дома здесь стояли не из камня или дерева, а из чего-то тёмного и гладкого, будто отполированного обсидиана, но при этом они дышали — стены слегка пульсировали, словно живые. Окна светились приглушённым серебристым светом, но не пламенем свечей или ламп, а чем-то иным — может, светлячками, запертыми в стекле, а может, и вовсе каплями лунного света, пойманными в ловушки.

Улицы были вымощены плитами, но не серыми и грубыми, а чёрными, с прожилками золота, будто под ногами лежали осколки ночного неба. По ним струился лёгкий туман, цепкий и прохладный, но не скрывающий путь, а лишь подчёркивающий его, как дымка на старинной гравюре.

Торин шагал по улицам, и с каждым шагом Город Ночи раскрывал перед ним новые грани, словно перелистывая страницы древней книги, написанной на языке теней и звёзд.

Здесь было много зелени — не просто случайные кусты или одинокие деревья, а буйные, почти театральные заросли, создававшие живой контраст с угрюмым великолепием домов и мостовых. Листья, сочные и тёмные, переливались изумрудными оттенками, будто впитавшие в себя свет забытых созвездий. Они качались на ветру, шептались между собой, и их шорох смешивался с далёкими голосами, создавая странную, гипнотическую мелодию.

Дома стояли, словно выточенные из самой ночи — их стены переходили от глубокого тёмно-коричневого, почти чёрного, до иссиня холодного, словно крылья ворона под лунным светом. В них мерцали серебряные вкрапления, крошечные, как звёздная пыль, рассыпанная небрежной рукой какого-то небесного художника. Казалось, если приглядеться, можно увидеть, как эти искорки медленно движутся, перетекая из одного узора в другой, словно живое дыхание города.

Они прошли через рынок, и Торин замер на мгновение, поражённый пестротой жизни, бурлящей здесь. Жители двигались плавно, почти танцуя между прилавками. Их наряды были яркими, как крылья тропических птиц, свободно развевающимися при каждом движении. Алые, лазурные, золотисто-жёлтые — ткани струились по их телам, подчёркивая гибкость и грацию. Никто не носил обуви, и их босые ступни, казалось, не чувствовали ни холода, ни неровностей мостовой — будто они были частью этой земли, её продолжением.

Их кожа была разных оттенков — от бледного, как лунный свет, до глубокого, как кофе, но всех их объединяла одна черта: иссиня-чёрные глаза, бездонные, как сама ночь. Если бы не они, Торин мог бы подумать, что перед ним Дети Света — те же изящные черты, та же лёгкость движений, та же почти неестественная красота. Но в этих глазах не было золотого свечения — только глубокая, завораживающая тьма, в которой, однако, теплились искорки жизни.

Рынок пестрил товарами, и воздух был наполнен ароматами, кружащими голову. На одних прилавках лежали груды тканей, тонких, как паутина, переливающихся всеми цветами радуги. На других — плоские лепёшки, испечённые на открытом огне, их поверхность покрыта хрустящей корочкой, а запах дразнил ноздри, обещая тепло и сытость. Далее стояли лотки со специями — насыщенно-красные, золотисто-жёлтые, тёмно-фиолетовые — каждая щепотка, казалось, содержала в себе вкус далёких, неведомых земель. А рядом — сладости, липкие и блестящие, в форме цветов, звёзд и диковинных зверей, от которых у Торина невольно потекли слюнки.

Потом они свернули на улицу, где царила совсем иная атмосфера. Здесь стояли постоялые дворы, харчевни и пивные, их двери распахнуты настежь, зазывая путников внутрь. Из окон лился тёплый свет, смешиваясь с голосами, смехом, иногда — с обрывками какой-то мелодии, лениво текущей из невидимых инструментов. В воздухе витал запах жареного мяса, пряного вина и чего-то сладковатого, возможно, мёда или карамели.

И тут мимо Ли-Суна, словно лёгкое видение, прошла девушка в белоснежном платье, струящемся вокруг её тела, как молочный туман. Её волосы горели рыжим пламенем, ярким, как закат, и казалось, что они излучают собственный свет. Она замедлила шаг, бросив на Хранителя лукавый взгляд, губы её дрогнули в игривой улыбке. Ли-Сун не остался в долгу — его глаза, обычно холодные и отстранённые, на мгновение вспыхнули интересом, и они проводили друг друга взглядом, полным немого обещания. Воин даже повернулся на сто восемьдесят градусов и сделал пару шагов спиной, удерживая зрительный контакт с незнакомкой.

— Мне нравятся жители Города Ночи, — произнёс Ли-Сун, и в его голосе звучало непривычное оживление и лёгкое озорство.

Габриэлла, которая, казалось, вообще не замечала ничего вокруг, кроме собственных мыслей, иронично подметила:

— Тебе нравятся все жители, или только те, что провожают тебя вожделенными взглядами?

Хранитель лишь улыбнулся в ответ, не утруждая себя оправданиями.

Они шли дальше, и вот перед ними открылась главная площадь, а за ней — дворец Ночи.

Площадь расстилалась перед ними, словно гигантская звезда, упавшая с небес и вмерзшая в землю. Семь лучей расходились от центра, каждый указывая в свою сторону, но самый длинный из них, прямой и безупречный, вёл прямо к дворцу. Мостовая здесь была не просто тёмной — она казалась кусочком ночного неба, перенесённым на землю. Под лучами двух солнц, высоко висящих в небе, созвездия, вплетённые в камень, мерцали мягким светом, будто кто-то рассыпал по площади жемчужины и бриллиантовую пыль. Если приглядеться, можно было различить знакомые узоры — спирали далёких галактик, зигзаги падающих звёзд, даже силуэты мифических существ, застывших в вечном танце.

А дальше, в конце луча, возвышался дворец — или, скорее, он вырастал из скалы, будто сама гора решила принять форму, достойную правителей. Камень переливался всеми оттенками серно-серебряного спектра: от ослепительно белого, почти слепящего, до глубокого, почти чёрного, но с холодным серебристым отливом, словно в его глубине прятались лунные блики. Казалось, скала живая — её поверхность дышала, меняя оттенки в зависимости от угла зрения, то становясь призрачно-бледной, то погружаясь в бархатную тьму.

Но самым поразительным был водопад.

Он низвергался с самой вершины скалы, с высоты, на которой обычно кружат только орлы. Вода падала не тонкой струйкой, а широкой, яростной рекой, вздымая клубы пара от бешеной скорости своего падения. Она неслась прямо во внутренний двор дворца, и с того места, где стояли путники, казалось, что дворец — это гигантский колодец, а вода вот-вот хлынет через край, затопит башни, смоет стены. Но этого не происходило — куда она исчезала, было не видно, и это придавало зрелищу ещё более гипнотическую, почти пугающую красоту.

В струях водопада играли радуги — не одна, а десятки, рождающиеся и умирающие каждую секунду. Они переплетались, дробились, вспыхивали и гасли, будто кто-то невидимый рисовал их светящейся кистью. А в вышине, там, где водяная пыль смешивалась с солнечными лучами, кружили птицы — огромные, величественные, с широкими крыльями, серебряными клювами и перьями всех оттенков коричневого: от нежного бежевого, почти песочного, до тёмно-бурого, как кора древних деревьев. Их крики, чистые и звонкие, как хрустальные колокольчики, смешивались с рёвом воды, создавая странную, почти мистическую симфонию.

Ворота дворца были вырезаны из двух исполинских стволов — таких огромных, что казалось, их срубили не люди, а титаны. На них не было искусных резных узоров — только естественная кора, местами покрытая мхом, который, казалось, продолжал расти, несмотря на то, что дерево давно перестало быть живым. От стволов веяло древностью, мощью, чем-то первобытным и неукротимым.

Окна дворца были огромными, квадратными, словно вырубленными топором великана. Они отражали свет, но не слепили — скорее, поглощали его, превращая в мягкое, приглушённое сияние.

К дворцу вели двадцать две ступени, высеченные из того же полированного камня, что и улицы города. Их поверхность была настолько гладкой, что казалось, по ним можно скатиться, как по зеркалу, но при этом они не были скользкими — будто сам камень знал, кому позволить ступить на себя, а кому — нет.

У ворот стояли двое стражей. Их доспехи были серебряными, но не блестящими — матовыми, словно выкованными из лунного света. Шлемы скрывали лица, оставляя лишь прорези для глаз — необычной формы, вытянутые, как щели между мирами. Их копья, длинные и смертоносные, были скрещены перед дверьми, образуя барьер, который, казалось, не смог бы преодолеть даже ветер.

Они не двигались. Просто ждали. И в их неподвижности было что-то такое, от чего по спине Торина пробежал холодок.

Когда Габриэлла приблизилась к воротам, стражи, не проронив ни звука, разомкнули свои копья с отточенной синхронностью, будто их движениями управляла единая незримая воля. Их шлемы склонились в почтительном поклоне, но за узкими прорезями не было видно глаз — лишь глубокая, непроницаемая тень. Ни приветствия, ни вопроса — только тишина, густая, как предрассветный туман.

Габриэлла уперлась ладонями в массивные створки ворот. Дерево, древнее и вечное, не скрипело, не сопротивлялось — оно поддалось её прикосновению с неестественной грацией, будто узнавая её силу. Врата распахнулись бесшумно, словно само пространство расступалось перед ней.

Переступив порог, они оказались в круглом коридоре, где время, казалось, текло иначе. Внешняя стена была высечена прямо в скале — её поверхность переливалась теми же серно-серебряными прожилками, что и фасад дворца, но здесь они мерцали приглушёнее, будто прикрытые дымкой веков. Внутреннюю сторону образовывали колонны — не рукотворные, а настоящие стволы древних деревьев-исполинов, их кора всё ещё сохраняла первозданную шершавость, а между трещин пробивался живой мох, изумрудный и бархатистый.

Между колоннами открывался вид во внутренний сад — идеально круглый, как отшлифованный самоцвет. Земля здесь была устлана густым ковром мха, мягкого и прохладного, будто сотканного из тысячи летних ночей. Редкие хвойные деревья, стройные и темнокожие, тянулись вверх, их иглы отливали сизым налётом, словно припорошенные инеем.

А в центре — колодец.

Низкие хрустальные стены, не выше колена, окружали жерло, куда с рокотом низвергались воды водопада. Хрусталь был прозрачным, но не стеклянно-хрупким — он переливался внутренним светом, как застывший лёд под полярным сиянием. Сквозь него можно было разглядеть, как вода, пенистая и яростная, несётся вниз, в недра земли.

Они шли по коридору, огибая колодец. Торин и Лира не могли оторвать глаз от водопада — его гул здесь был глуше, но от этого не менее гипнотическим. Струи, падая, дробились на миллионы сверкающих капель, и в каждом блике рождались крошечные радуги, жившие лишь мгновение. Воздух дрожал от влажного ветерка, что рождался в этом вечном падении, и казалось, будто за пеленой воды кто-то движется — тени, силуэты, может, просто игра света.

Пройдя полукруг, они оказались за водопадом. Здесь звук приглушался ещё сильнее, превращаясь в далёкий шёпот, а стены покрывал толстый слой мха, впитывающего все отзвуки.

Перед ними возвышались новые двери — ещё массивнее, ещё древнее. Их поверхность полностью скрывали ползучие растения: гибкие стебли обвивали створы, как змеи, а листья — серебряные, с прожилками цвета лунного света — шелестели при малейшем движении воздуха. У дверей стояли двое воинов. Те же? Или другие? Их доспехи были такими же, но теперь в руках они держали мечи, а пальцы лежали на рукоятях с привычной готовностью.

А перед ними — Сын Ночи — распорядитель дворца.

Его кожа, тёмно-коричневая, как спелый каштан, казалась тёплой даже в этом прохладном месте. Одежда — просторная туника цвета высохшей глины, широкие штаны, босые ноги — выглядела одновременно и бедно, и царственно. На запястьях сверкали широкие серебряные браслеты, и на каждом был выгравирован один и тот же символ: крыло, сплетённое со следом хищного зверя.

Он поклонился, сгибаясь в пояс, и его голос прозвучал ровно, почти без интонаций:

— Приветствую тебя, Командующая воинами Света. Добро пожаловать в Город Ночи… снова.

В последнем слове повисла лёгкая, почти неуловимая нотка чего-то — усталости? Иронии? Но лицо его оставалось невозмутимым, как поверхность лесного озера в безветренный вечер.

Сын Ночи выпрямился после поклона, и его тёмные, словно отшлифованные временем глаза скользнули по спутникам Габриэллы. Его голос, когда он заговорил снова, был подобен тихому шелесту листьев в предвечернем воздухе — ровным, почти бесстрастным, но не лишенным скрытой глубины.

— Для тебя и твоих спутников уже приготовлены покои, — произнес он, и слова его, казалось, растворялись в прохладном воздухе коридора, — чтобы смыть пыль дороги и подготовиться к ужину.

Затем он слегка наклонил голову, словно делая небольшое, но важное уточнение:

— Брат Ночи, правитель Эльдриан желает лично тебя поприветствовать — и он кивнул в сторону дверей.

— А вас сейчас же проводят в покои, — обратился он к остальным.

И тут же, будто вызванные самой тенью, рядом со спутниками Габриэллы возникли слуги дворца. Они появились так бесшумно, что Торин даже не успел заметить, откуда взялись эти стройные фигуры в одеждах, сотканных из полупрозрачных, дымчатых тканей. Их движения были плавными, почти невесомыми, словно они не ступали по земле, а скользили над ней.

Габриэлла слегка повернула голову вбок, и её золотистые глаза на мгновение встретились с взглядом Ли-Суна. Лёгкий, едва заметный кивок — и Хранитель понял без слов. Он сделал шаг назад, готовый последовать за слугами, и остальные двинулись за ним, хотя Торин ещё на секунду задержал взгляд на Командующей, словно колеблясь.

Когда они удалились, Сын Ночи повернулся к Габриэлле и жестом, исполненным странной, почти ритуальной грации, указал на массивные двери перед ними. Его пальцы коснулись поверхности, покрытой мхом и серебристыми листьями, — и створки, несмотря на их очевидную тяжесть, распахнулись с удивительной лёгкостью.

Не было ни скрипа, ни гула — только лёгкий вздох воздуха, будто дворец сам приоткрывал свои тайны перед избранной гостьей.

Габриэлла шагнула вперёд — и двери так же бесшумно сомкнулись за её спиной, словно пелена между мирами, ненадолго приоткрывшись, вновь сжалась в непроницаемую завесу.

Тронный зал дышал простором и сдержанной мощью. Высокие квадратные окна, лишённые украшений, пропускали внутрь рассеянный свет, который не столько освещал помещение, сколько подчёркивал его глубину. Пол, отполированный до зеркальной гладкости, не отражал ни стен, ни потолка — лишь мерцал, как застывшая ночная гладь, в которой тонули звёзды. Каждый шаг по нему казался шагом по небу, но небо это было холодным и бездонным, лишённым привычных созвездий.

У дальней стены, в самом центре, стоял двойной трон. Он не был вырезан или выкован — скорее, казалось, что его вырастили, позволив древним корням сплестись в нужной форме. Древесина, красно-коричневая, словно пропитанная закатным светом, переливалась серебряными прожилками, будто по ним всё ещё текла живая сила. Подлокотники извивались, как реки на старинной карте, а спинка уходила вверх, растворяясь в тени. Ни резьбы, ни инкрустаций — только мощь и простота, как у самого старого дерева в мире.

На одном из сидений, в позе, балансирующей между небрежностью и царственностью, восседал Эльдриан.

Он не был высоким — лишь на пару пальцев выше Габриэллы, — но в его стройной, подтянутой фигуре чувствовалась скрытая сила, как у натянутого лука. Черты его лица были мягкими и в то же время отточенными: слегка приподнятые внешние уголки глаз придавали взгляду лёгкую загадочность, а скулы, плавно переходящие в узкий подбородок, напоминали линии, выведенные тушью на шёлке. Кожа, тёплого медового оттенка, казалась гладкой, будто отшлифованной морским ветром.

Он полулежал, полусидел, перекинув одну ногу через массивный подлокотник, и в этой позе была не вызывающая расслабленность, а скорее уверенность хищника, знающего, что его территория неприкосновенна. Широкие штаны, цвета песка в первые мгновения рассвета, свободно ниспадали складками, подчёркивая лёгкость его движений. Пояс, тёмно-оранжевый, почти как спелая хурма, охватывал талию, поднимаясь почти до груди, оставляя торс обнажённым. Мускулы не бросались в глаза, но были видны при каждом дыхании — не как у воина, а как у танцора или лучника, чья сила скрыта в точности, а не в грубой мощи.

В левом ухе сверкала маленькая серьга — отпечаток лапы хищного зверя, будто вырезанный из самого света. На правом плече, ближе к локтю, обвивался браслет из полупрозрачного металла, матово-белого, как лунный камень, с чёрными вкраплениями, напоминающими звёзды в туманности.

Он был красивым, но не в том смысле, в котором красивы статуи или портреты. Его красота была живой, непринуждённой, как у реки, которая тысячелетиями точит камни, не задумываясь о своей форме.

Когда Габриэлла вошла и замерла в центре зала, её силуэт чётко вырисовывался на фоне звёздного пола. Эльдриан лениво повернул голову в её сторону, словно пробуждаясь от лёгкой дремоты. Его лицо, обычно столь непринуждённое, теперь выражало едва уловимую надменность — не грубую, а скорее игривую, как у кота, наблюдающего за мышью. Он окинул её медленным взглядом, скользящим от ног до головы, будто оценивая не столько её саму, сколько её выбор явиться сюда в таком виде.

Габриэлла слегка склонила голову, не опуская глаз, и её голос прозвучал ровно, без тени подобострастия:

— Приветствую тебя, Эльдриан.

Тот медленно выпрямился на троне, его движения были плавными, как течение глубокой реки. Лёгкая улыбка тронула его губы, но в ней не было тепла — только тонкая, почти незаметная издёвка.

— Ну что за вид, Габриэлла, — произнёс он, растягивая слова, будто смакуя их. — Так не пойдёт.

Прежде чем она успела ответить, он вытянул вперёд правую руку. Его пальцы, изящные и гибкие, совершили лёгкое движение — пол-оборота кистью, словно он перебирал невидимые нити воздуха. Пальцы изогнулись, как волна, разбивающаяся о берег, и в тот же миг её облик начал меняться, не резко, а постепенно — волной, перекатывающейся от макушки до самых пят. Казалось, будто невидимые чешуйки света скользят по её коже, оставляя за собой новый образ.

Её волосы, прежде собранные, распустились, как шёлковый шлейф, ниспадая на плечи и спину до самого пояса. Они переливались, словно живые, улавливая отсветы зала.

Платье, появившееся вместо прежнего наряда, было цвета изумруда — глубокого, насыщенного, словно вырезанного из самой сердцевины драгоценного камня. Оно оставляло плечи и шею открытыми, обтягивая фигуру изящным корсетом, который подчёркивал каждую линию её тела. От пояса спускалась лёгкая, почти невесомая юбка, струящаяся до самого пола, как водопад из зелёного шёлка. Обувь исчезла, оставив её босые ноги касаться холодного, звёздного пола.

Из прежнего образа остался лишь один элемент — тонкий серебряный браслет-обруч, охватывающий её плечо, как единственное напоминание о том, кто она есть на самом деле.

Когда преображение завершилось, Эльдриан откинулся на спинку трона, его улыбка стала шире, почти довольной.

Габриэлла медленно, с явным неудовольствием, оглядела себя. Её пальцы слегка сжали складки юбки, будто проверяя, насколько это всё реально. Затем она подняла взгляд на Брата Ночи, и одна её бровь едва заметно дрогнула вверх.

— У тебя ужасный вкус, — произнесла она сухо.

Эльдриан лишь рассмеялся — тихо, как шелест листьев на ветру. Затем, без спешки, поднялся с трона и подошёл к ней, остановившись на расстоянии шага. Его глаза, тёмные и насмешливые, изучали её лицо.

— Жду с нетерпением твой захватывающий рассказ о причине визита, — сказал он, — и о твоих спутниках. Старинный выбор… ну, кроме симпатяги Ли-Суна.

Габриэлла открыла рот, явно собираясь возразить, но Эльдриан поднял руку, прерывая её.

— За ужином, — произнёс он, и в его голосе внезапно появилась твёрдость. — Не желаю сейчас ничего слышать. Да и моей сестрёнки тут нету.

Он сделал шаг назад, и его тон снова изменился — теперь в нём звучала не игривость, а лёгкий, но неоспоримый оттенок приказа.

— Иди отдохни.

Габриэлла замерла на мгновение, её губы сжались в тонкую линию. Но она не стала спорить. Молча, с выражением явного недовольства на лице, она развернулась и направилась к выходу.

Двери зала распахнулись перед ней сами, будто чувствуя её настроение.

И тут снова раздался голос Эльдриана, теперь уже с откровенной издёвкой:

— И, Командующая… не забывай, ты в моих владениях. Так что платье одеть не забудь.

Габриэлла не обернулась. Она лишь слегка вскинула подбородок и продолжила свой путь, её зелёный шлейф колыхнулся за ней, как всплеск воды в тёмном озере.

Двери закрылись за её спиной с лёгким, почти насмешливым звуком.

Глава 4

Покои, выделенные Торину и Лире, оказались светлыми и просторными, но без излишней роскоши — такими, какими их могли предоставить не самым важным, но всё же уважаемым гостям. Стены, выложенные из гладко отшлифованного камня тёплого песочного оттенка, отражали мягкий рассеянный свет, льющийся из высоких арочных окон. Они были настолько большими, что почти сливались с потолком, и через них открывался вид на вечернее небо, окрашенное в нежные персиковые и лиловые тона.

В центре комнаты стояла широкая кровать с низким изголовьем, вырезанным из тёмного дерева с едва заметными серебристыми прожилками. Постель была застелена простыми, но качественными покрывалами из плотной ткани цвета охры, а у изножья лежали две аккуратно свёрнутые шерстяные накидки — на случай, если ночью станет прохладно.

Рядом, за невысокой аркой без двери, располагалась небольшая смежная комната для омовений. Её главной особенностью был неглубокий бассейн, выложенный гладкими речными камнями молочного оттенка. Вода в нём была кристально чистой и слегка дымилась, источая лёгкий аромат горных трав — видимо, её подогревали каким-то незаметным, но действенным способом. На каменной полке у края бассейна лежали глиняные кувшины с маслами, деревянные гребни и сложенные полотняные полотенца, мягкие на ощупь.

В этот момент в покои бесшумно вошёл слуга — высокий и стройный в наряде цвета глины. В его руках была аккуратная стопка одежды: просторные штаны из льняной материи, лёгкая туника и широкий пояс, всё в приглушённых коричневых тонах.

— Для вас, — произнёс он нейтрально, протягивая вещи Торину. Затем его взгляд скользнул в сторону Лиры, и он добавил, слегка склонив голову: — За вами придут, чтобы сопроводить на ужин.

Пауза.

— Оружие не брать, — закончил он, и в его голосе не было ни угрозы, ни просьбы — лишь констатация факта.

Прежде чем кто-то успел что-то сказать, слуга так же бесшумно исчез за дверью, оставив обоих наедине с тишиной комнаты, тёплым запахом воды и предвкушением того, что ждёт их дальше.

***

Двери покоев бесшумно сомкнулись за спиной Габриэллы, словно сама тишина поглотила звук их движения. Пространство, в которое она вошла, дышало сдержанной роскошью — ни лишних украшений, ни вычурной мебели, только безупречная гармония линий и оттенков. Большое окно, занимавшее почти половину стены от самого пола до потолка, наполняло комнату мягким светом угасающего дня.

Кровать из чёрного дерева, полированного до зеркального блеска, стояла в центре, её изголовье напоминало сплетение древних корней, застывших в вечном изгибе. Белоснежные простыни, сотканные из тончайшего льна, казались ещё белее на фоне тёмного дерева — как первый снег, упавший на чёрную скалу.

Габриэлла шагнула к арке, ведущей в смежную комнату, и замерла в проёме, прислонившись плечом к своду. Её взгляд скользнул по овальному бассейну, выложенному идеально круглыми камнями голубых и лазурных оттенков. Вода в нём была кристально чистой, чуть подёрнутой лёгкой дымкой пара, а её поверхность мерцала, словно усыпанная тысячами крошечных сапфиров.

Но её внимание привлекло не это.

У дальнего, более узкого края бассейна, в воде по грудь, полулежал Ли-Сун. Его руки были раскинуты на низком бортике, пальцы слегка касались гладкого камня. Голова чуть откинута назад, обнажая линию горла, по которой стекали капли воды, оставляя влажные дорожки на коже. С коротких волос лениво скатывались капли, падая на плечи и борт бассейна, словно нехотя расставаясь с их теплом.

Его лицо выражало умиротворение и тихое удовольствие — веки опущены, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Казалось, он растворился в этом моменте, забыв обо всём, что было за пределами этой воды. Габриэлла молча наблюдала, ловя каждый вдох, скользя взглядом по каждой линии его загорелой кожи. Лёгкая улыбка тронула её губы.

Он почувствовал её присутствие и улыбнулся. Его голова слегка опустилась, веки приподнялись, и золотые глаза встретились с её взглядом. Но тут же его лёгкая улыбка, ещё не успевшая сойти с его губ, сменилась сначала лёгким удивлением, а затем — едва уловимым недовольством.

— Что за наряд? — произнёс он спокойно, но в его голосе прозвучала лёгкая нота раздражения.

Габриэлла закатила глаза, словно и сама была не в восторге от ситуации, хотя так и было.

— Это всё братец Ночи, — ответила она, слегка раздражённо проводя ладонью по ткани платья, будто пытаясь стряхнуть с себя его влияние.

Ли-Сун слегка наклонил голову набок, изучая её новый облик. Его губы сжались, а в глазах мелькнуло что-то, что можно было бы назвать лёгким отвращением.

— У него ужасный вкус, — произнёс он уже с оттенком недовольства, подчёркивая каждое слово.

Габриэлла резко развела руки в стороны, словно демонстрируя всю абсурдность ситуации. Зелёный шёлк платья колыхнулся, отражая свет, но в её жесте не было ни капли грации — только раздражение.

Ли-Сун снова прикрыл глаза, откинув голову назад, но на этот раз в его голосе прозвучала уже не критика, а совет, высказанный с невозмутимым спокойствием и лёгкой соблазнительной хрипотцой:

— Тебе стоит его снять.

Вода взметнулась серебристыми брызгами, когда Габриэлла вынырнула в центре бассейна, подобно нимфе, рожденной из морской пены. Её ладони скользнули по лицу, отбрасывая хрустальные капли назад, в водную гладь, где они растворились в бесчисленных кругах. Мокрые ресницы дрогнули, открывая глаза, в которых плескалось торжество и тайна — и тут же её взгляд наткнулся на Ли-Суна, уже стоящего перед ней. Вода стекала по его торсу, очерчивая каждый мускул, как дождь по древней мраморной статуе.

Её левая рука медленно поднялась из воды, оставляя за собой сверкающий шлейф. Пальцы коснулись его щеки — лёгкое прикосновение, словно крыло ночной бабочки. Затем они вплелись в его густые, недлинные волосы, тёмно-русые и тяжёлые от воды, но всё равно упрямо держащие форму. Он позволил ей вести себя, слегка наклонив голову, будто древний дух, покоряющийся призыву. Его губы начали неспешное путешествие к её шее, и в воздухе повисло напряжение, густое, как мёд.

Но прежде чем его дыхание коснулось кожи, правая рука Габриэллы вырвалась из воды, изящно заведя себя за собственное плечо — движение, полное грации и странной целеустремленности, будто она ловила невидимую нить судьбы.

И поймала.

За её правым плечом возник ещё один Хранитель — точная копия Ли-Суна, капля в каплю, от мокрых волос до капель, застывших на ресницах. Её пальцы так же впились в его волосы, повторяя жест с левой стороны. Двойник наклонился в унисон с оригиналом, их движения зеркальны и совершенны, как отражение в абсолютно ровной поверхности.

И вот уже двое — нет, двое и одна — слились в странном, гипнотическом танце. Их губы одновременно коснулись её шеи с двух сторон: один — там, где пульс бился, как крыло пойманной птицы, другой — чуть ниже, где тень ключицы образовывала соблазнительную впадину. Габриэлла слегка откинула голову, подставляя себя этому двойному прикосновению, и её губы растянулись в загадочной улыбке, полной власти и обещаний. Потом веки дрогнули, закрываясь, будто под тяжестью наслаждения, слишком острого, чтобы смотреть на него открытыми глазами.

И тогда они начали погружаться. Медленно. Синхронно.

Как три ствола одного дерева, сплетенные корнями где-то в невидимых глубинах. Вода сомкнулась над их головами, оставив на поверхности лишь лёгкие круги, которые вскоре успокоились, вернув бассейну зеркальную гладь. Пузырьки воздуха, словно жемчужины, поднялись вверх, лопаясь о поверхность — последние свидетели их исчезновения в лазурном мире, где не было ни Командующей, ни Хранителей, только тепло, тьма и бесконечное падение в объятия друг друга.

***

Тронный зал встретил Торина и Лиру безмолвным величием. Высокие своды, словно выточенные из самой ночи, уходили вверх, растворяясь в полумраке, а пол, мерцающий, как застывшая река под звёздным небом, не отражал их тени. Трон, пустующий в центре, казался сейчас не местом власти, а лишь частью пейзажа — могучие корни, застывшие в ожидании.

Слуга, сопровождавший их, молча направился к огромному оконному проему, который от пола до потолка разрезал стену. Приблизившись, стало ясно — это не просто окно, а врата на просторный балкон, высеченный прямо в скале.

Круглый стол из чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска, стоял в центре балкона, накрытый на шесть персон. Ни излишеств, ни показной роскоши — только изысканная простота, где каждое блюдо было словно частью природы, а не творением поваров.

В центре стола возвышалось блюдо с жареным фазаном, покрытым хрустящей золотистой корочкой, а вокруг него, словно спутники, расположились остальные угощения. Чаши с фруктами, но не обычными — здесь были плоды, знакомые лишь Детям Ночи. Мякоть, переливающаяся от розового к лиловому, кожица, тонкая, как лепесток, и аромат, напоминающий одновременно мëд и дождь после грозы. Хлеб, испеченный в виде круглых лепëшек, но не грубых, а воздушных, с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной, пропитанной оливковым маслом и травами. Сыр, завернутый в виноградные листья, его текстура нежная, почти тающая, а вкус — дымный, с оттенком чего-то дикого, будто его готовили не в кухне, а в пещере под открытым небом. Кувшины с ягодным соком, тëмным, как сама ночь, но с искрами рубинового оттенка, когда свет факелов падал на его поверхность.

У парапета балкона, грубого и неотесанного, словно его оставили таким намеренно, стояли двое.

Габриэлла, всё ещё в том изумрудном платье, что создал для неё Эльдриан. Ткань облегала её фигуру, подчëркивая каждую линию, а открытые плечи и шея демонстрировали загорелую кожу. Её поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая сила, как у кошки, наблюдающей за приближающейся добычей.

Рядом с ней — Ли-Сун. Его широкие штаны, цвета светлого пепла, свободно ниспадали, подхваченные широким поясом, доходившим до груди, более тёмного оттенка. Босые ноги, казалось, не чувствовали холода камня, а мощная грудь, обнаженная и покрытая красивым ровным загаром, дышала ровно и спокойно. Его волосы, тёмно-русые, были слегка растрепаны, будто он только что вышел из объятий ветра, и это придавало ему шарма, которого так не хватало ни Торину, ни Лире.

Торин, одетый в просторную тунику и штаны коричневых тонов, чувствовал себя рядом с ними… не лишним, но и не равным. Не из-за одежды, нет — а из-за той лëгкости, с которой они существовали в этом мире. Лира, чей наряд вторил его собственному, казалось, не замечала этого диссонанса, но Торин ловил себя на мысли, что его движения стали чуть более скованными.

С балкона открывался вид на скальную гряду, из которой, как скульптура из мрамора, был вырезан весь дворец. Камни, гладкие и неровные одновременно, переливались под угасавшими лучами заката, а у их подножья раскинулся сад — не ухоженный, а дикий, где деревья и кусты росли так, как будто их никто никогда не трогал.

На небе уже зажигались первые звёзды, их свет холодный и чистый, в отличие от тёплого мерцания факелов, освещающих балкон. Эти факелы, изящные и тонкие, будто выкованные из самого воздуха, горели ровным пламенем, не коптя и не дымя, а лишь отбрасывая длинные тени на каменный пол.

Воздух был наполнен ароматами еды, трав и чего-то неуловимого — может, запахом самой ночи, а может, дыханием тех, кто жил в этом дворце веками.

Тихое мерцание факелов внезапно ожило, словно встрепенувшись от незримого дуновения, когда в проеме балкона возникли двое.

Эльдриан, Брат Ночи, ступил вперёд с той же непринужденной грацией, что и прежде. Его свободные штаны, белоснежные, как первый иней на траве, мягко шелестели при каждом шаге, а широкий пояс, такого же ослепительного оттенка, подчеркивал узкую талию. На правом плече белел браслет — матовый, словно выточенный из лунного камня, с чёрными вкраплениями, напоминающими звёзды, пойманные в молочную дымку. В левом ухе сверкала крошечная серьга — отпечаток звериной лапы, будто оставленный на серебре невидимым хищником.

Рядом с ним шла его сестра — Фреяна.

Она была чуть выше брата, её стройная фигура казалась выточенной из древнего фарфора — белого, но не холодного, а будто хранящего в себе отсветы давно угасших костров. Её волосы, огненно-рыжие, как пламя в чертогах подземного царства, крупными волнами спадали до ключиц, и лишь одна прядь, заправленная за правое ухо, открывала небольшую серьгу в форме птичьего крыла. Оно сверкало при каждом движении, будто вот-вот взметнется ввысь.

Её платье, ослепительно белое, облегало фигуру, как вторая кожа, подчëркивая каждый изгиб. Широкий пояс, перехватывающий талию, и узкий подол, струящийся до самого пола, завершались небольшим овальным шлейфом, который плыл за ней, как лёгкое облако. Ткань была полупрозрачной, и в игре света угадывались силуэты её стройных ног — намëк, но не откровение. На левом плече, выше локтя, обвивался тонкий обруч из чёрного металла с серебряными вкраплениями — словно ночь опоясала её руку россыпью звёзд.

Когда они появились, воздух словно застыл.

Габриэлла слегка склонила голову — жест уважения, но не подчинения. Ли-Сун опустился на одно колено, его тёмные волосы слегка колыхнулись. Он опустил взгляд в знак уважения их высокому положению. Торин, спохватившись, склонился до пояса, а Лира, словно зеркало, повторил движение Ли-Суна.

Дети Ночи прошли мимо них без слов, их босые ступни не издавали ни звука на каменном полу. Они заняли свои места за столом, и остальные последовали за ними.

Габриэлла села рядом с Эльдрианом, её изумрудное платье контрастировало с его белоснежными одеждами, как листва на фоне снега. Ли-Сун сделал шаг к своему привычному месту возле Командующей, но Фреяна остановила его лëгким движением руки.

— Сядь рядом, Хранитель, — произнесла она, и её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Ли-Сун на мгновение замер, затем бросил взгляд на Габриэллу — не за разрешением, а скорее из любопытства. Как она отреагирует? Но лицо Командующей оставалось невозмутимым, будто высеченным из того же камня, что и стены дворца.

И тогда он развернулся и занял место рядом с Дочерью Ночи.

Факелы заколебались, будто затаив дыхание, а звёзды над балконом мерцали чуть ярче, словно став свидетелями этой маленькой, но значимой игры.

Трапеза началась в гнетущей тишине, нарушаемой лишь лëгким звоном кубков и едва уловимым шорохом пальцев, скользящих по блюдам.

Торин ел осторожно, словно каждое его движение проходило через строгий внутренний контроль. Он сидел за одним столом с тремя правителями, и это осознание одновременно восхищало и подавляло его. Каждый кусок, поднесенный ко рту, казался ему слишком громким, каждый глоток — слишком заметным. Его глаза то и дело скользили по сидящим напротив, словно он пытался уловить негласные правила этой странной трапезы.

Лира не притрагивался к еде вовсе. Его руки покоились на коленях, а взгляд, отрешенный и холодный, был устремлен куда-то вдаль, будто он присутствовал здесь лишь телом, а ум его витал в иных сферах.

Габриэлла, напротив, казалась совершенно невозмутимой. Она откинулась на резную спинку стула, перекинув одну руку за неё так, что та свободно свисала позади. Её поза была настолько расслабленной, что граничила с демонстративной скукой. Изящные пальцы другой руки лениво отщипывали кусочки сыра, которые она отправляла в рот с медлительностью, достойной королевы, наблюдающей за неинтересным представлением.

Ли-Сун же ел так, будто это было его последней возможностью насытиться перед долгим постом. Он не чавкал, не торопился, но каждый его жест был наполнен целеустремленной энергией. Кусок хлеба, обильно смазанный маслом, исчезал во рту, тщательно пережевывался, запивался соком — и тут же его пальцы уже тянулись к следующему. Фазан, фрукты, сыр — ничто не ускользало от его внимания. Это не было обжорством дикаря — скорее методичным опустошением всего, что стояло перед ним, как если бы он считал своим долгом не оставить ни крошки. И все его движения были точны и изящны.

Фреяна сидела вполоборота к нему, наблюдая за этим процессом с нескрываемым удовольствием. Её тонкие пальцы, изящные и бледные, как лунный свет, медленно подносили ко рту кусочки фруктов, но еда, казалось, интересовала её куда меньше, чем сам Хранитель. В уголках её губ играла загадочная улыбка, а в глазах читалось что-то тайное, словно она знала нечто, чего не знал даже он.

Эльдриан, в отличие от остальных, ел неторопливо, с достоинством, присущим тем, кто привык растягивать удовольствие. Каждый его жест был отточен, каждый глоток — обдуман. Время от времени его взгляд скользил по собравшимся: то на Торина и Лиру, в которых он видел лишь пешки в чужой игре, то на Габриэллу, чье показное равнодушие, казалось, лишь подогревало его насмешливый интерес. Ему явно доставляло удовольствие заставлять ждать ту, что не привыкла ждать.

Наконец, опустошив кубок, он откинулся на спинку стула, и его губы растянулись в лукавой ухмылке.

— Развлеки нас, Дочь Света, — произнес он, намеренно растягивая слова. — Расскажи, зачем пожаловала и притащила этих… детишек с собой.

Его палец резко указал в сторону Торина.

— И что у него с глазом?

Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Все взгляды устремились к Габриэлле, ожидая её ответа. Кроме Ли-Суна, он лишь перестал есть из уважения к ведущим беседу.

Габриэлла выпрямилась в кресле, словно пробудившись от долгой скуки. Её движения обрели резкость, а в глазах вспыхнул холодный огонь.

— На караван Торина, — её голос прозвучал чëтко, пальцы лëгким жестом указали в его сторону, — напали ранее невиданные чудища. Убили его сородичей.

Фреяна, до сих пор наблюдавшая за происходящим с томной отстраненностью, медленно подняла взгляд.

— Ты же не обвиняешь нас? — её голос был гладким, как лезвие, только что вынутое из ножен.

Габриэлла даже не изменила тона.

— И не думала. Они — явное зло. Даже твоя стервозность, Дочь Ночи, им в подмётки не годится.

Эльдриан рассмеялся — низко, глухо, будто где-то в глубине его горла перекатывались гальки. Его сестра лишь чуть приподняла бровь, даже не утруждая себя возражением.

— Кровь одного из них попала ему в глаз, — продолжила Габриэлла, — и вызвала видение.

Эльдриан внезапно оживился, его пальцы сжали край стола.

— О, это уже интересно. — В его глазах вспыхнул азарт. — Я бы взглянул сам.

Габриэлла жестом, полным театрального великодушия, указала на Торина.

— Не стесняйся. Для этого он и здесь.

Торин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его возмутила эта бесцеремонность, но возражать он не смел.

Брат и сестра поднялись одновременно — медленно, словно подчиняясь незримому ритму. Их движения были зеркальны, как отражение в воде. Они подошли к Торину сзади, встав по обе стороны его стула, и без слов положили руки ему на голову и на плечи друг другу, пальцы слегка сомкнулись, как когти хищной птицы.

Так же, как когда-то сёстры Света.

И в тот же миг комната исчезла. Торин снова вернулся в каменную долину.

Они увидели всё: кровавую резню, чудовищ, рвущих плоть, крики умирающих. И тот самый момент, когда тёмная кровь брызнула в глаз Торина, а за ней — видение, жуткое и необъяснимое.

Когда всë закончилось, оба правителя резко отдёрнули руки, будто обожглись. На их лицах застыло недоверие, смешанное с чем-то глубже — почти со страхом?

Фреяна медленно отошла к своему месту, её пальцы слегка дрожали.

— И это вызвала кровь тех чудищ? — её голос звучал приглушённо. — Может, в ней были токсины, вызывающие иллюзии…

Эльдриан не двинулся с места. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, впился в Габриэллу. Вся игривость исчезла, он был серьёзен и собран:

— Зачем ты здесь?

Она не моргнула.

— Хочу взглянуть в Лунную Призму.

Наступила тишина.

Потом Эльдриан внезапно расслабился, его черты вновь обрели привычную наигранную надменность. Он вернулся за стол, развалившись на стуле с видом человека, которого больше ничем не удивить.

— Думаешь, это стоит того? Хочешь посмотреть на мёртвый вулкан? — Он усмехнулся. — Похоже, ты зря тратишь время.

Габриэлла закатила глаза с таким выражением, будто он только что предложил ей прыгнуть в пропасть.

— Ты сам всё видел. А вдруг это не просто бред, что привиделся от ядовитой крови? — Её голос стал резче. — По крайней мере, сможем узнать, лезут ли эти твари из вулкана или нет. Если ты не готов предположить…

Она не стала заканчивать фразу, оставив её висеть в воздухе, как вызов.

Эльдриан внезапно повернулся к Торину и Лире, его глаза сверкнули аметистовым огнём в свете факелов.

— Вы никогда не задумывались, почему ваши воины подчиняются Командующей Габриэлле, а не той… бездушной, что сидит на троне с видом превосходства?

В его голосе, когда он говорил об Авроре, прозвучала острая нота — не просто презрение, а что-то глубже: старая обида, ущемлённое достоинство, будто он до сих пор чувствовал жгучую горечь от того, как когда-то его бросили.

Габриэлла усмехнулась, но промолчала. Она знала, о чём он.

Эльдриан продолжил, размахивая куском хлеба, как дирижёрской палочкой:

— Они исполнят приказ. Любой приказ. Даже руку себе отрубят. Но только если он будет отдан Командующей, а не Правителем Детей Света.

Торин и Лира переглянулись. Да, они знали, что войско подчиняется только приказам Габриэллы, что Аврора никогда не отдаёт им прямых приказов. Но они не задумывались — почему.

— Я всегда считал, что это… разделение власти, — неуверенно пробормотал Торин.

Эльдриан расхохотался, как будто услышал лучшую шутку в своей долгой жизни.

— О, как мило! Детишки Света ничего не знают о своих правителях!

Он лукаво подмигнул Габриэлле, а затем продолжил снисходительным тоном, словно объяснял малышам, откуда берутся звёзды:

— Они следуют за её голосом. В этом всё дело.

Его пальцы коснулись собственного горла, будто иллюстрируя мысль.

— Возможно, вы сами за время этого небольшого путешествия ощущали это. Было такое, когда она что-то говорила, а у вас возникало жгучее желание следовать за ней даже в пропасть?

Его голос стал тише, почти шёпотом, завораживающим:

— Нечто чарующее… манящее… даже гипнотическое?

Торин и Лира, сами не осознавая, медленно кивнули.

Габриэлла нахмурилась:

— Эльдриан, может хватит?

Но тот лишь отмахнулся, как от назойливой мухи и продолжил всё с тем же азартом:

— Это всё обман. Одурманивание воинских, не сильно больших мозгов.

Он щёлкнул пальцами.

— Она чарует их голосом — они следуют за ней. Всё просто!

Тут вмешалась Фреяна. Она произнесла тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар кинжала:

— Именно этот голос призывал воинов Света истреблять Детей Ночи…

Её взгляд, тяжёлый и обвиняющий, устремился на Габриэллу.

Та не опустила глаз.

— Я не стану снимать с себя ответственность за пролитую кровь тем, что меня ввели в заблуждение.

Её голос был спокоен, но в нём дрожала сталь.

— Я, как тогда, так и сейчас, признаю свою вину за содеянное. И смиренно несу этот груз.

Эльдриан, всё ещё в весёлом настроении, хлопнул в ладоши:

— О, давайте не будем кидаться грехами прошлого! Мы же оставили его в легендах.

Он повернулся к сестре, его улыбка стала шире:

— Главное, что Командующей хватило мозгов раскрыть обман… и смелости пойти против своего Правителя.

Повисла тишина. Даже факелы, казалось, замерли.

Торин и Лира чувствовали себя неуместными. Но не из-за своего более низкого происхождения, чем правящие династии. Эти трое были давно знакомы, у них бол общее прошлое, сложное и противоречивое. И сейчас они играли в игру, правила которой ни Торину, ни Лире не были ясны. Они точно знали, где пролегает черта дозволенного и могли себе позволить отпускать колкости в адрес друг друга. Это был спектакль, где главными зрителями были сами актёры. Смесь политики, личных отношение и чего-то ещё не ведомого простому главе каравана и его Хранителю.

Эльдриан не мог долго молчать:

— Давайте вернёмся к голосу вашей Командующей.

Он повернулся к Торину, глаза его сверкали, как у ребёнка, готового раскрыть самый лучший секрет.

— Вы слышали, как поёт одна из Трёх?

Затем он медленно повернулся к Габриэлле, расплываясь в улыбке.

Та холодно ответила:

— Нет. Я не стану петь.

Эльдриан рассмеялся.

— Станешь, Дочь Света.

Его голос внезапно приобрёл опасную мягкость.

— Ты — гостья. Я — хозяин. Я прошу — ты делаешь. Помнишь?

Он указал на её платье.

— Твоё новое одеяние тому доказательство.

Затем он снова повернулся к Торину, уже игриво:

— Это настоящее волшебство. Одновременно грусть и радость. Счастье и горе…

Он провёл пальцем по щеке, изображая слезу.

— Слёзы сами текут. Это восхитительно.

И, не глядя на Габриэллу, он бросил уже приказным тоном:

— Спой, Габриэлла.

Его пальцы постучали по столу.

— Нам же надо убить время, пока Луна не дойдёт до своего пика. До этого момента Лунная Призма бесполезна.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

— Так что… спой нам.

Последние слова повисли в воздухе, как вызов.

Габриэлла медленно подняла глаза. В них было явное раздражение. Она знала, что у неё нет выбора. Командующая медленно поднялась из-за стола, её изумрудное платье шевельнулось, словно живое, улавливая каждый её шаг. Она подошла к парапету балкона, облокотилась на него, уперев ладони в холодный камень, и устремила взгляд в небо.

И запела.

Уже с первых звуков её голоса Торин ощутил нечто неописуемое. Это было не просто пение — это было волшебство, чистое и безудержное.

Её голос обволакивал его, как тёплый ветер, убаюкивал, как колыбельная, но в то же время проникал в самую душу, пробуждая в ней бури эмоций.

Он чувствовал радость — яркую, ослепительную, словно первый луч солнца после долгой ночи. И тут же — тоску, глухую, давящую, как камень на сердце. Он хотел вскочить, бежать, смеяться… а в следующее мгновение — опуститься на колени и плакать. Слова, проникали в душу.

Она пела:

«Это никогда не закончится, потому что я хочу больше…

Дай мне больше, дай мне больше…»

Каждое слово звучало так, будто она обращалась не к ним, а к самой вселенной, требуя от неё невозможного.

«Если бы у меня было сердце, я могла бы любить тебя…

Дай мне больше, дай мне больше…»

Торину казалось, что в воздухе звучат не только её ноты, но и лёгкие, почти невесомые переливы струнных инструментов, которых не было. Что вокруг неё витает что-то неуловимое — может, духи ветра, а может, сама великая Сила, притянутая её голосом.

Лира сидел, словно загипнотизированный. Его глаза, обычно холодные и отстранённые, теперь горели преданностью, почти безумной. Он был готов отдать за неё жизнь — прямо сейчас, без раздумий. И самое страшное — ему казалось, что это его желание, а не навязанная воля.

Габриэлла повернулась к слушателям, оперлась спиной о парапет и продолжила, её пальцы слегка сжимали камень:

«Если бы у меня был голос, я бы пела…

Я вижу, что принесёт завтрашний день…»

Казалось, даже Луна замерла, застыв в небе, готовая в любой момент сорваться с небосвода и последовать за её песней.

«Достигну ли я когда-нибудь бездны?

Если бы у меня был голос, я бы пела…»

Когда она замолчала, в воздухе повисла тишина — густая, почти осязаемая.

Торин медленно перевёл взгляд на Эльдриана. По щеке Брата Ночи текла слеза. Но он улыбался — загадочно, как будто знал что-то, чего не знал никто другой.

И только тогда Торин осознал, что и сам плачет. Капли скатывались по его щекам, горячие и солёные, но он даже не пытался их смахнуть.

Потому что в этот момент он понял — голос Габриэллы был не просто зовом. Он был правдой, обнажённой и неумолимой. И против неё не было защиты.

Глава 5

Эльдриан поднялся со своего места, его движения были плавными, словно тень, скользящая по стене. В его глазах светилось удовлетворение, словно он только что стал свидетелем долгожданного спектакля.

— Идём, луна почти готова раскрыть нам тайны дальних земель, — произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая торжественность, словно он приглашал её в святилище древних секретов.

Он первым шагнул в проём, ведущий обратно в тронный зал, его белоснежные одежды колыхнулись, словно крылья ночной птицы. Габриэлла последовала за ним молча. А остальные осталась на балконе.

Внимание Фреяны полностью принадлежало Ли-Суну. Казалось, для неё в этот момент больше никого не существовало — ни Торина, ни Лиры.

Её пальцы, тонкие и изящные, с ногтями, отливающими перламутром, медленно скользнули по его правому плечу, повторяя контуры отметины — двух дуг, переплетённых, как символ неизведанной силы. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже Ли-Суна пробежали мурашки.

— Много столетий назад, когда я была ещё дочкой, я видела, как один из рода Илдвайн использовал свои особые способности, — прошептала она, её голос был тёплым, как шёлк, скользящий по обнажённой коже.

Она не отрывала взгляда от его глаз, и в её глазах светилось что-то между любопытством и вызовом.

Ли-Сун смотрел на неё с тем же азартом, его губы тронула улыбка — в ней читалось и самодовольство, и явное удовольствие от этой игры.

— Всегда хотел увидеть твои крылья, Сестра Ночи, — произнёс он, его голос звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой, которая делала его слова ещё более обволакивающими.

Фреяна лукаво улыбнулась, её губы изогнулись, как лезвие изысканного кинжала.

— Фреяна, — поправила она, явно требуя, чтобы он называл её по имени, а не по титулу.

Затем, не сводя с него глаз, она встала и отступила на шаг, её платье колыхнулось, как дым.

— Давай покажу.

В её голосе звучало обещание — не просто демонстрации крыльев, а чего-то большего, чего-то, что могло изменить всё между ними.

Воздух вокруг них словно сгустился, наполнившись предвкушением. Даже звёзды, казалось, замерли, ожидая, что же произойдёт дальше.

***

Габриэлла следовала за Эльдрианом по узкой винтовой лестнице, высеченной в толще скалы. Каменные ступени, отполированные бесчисленными шагами, мягко мерцали в свете голубоватых огней, что висели в воздухе без видимой опоры. Их путь извивался вверх, а затем внезапно уходил вглубь горы, где воздух становился прохладнее и наполнялся едва уловимым дрожанием древней Силы.

Наконец они достигли узкой двери из чёрного дерева. Эльдриан толкнул её беззвучно, и они вышли на небольшой открытый балкон, вырубленный в противоположной стороне скального массива. Здесь не было парапета — только обрыв, уходящий в темноту, и каменный пол, сливающийся с самой горой. В центре площадки возвышался пьедестал, достигавший им до пояса, будто естественное продолжение скалы. На нём покоилась Лунная Призма — совершенная сфера, точная копия ночного светила, только меньшего размера. Её матовое свечение пульсировало в такт с настоящей луной, висящей высоко в небе. Свет от неё был холодным, почти жидким, и струился по каменному полу, как ртуть.

Эльдриан встал немного в стороне, оставляя место Габриэлле напротив призмы. Расстояние между ними было ровно на вытянутую руку — достаточно близко, чтобы чувствовать присутствие друг друга, но не нарушающее границы.

— Ещё пару минут, — произнес он, не отрывая взгляда от небесного светила. — Я скажу, когда.

И они замерли в ожидании, два разных мира, облаченные в мирскую оболочку у древнего артефакта, освещенные призрачным светом Луны.

***

На другом балконе разворачивалась иная сцена. Фреяна стояла, расправив за спиной огромные крылья, появившиеся словно из ниоткуда. Они выросли из еë лопаток в серебристом мареве, сначала как тень, затем обретая плоть и форму.

Эти крылья были произведением искусства — форма их напоминала крылья летучей мыши, но вместо кожи они были покрыты длинными перьями. Основание каждого пера сияло чистым серебром, тогда как остальная часть переливалась от чёрного к белому, создавая сложный узор прожилок. При малейшем движении вся поверхность крыльев меняла оттенок, то поглощая свет, то отражая его тысячами микроскопических граней.

Ли-Сун медленно обошёл Фреяну, его глаза блестели от восторга. Он протянул руку, едва касаясь кончиков перьев, ощущая под пальцами одновременно мягкость и неожиданную твердость. Перья были остры как бритвы — одно неверное движение, и они могли оставить порез.

— Осторожнее, воин, — прошептала Фреяна, явно получая удовольствие от его восхищения. — А то порежешься.

Её голос звучал как шелест тех самых перьев — мягкий, но с металлическим оттенком.

— Их кто-то точит для тебя, — спросил он, не отрывая взгляда от переливающейся поверхности, — или они всегда такие острые?

Фреяна повернула голову, их глаза встретились в немом диалоге, полном скрытых смыслов.

— Ты можешь попробовать их наточить, Ли-Сун, — ответила она, и в её словах была двусмысленность, заставляющая сердце биться чаще.

Он лишь улыбнулся в ответ, понимая игру.

— Если будешь хорошим мальчиком, — добавила она уже тише, так что слова едва долетали до него, — они станут нежнее пера, что кладут в дворцовые подушки.

Торин, стоявший в стороне, чувствовал себя неловко, будто вторгся в нечто слишком личное. Ему хотелось покинуть балкон, скрыться от очередной игры, в которую его не звали играть. Но ни Фреяну, ни Ли-Суна, кажется, не смущало присутствие Детей Света — они продолжали свой странный танец, где каждое движение, каждый взгляд был наполнен скрытым смыслом, понятным только им двоим.

А вокруг них ночь становилась всё глубже, звëзды — ярче, а в воздухе витало предчувствие чего-то неизбежного.

***

— Пора, — произнес Эльдриан, и его голос прозвучал как удар колокола в тишине святилища. Их руки одновременно легли на холодную поверхность Лунной Призмы и на плечи друг друга. В этот миг из глаз обоих хлынуло серебристое сияние, словно сама Луна прорвалась сквозь их зрачки, заливая всë вокруг призрачным светом.

Перед их внутренним взором понеслись картины, сменяя друг друга с головокружительной скоростью. Зелёные долины, где трава колыхалась под невидимым ветром. Древние леса, чьи кроны шептали тайны тысячелетий. Горные хребты, острые как клыки исполинского зверя. Озера, чья гладь отражала небо, будто жидкое зеркало. Всё это мелькало, удаляясь, унося их сознание всё дальше к цели.

И вот он — вулкан. Но не пылающий огнëм, а извергающий песок и пепел, словно гигантский песочный водопад, отсчитывающий время до катастрофы. У его подножия копошились твари, чьи очертания заставляли содрогаться — не от страха, а от инстинктивного отвращения перед нарушением природного порядка. Казалось, что само время здесь сломано. Всё происходящее неестественно и противоречиво всей природе их мира.

На коленях, в позе, одновременно молитвенной и властной, стоял мужчина. Его тело было слеплено из песка, вулканического пепла и мириад стеклянных осколков, переливающихся как слезы. Каждый мускул, каждый изгиб был выточен с неестественной совершенностью — это была красота пустыни, жестокая и безжизненная. Глаза закрыты, словно в глубокой медитации.

Вдруг в центре его груди появилась капля — чёрная, густая, словно вытекшая из самой сердцевины тьмы. Она медленно поползла вверх, извиваясь как змея, достигла шеи, свернула к плечу и устремилась вниз по руке. Достигнув кончика пальца, она упала в пыль.

Тут же капля начала биться в конвульсиях, втягивая в себя окружающий песок, пепел, даже само время вокруг. Процесс был одновременно отвратительным и завораживающим — как цветок мгновенного разложения, распускающийся в обратной перемотке. И из этого хаоса родилось чудище — ещё одно порождение тьмы.

Мужчина открыл глаза. Два багровых колодца, в которых застыла вечность. В них не было ни жизни, ни смерти — только бесконечное падение. Его губы растянулись в улыбке, обнажив белоснежные зубы, похожие на кристаллы.

— Я вас вижу, — прошептал он, и его голос шуршал, как песок в песочных часах. Руки резко вскинулись вперëд.

Удар был мгновенным и неотвратимым. Невидимая сила отбросила Эльдриана и Габриэллу к стене, в то время как Лунная Призма взорвалась. Тысячи хрустальных осколков, острые как бритвы, понеслись к ним, сверкая в призрачном свете.

Габриэлла ударилась о стену, боль пронзила спину и затылок. На миг сознание помутнело, но, когда она открыла глаза, увидела летящие к ним осколки. Эльдриан ещё не успел подняться с колен.

Одно движение — и она уже скользила по каменному полу, словно тень. Толчок, рывок — и вот она рядом с ним. Рука взметнулась вверх, и в тот же миг золотые узоры расползлись по её коже, от пальцев до локтя, сплетаясь в барьер.

Осколки врезались в невидимую преграду с оглушительным звоном. Те, что не успели остановиться, вонзились в стену с такой силой, что должны были разлететься вдребезги. Но нет — они застыли, вмурованные в камень, как странные кристаллические цветы.

Эльдриан поднял на неё взгляд. В его глазах не осталось и следа от привычной игривости, и надменности — только холодная ясность понимания и лёгкий, едва уловимый, страх. Он встал, отряхнулся, и одно слово прозвучало как приговор:

— Идем.

И развернулся, чтобы уйти, его белоснежные одежды развевались, как знамя перед битвой. Габриэлла последовала за ним, оставив позади разбитую призму и видение, которое уже нельзя было забыть.

Путь обратно казался бесконечным, каждый был погружён в свои мысли.

Мозг Габриэллы работал судорожно и быстро. Чувства, что обняли её лишь на миг: страх, паника, даже ужас, были быстро изгнаны на задворки сознания. Это было её сутью, особым умением, отточенным годами. На смену пришла логика и стратегия. Она уже продумывала сеющие шаги, сложны разговоры и решения.

Душа Эльдриана, казалось сжалась, хотя лицо оставалось невозмутимым. Призрак прошлого только что чуть не пригвоздил его к стене осколками. Паника и страх были сейчас главными спутниками Брата Ночи. Он пытался отогнать их, чтобы принять решение, понять, что делать дальше, как защитить, как победить. Но на смену страху пыталось пробиться только чувство беспомощности. А такого Правитель Детей Ночи не мог себе позволить.

Фигура Эльдриана неожиданно возникла в проеме балкона. Его безупречные белые одежды были слегка помяты, а в глазах, обычно полных насмешливого спокойствия, горел незнакомый огонь. Он вошёл стремительно, словно его преследовали, и следом за ним, сохраняя холодное достоинство, появилась Габриэлла. Её изумрудное платье колыхнулось, как всплеск воды в тёмном озере.

На другом конце балкона Ли-Сун всё ещё стоял близко к Фреяне, его пальцы медленно скользили по основанию её крыльев, где перья переходили в кожу — самое чувствительное место. Его прикосновения были почти хирургически точными, будто он изучал не просто крыло, а древний артефакт. Фреяна слегка прикрыла глаза, её губы дрогнули в едва уловимой улыбке.

Габриэлла одним взглядом охватила сцену, и её голос, резкий и чёткий, разрезал напряженную атмосферу:

— Хватит лапать крылья Фреяны. — Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть глубже. — Ей это доставляет слишком большое удовольствие… как и тебе, судя по всему.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла в тронный зал, её шаги звучно отдавались по каменному полу. Торин и Лира, смущенные и растерянные, поспешили за ней.

Ли-Сун задержался на мгновение. Его глаза встретились с глазами Фреяны — в этом взгляде было обещание, недосказанность, вызов. Затем он последовал за остальными, оставив Дочь Ночи стоять на балконе.

Улыбка медленно сошла с лица Фреяны, как последние лучи солнца перед грозой. Она повернулась к брату, и её черты стали жесткими, почти чужими.

— Он вернулся? — спросила она, и в её голосе звучало нечто большее, чем просто вопрос. Это было предчувствие.

Габриэлла уже достигла середины зала, когда тяжёлые двери распахнулись с грохотом. В проеме стоял Воин Ночи — его доспехи были покрыты пеплом и пылью, на лице застыли следы крови. В руках он бережно держал птенца — маленькое, дрожащее существо с перепачканными перьями.

Увидев Габриэллу, воин опустился на одно колено, его дыхание было тяжëлым, прерывистым.

В этот момент в зал с балкона вошёл Эльдриан. Его взгляд упал на воина, и всё его тело напряглось, будто перед прыжком.

— Что произошло? — спросил он, и его голос, обычно такой насмешливый, теперь звучал как лезвие.

Воин поднял голову и начал рассказ — о нападении, о чудищах, о гибели Священных птиц. Каждое его слово падало в тишину зала, как камень в воду.

Фреяна прижала руку к сердцу, её крылья исчезли, растворившись в серебристой дымке. Её лицо стало ещё бледнее, как лунный свет.

Эльдриан стоял неподвижно, но в его глазах бушевала буря. Гнев, холодный и безжалостный, наполнял его, превращая в статую ярости.

Габриэлла подошла к нему и положила руку на его плечо. Её прикосновение было твёрдым, как сталь.

— Мне нужно в Город Света, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все. — А тебе — собрать армию и защитить ваших Священных животных.

В воздухе повисло напряжение, густое, как предгрозовая тишина. Все понимали, что игры закончились. В их двери стучалась война, которую они могут не пережить.

***

Серебристый свет луны проливался сквозь переплетение ветвей, превращая лес в застывшее море теней и призрачных бликов. Габриэлла и её спутники двигались безмолвно, их шаги бесшумно тонули в ковре из мха. Мысли разъедали каждого по-своему. Торин был просто поглощён страхом. Старый враг из легенд прошлого восстал. Тот, кого считали вымыслом для сказок, готовился стереть их мир. Торин не мог поверить, что это происходит, что он часть этого. Неопределённость будущего пугала больше всего.

Габриэлла не стала ждать рассвета, чтобы отправиться в обратный путь. Сейчас каждая минута промедления могла стоить жизней, а может и целого мира.

Когда они вышли на поляну, где их чуть не растоптали Тарханы, лунный свет хлынул на открытое пространство, словно прожектор на сцену. И тут же все застыли — на противоположной стороне, среди чёрных стволов деревьев, копошились чудища. Их очертания нарушали саму гармонию природы.

Их кожа переливалась, как гниющая плоть под масляной пленкой. Спины были покрыты шипастыми наростами, напоминающими кристаллизованную боль. Длинные пальцы заканчивались когтями, которые скребли землю, оставляя борозды будто от раскаленных ножей.

Габриэлла окинула взглядом ситуацию, затем повернулась к Ли-Суну. Его лицо было словно высечено из гранита — ни тени страха, только предвкушение, как у волка, учуявшего кровь. Каждый мускул был готов к действию.

Торин инстинктивно отступил за спину Командующей, его дыхание участилось. Лира стоял в боевой стойке, но лëгкая дрожь, пробежавшая по его спине, выдавала внутреннее напряжение — как молодой дубок перед ураганом. Эти чудища были крупнее и выглядели опаснее тех, с которыми он уже сражался.

Габриэлла вдруг легко улыбнулась, и эта улыбка была подобна вспышке молнии в ночи.

— Развлекайся, — бросила она Ли-Суну, делая пару шагов назад к стволам исполинских деревьев с грацией кошки, отступающей от уже обреченной добычи.

Хранитель повернулся к Лире, и в его глазах вспыхнул озорной огонек:

— Составишь мне компанию?! — спросил он, будто предлагал не бой насмерть, а веселую прогулку.

Торин, дрожа, выпалили, прячась за спину Габриэллы:

— Командующая, я думал ты вмешаешься и своей Силой быстро с ними разберешься…

Она пожала плечами, и в этом движении была вся её философия:

— Ты же помнишь, что Силу нельзя расходовать попросту. Только при угрозе жизни и всё такое…

Когда Торин пробормотал что-то про угрозу, она лишь покачала головой:

— Ну их всего дюжина, это не два стада Священных зверушек, которых и пальцем тронуть нельзя…, — затем наклонилась к нему, и в её подмигивании была вековая мудрость, — И на кой мне Хранитель, если я всё буду решать своей Силой!

Лира сжал рукояти меча и кинжала, ощущая холод металла сквозь кожаную обмотку. Его взгляд скользнул к Ли-Суну, но не нашёл в тех глазах ни капли сомнения — только лихорадочный блеск охотника, вышедшего на долгожданную добычу. Двенадцать неведомых мерзких чудовищ против двоих. Логика подсказывала безнадежность, но тело Ли-Суна, казалось, уже предвкушало этот неравный бой.

Когда первая тварь бросилась вперёд, Ли-Сун двинулся навстречу с грацией водного потока. Его правая рука скользнули к бедру, и в лунном свете вспыхнул двойной изогнутый клинок — как полумесяц, выкованный из звёздного металла. Лезвия и рукояти с мягким звоном разделились, и вот уже в каждой руке сверкало по оружию, их поверхность переливалась в лунном свете.

Первое чудище уже подпрыгнуло для удара, когда Ли-Сун совершил неожиданное движение. Его тело развернулось в полуоборот, один клинок взметнулся вверх, другой описал дугу у самой земли. И в этот миг из его силуэта вырвалось золотисто-серебряное сияние, тонкое как паутина.

Тень отделилась от тела, обрела плоть в лёгкой дымке — и вот уже рядом стоял второй воин, точная копия первого. Одинаковая стойка, те же клинки в руках, даже выражение лиц — всё до мельчайшей детали. Только символы на плечах изменились — где раньше была цельная метка, теперь каждый носил её половину: у одного дуга рогами вверх, у другого — вниз, как отражение в зеркале.

Два воина ринулись в бой, их движения были настолько синхронны, что казались единым целым. Они скользили между тварями, то приседая, то взмывая в прыжках, клинки выписывали в воздухе сложные узоры. Когда один отклонялся назад, другой тут же наносил удар вперёд, создавая смертельный каскад атак.

Лира едва успевал следить за этим смертоносным балетом, когда на него самого набросилось чудище. Он отпрыгнул, почувствовав, как когти рассекли воздух в сантиметре от лица. В ответном рывке его меч вонзился в слизистую плоть, но тварь лишь завыла от ярости.

Тем временем Ли и Сун уже расправлялись с пятой жертвой. Их клинки пересекались в воздухе, создавая сеть из серебряных бликов, каждый удар довершал предыдущий. Чудовища падали одно за другим, их тела рассекались с хирургической точностью.

Габриэлла облокотилась спиной о широкий ствол дерева и наблюдала за боем. На её лице играла лёгкая улыбка. Она ловила каждое искусное движение своих Хранителей с явным удовольствием. Его взгляд скользил по их сильным рукам, напрягающимся под загорелой кожей мускулам во время ударов. Этот танец смерти явно приводил её в восторг.

Торин же был в ужасе и восторге одновременно, наблюдая за стремительными движениями двух одинаковых воинов.

Когда Лира расправился со вторым более крупным порождением тьмы, обернувшись, он увидел лишь груду искалеченных тел и двух одинаковых воинов, стоящих спиной к спине. С их клинков капала чёрная жижа, что служила поверженным чудищам кровью. Оба улыбались одной и той же улыбкой, в которой читалось и удовлетворение, и некая тайна.

Торин стоял как вкопанный, его рот непроизвольно приоткрылся. Габриэлла наблюдала за его реакцией с легкой усмешкой:

— Теперь ты понял, почему у него двойное имя? — её голос прозвучал как отдаленный звон колокольчика среди этого кошмара.

Двойники сделали шаг навстречу друг другу, и в этот момент золотистый с серебряными бликами полупрозрачный туман снова окутал их. И уже через мгновение перед группой стоял один Ли-Сун, спокойно соединяющий мечи в один и вкладывающий клинок в ножны. Символ на его плече снова стал цельным, будто ничего не произошло. Только груда растерзанных тел напоминала о том, что здесь действительно было двое.

Они вышли из леса, оставив за спиной земли Ночи — те самые, где деревья шептали на древнем языке, а тени двигались независимо от своих хозяев. Перед ними расстилались уже знакомые просторы — более приветливые, но от этого не менее опасные. Луна, всё ещё высокая в небе, серебрила траву под их ногами, превращая каждый шаг в движение сквозь живое мерцание.

Торин, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, не мог сдержать восхищения:

— Иметь бы войско таких воинов! Тысяча в миг становится двумя! — Его голос звучал почти мечтательно, будто он уже видел перед собой несокрушимую армию двойников.

Габриэлла усмехнулась, и в её глазах промелькнула привычная ирония:

— Вот только кормить их всё равно придётся, как две тысячи. — Она кивнула в сторону Ли-Суна, который, казалось, уже мысленно прикидывал, сколько еды сможет уместить в себя после боя. — Сам видел, какой он прожорливый. Порой кажется, что в нём не двое, а целый квартет!

Ли-Сун лишь хмыкнул, не отрицая, но и не подтверждая. Его взгляд скользнул к горизонту — он уже чувствовал приближение чего-то знакомого.

Габриэлла внезапно остановилась, поднесла пальцы к губам и свистнула. И тут же из темноты, словно вызванные самим её намерением, вынеслись их кони — те самые, что они отпустили перед входом в лес.

Животные подбежали к ним, фыркая и бросая по сторонам настороженные взгляды. Их гривы были взъерошены, а ноздри раздувались от быстрого бега, но в глазах читалась преданность — они ждали.

Габриэлла провела ладонью по шее своего вороного коня, шепнув ему что-то на ухо, прежде чем легко вскочить в седло. Остальные последовали её примеру.

Торин, всё ещё переваривающий увиденное, украдкой посмотрел на Ли-Суна. Тот сидел в седле с привычной лёгкостью, но теперь, зная о его способности, Торин видел в нём не просто воина — а нечто большее.

***

Тишину ночи разорвали крики.

Поселение у колодца Силы, обычно такое мирное, озарилось всполохами паники. Двенадцать чудищ ворвались между домов, их когтистые лапы разрывали землю, а глаза, лишенные зрачков, светились тусклым, болезненным свечением. Они не рычали, не ревели — лишь издавали хриплое, булькающее шипение, словно их глотки были наполнены кипящей грязью.

Первыми погибли мирные. Старик, вышедший проверить скот. Женщина, несшая воду. Двое детей, не успевших добежать до укрытия. Их крики оборвались быстро — чудища не играли с добычей.

Двое стражей, дежуривших у колодца, бросились в бой. Их клинки сверкнули в лунном свете, разрезая тьму. Один из воинов сразил двоих тварей ударом, рассекающим от плеча до бедра — их тела распались, как гнилые плоды, изливая чëрную жижу. Второй страж, кружась в смертельном танце, отсек голову третьему и пронзил четвертого, прежде чем остальные набросились на него, разорвав в клочья.

Но их жертва не была напрасной.

Пока стражи сдерживали натиск, остальные жители бежали — к следующей деревне, к спасению, к надежде. Их спины видели последнее, что осталось от родного дома.

Чудища, оставшиеся после боя, не стали преследовать беглецов. Вместо этого они окружили колодец Силы — древний, Священный, питавший землю и людей веками. Одно из них бросилось в его воды, не то чтобы нырнуло, а словно растворилось в них.

И колодец высох.

Вода исчезла в мгновение, будто её и не было. Земля вокруг почернела, трава завяла и рассыпалась в пыль, деревья скрипнули и рухнули, превратившись в труху. Даже воздух стал тяжëлым, мëртвым, лишенным былой свежести.

Там, где ещё секунду назад била жизнь, теперь лежала лишь выжженная пустошь.

А чудища исчезли.

Глава 6

Тронный зал был залит холодным светом, льющемся через высокие арочные окна. Аврора и Изабелла стояли, склонившись над массивным дубовым столом, на котором была развернута карта земель — не просто пергамент с начертаниями, а живая модель мира, где реки переливались настоящей водой, а горные хребты отбрасывали миниатюрные тени.

Рядом, затаив дыхание, стояли ещё двое.

Советник Арад — высокий, как молодая сосна, с кожей белее зимнего снега и вьющимися медными волосами, падающими на плечи подобно пламени. Его терракотовая туника облегала статное тело, словно вторая кожа, а медный браслет на левом плече сверкал, как доспехи древних воителей.

Советник Кайо — невысокий, но с присутствием, заставляющим обратить на себя внимание. Его чёрные, как смоль, волосы были коротко острижены, что лишь подчеркивало огромные, как два полнолуния, глаза. Кожа тёплого коричневого оттенка напоминала кору векового дуба. На его левом плече тоже был тонкий браслет светло коричневого оттенка.

Арад провел пальцем по карте, и в месте его прикосновения вспыхнул кровавый свет.

— Разведчики вернулись. Там… пустота, — его голос звучал, как скрип заржавевших врат. — Ручей Силы в каменной долине иссох, а земля вокруг… Это не просто смерть. Это отсутствие самой возможности жизни.

Изабелла, чьи серебряные волосы казались жидким металлом в свете окон, резко подняла голову:

— Тела?

— Погибших членов каравана забрали их сородичи. От тварей остались лишь пепел и чёрная жижа, словно кипящая смола, — ответил Арад, сжимая медный браслет, будто пытаясь сдержать гнев.

Кайо, не дожидаясь вопроса, указал на другое место на карте — там уже пульсировал зловещий огонек.

— Ещё одно нападение. Деревня Ургузу у колодца Силы. Ночью. Дети, старики…, — он сделал паузу, его огромные глаза стали ещё больше. — Двое стражей пали. Но чудища… они словно не замечали беглецов. Их целью был колодец.

Аврора, чье лицо обычно было холодным, как мрамор, теперь исказилось в гримасе:

— И он высох? Как и в первом случае?

Кайо лишь кивнул, и в этом движении была вся тяжесть их положения.

Арад добавил, указывая на третью точку:

— Нападение на священных птиц Илтари Детей Ночи. Здесь. Возможно, были и другие атаки, о которых мы пока не знаем.

Изабелла провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость:

— Беженцы укрылись в соседнем поселении. Оно недалеко. Но… в безопасности ли они там? Где ждать следующего удара?

В зале повисла тишина. Советники переглянулись — в их глазах читалась растерянность, непривычная для таких опытных мужей.

Двери тронного зала распахнулись с глухим стуком, и в проёме возникла фигура Габриэллы. Она вошла в своём походном облачении — тёмно-синий кожаный жилет и штаны, облегающие ноги, как вторая кожа. Плащ цвета грозового неба с синевой, припорошённый пылью дороги, тяжело колыхнулся за спиной.

Но едва её сапоги коснулись пола тронного зала, началось преображение.

Словно невидимый художник водил кистью по её силуэту, дюйм за дюймом меняя облик. Её одежда переливалась, как чешуя дракона на солнце — сначала едва заметно, затем всё явственнее меняться.

Жилет растворился, уступив место изящному платью из тончайшего тёмно-синего шёлка, облегающей тело, как жидкий металл. Пояс, шириной с ладонь, на тон темнее перехватил талию, подчеркивая её стройность.

Плащ переливаясь, словно растаявший лёд, перевоплотился в мантию насыщенного синего света, струящуюся, как дождевые потоки, сотканную из ткани, вобравшей в себя все оттенки предгрозового неба. По её подолу вились серебряные нити, мерцающих при каждом движении.

Её волосы, прежде заплетённые в замысловатую косу и растрёпанную ветром, сами собой заплелись в две простые косы, в которые вплелись тончайшие серебряные нити, словно лунные лучи, пойманные в ловушку. На конце каждой косы теперь сияла шёлковая лента глубокого синего оттенка, переливающийся в свете солнц.

Она прошла половину зала, когда трансформация завершилась. Теперь перед советом стояла не усталая путница, а Командующая в полном смысле этого слова, одна из Трёх, что вела Детей Света в будущее.

Даже воздух вокруг неё казался иным — тяжелее, насыщеннее, будто перед грозой. И только в глазах оставалось всё то же — холодное, неумолимое решение.

Ещё до того, как её трансформация завершилась, когда серебристые узоры только начинали плестись по подолу мантии, Габриэлла уже заговорила. Её голос, обычно такой размеренный и холодный, сейчас звучал резко, словно удар клинка по льду:

— Лес Вечных Теней, недалеко от границы миров, где обитают Тарханы.

Её слова падали в напряжённую тишину зала, как камни в бездонный колодец. Пока она говорила, её образ окончательно преобразился — последние серебристые нити вплелись в косу, мантия расправилась, и вот уже Габриэлла приближалась к столу во всём своём величии.

Она резко ткнула пальцем в карту, и в указанном месте вспыхнуло кровавое свечение.

— Глупым толстякам повезло, что эти твари наткнулись на нас, а не на их спящее стадо!

Габриэлла упёрлась ладонями в стол, слегка наклонившись вперёд. Её поза была одновременно властной и напряжённой — как у хищника, готового к прыжку. Она подняла голову, и её взгляд встретился с взглядом Авроры.

Между ними пробежала немая искра понимания.

Аврора, обычно непроницаемая, как ледяная глыба, уже знала, что сейчас произнесёт сестра. Её пальцы непроизвольно сжались, а губы чуть дрогнули. В голове звучал молчаливый крик:

«Не произноси это вслух!»

Но Габриэлла не дрогнула.

— Пожиратель Времени возродился.

Зал замер.

Она повернулась к Изабелле, и их взгляды скрестились — в глазах третьей сестры читался ужас, но и признание неизбежности.

— Легенда ожила, — холодно добавила она.

Тишина стала густой, как смола. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Советники переглядывались, их лица побледнели, а пальцы непроизвольно сжимали края одежд.

Наконец Аврора разрубила тишину, как лезвие — холодно, без колебаний:

— Оставьте нас.

Её голос звучал непререкаемо, и советники, не смея возразить, мгновенно склонили головы и поспешно покинули зал.

Двери закрылись с глухим стуком, оставив трёх сестёр наедине с картой, на которой пылали отметины нападений — как раны на теле мира.

Тихий голос Изабеллы разрезал напряженную тишину зала, словно тончайший клинок, но в нём чувствовалась дрожь:

— Что ты увидела, сестра?

Габриэлла не изменила позы, её ладони всё ещё упирались в поверхность стола, словно пытаясь удержать невидимую тяжесть. Когда она заговорила, слова падали мерно, как капли воды в бездонный колодец:

— Ворак-Тал… — древнее имя на языке, который мир предпочёл забыть, прозвучало как проклятие, — Он жив. И на этот раз не намерен действовать в одиночку.

Её глаза, холодные как зимнее озеро, скользнули по карте, останавливаясь на кровавых отметинах.

— Он создает этих тварей из собственной плоти. Из капель своей сущности.

Изабелла изучала карту, её тонкие пальцы нервно теребили край пергамента. Взгляд, обычно такой мягкий, сейчас был острым, анализирующим:

— Это должно ослаблять его. Он ещё не набрал полную силу. — Её глаза поднялись к окну, где на небе уже одно солнце склонялось к горизонту, — Парад планет… — Она повернулась к сестре, ища подтверждения своим догадкам.

Габриэлла выпрямилась, серебристые нити на её мантии заиграли в свете:

— Да. Как и в прошлый раз. Значит, он возродился недавно. И уже тратит драгоценные силы на этих тварей.

Аврора стояла, как изваяние из ночи и сомнений. Она отказывалась верить, что на её долю, на её правление выпало подобное. Её мозг отвергал, отрицал, не желал принимать серьёзность угрозы. Это был защитный механизм её гордой души.

Наконец она заговорила, её голос был холоден, как сталь перед боем:

— Значит, у нас есть время… он ещё слаб.

Габриэлла медленно направилась к окну, её шаги были бесшумны, как падение снежинки. Она оперлась вытянутой рукой о каменный свод, перенеся вес тела на эту опору, и продолжила, глядя в даль:

— Слабость — понятие относительное. — В её голосе звучала горькая ирония, — Ему хватило силы разнести Лунную Призму в дребезги… на расстоянии, которое даже измерить невозможно.

Изабелла вздрогнула, её пальцы непроизвольно сжались:

— Лунная Призма уничтожена?

Не поворачиваясь, Габриэлла свободной рукой изобразила в воздухе взрыв — пальцы резко разошлись в стороны, как лепестки смертоносного цветка:

— Её осколки теперь часть стен дворца Ночи. И почти стали частью меня и Эльдриана.

Тишина, последовавшая за этими словами, была густой, как смола.

Аврора заговорила первой, её пальцы нервно барабанили по карте:

— Они нападают на обе стороны. Хаотично. Где ждать их в следующий раз? Сколько их будет? И главное — зачем он их шлёт? Мог бы собрать армию и ударить всей мощью! Какова его стратегия?

Изабелла попыталась найти объяснение:

— Он слаб. Ему нужно время, чтобы восстановить силы. Не рискнет нападать лично, пока не обретет хотя бы половину былого могущества.

Аврора резко повернулась к ней:

— Твои догадки не дают ответов.

Габриэлла, всё ещё смотрящая в окно, произнесла ровным, бесстрастным тоном:

— Священный ручей в лесу Эльдрамир. Колодец в Акаране. Оазис Ал-Шари с гнездовьями птиц Илтари. Пастбища Тарханов в Лесу Вечных Теней. — Каждое название звучало как приговор, — Он уничтожает источники нашей Силы. Вот его логика, сестра. Пока он набирает мощь — он ослабляет нас.

Аврора отвела взгляд от сестры, её пальцы начали водить по карте, словно пытаясь найти скрытый узор в этом хаосе. Её движения были точными, почти механическими, но в них читалось напряжение.

— Жители Акарана говорили… чудища не преследовали их. Им нужен был только колодец.

Молчание снова повисло в зале, тяжёлое и многозначительное. Три сестры стояли теперь в тишине — одна у окна, две у карты — объединённые знанием, которое было страшнее любой открытой угрозы.

***

Зал совещаний, примыкавший к тронному залу, был выдержан в строгой, почти аскетичной эстетике Детей Ночи. Стены, высеченные в скале, отливали чернотой, поглощали свет, а единственное большое квадратное окно, обрамлённое резными каменными узорами, пропускало внутрь холодный солнечный свет, рассеивающийся в лëгкой дымке.

В центре комнаты стоял массивный стол из чистого хрусталя — не огранённого, а словно выросшего естественным образом, его грани переливались голубоватыми бликами, будто под поверхностью застыли осколки льда. Вокруг него располагались стулья из тёмно-красного дерева, их спинки были украшены серебряными инкрустациями в виде созвездий.

На столе была развернута карта — не простая, а живая. Реки на ней медленно текли, горные хребты слегка подрагивали, словно дыша, а границы между землями Света и Тьмы мерцали, как туманная завеса.

За столом друг на против друга восседали Брат и Сестра Ночи.

Они были облачены в белые одежды, но не ослепительно-белые, а скорее цвета лунного камня — мягкие, матовые, словно впитавшие в себя само сияние ночи.

Эльдриан сидел, откинувшись на спинку стула, его пальцы медленно барабанили по хрустальной поверхности. Его свободные штаны с широким поясом, доходившим до середины груди, струились по фигуре, подчёркивая изящную, но мощную стать.

Фреяна сидела напротив, её поза была более собранной, а взгляд — пристальным. Её платье ниспадало до самого пола, создавая иллюзию, будто она не сидит, а парит над землей. Её рыжие волосы, собранные в тугую короткую косу, казались единственным ярким пятном в этой монохромной гамме.

По обе стороны от стола два военачальника и два советника.

Военачальник Валрик — высокий, с кожей тёплого медового оттенка, словно залитой последними лучами заката. Его светло-русые волосы, собранные в небрежный хвост, доходили до плеч, а в глазах читалась привычная усталость ветерана. На нём были кожаные доспехи чёрного цвета, но не грубые, а отполированные до мягкого блеска, с серебряными вкраплениями, напоминающими звёздную россыпь.

Военачальник Даррен — чёрный, как сама ночь. Его кожа была глубокого, почти синеватого оттенка, а кудрявые волосы, коротко остриженные, казались ещё темнее на фоне серебряных доспехов. Его взгляд был острым, как клинок, а поза — готовой к мгновенному движению.

Советник Лян — с узкими, словно нарисованными тушью, глазами и чёрными, как смоль, волосами, собранными в строгий пучок. Его зелёная туника свободно ниспадала, а широкие штаны создавали ощущение лёгкости, несмотря на серьёзность выражения лица.

Советник Элиас — светлокожий, с прямыми каштановыми волосами, спадающими на плечи. Его черты были мягче, но в глазах горел острый ум. Его одежда, такая же зелëная, как у собрата, казалась на нём менее официальной — будто он в любой момент мог вскочить и пойти в бой.

В комнате царила напряжённая тишина, прерываемая лишь глухим постукиванием пальцев Эльдриана по столу.

Карта перед ними пульсировала — места нападений чудищ светились багровым, как застывшие капли крови.

Фреяна медленно провела рукой над поверхностью, и реки на карте замедлили течение, словно затаив дыхание в ожидании её слов.

Но пока никто не говорил.

Молчание разорвал Эльдриан. Его голос, обычно игривый и насмешливый, теперь звучал как холодная сталь, лишённая привычной легкости:

— Нужно собрать армию, — произнес он, и слова его падали как камни в воду, оставляя после себя круги решимости. — Но при этом усилить посты у самых крупных поселений Священных животных.

Его пальцы скользнули по карте, и там, где они касались поверхности, вспыхивали серебристые отметины — места, которые требовали защиты.

Фреяна не заставила себя ждать. Она подхватила его мысль, как подхватывают брошенный клинок, готовый к бою.

— Цель этих тварей — наши животные, — сказала она, и в её голосе звучала не просто тревога, а холодная ярость. — Они хотят ослабить нас. Нужно им помешать.

Советник Лян наклонился вперёд. Его голос был тихим, но острым, как лезвие.

— Где можно ожидать следующий удар?

Военачальник Валрик тут же ответил:

— Было уже три нападения: оазис, лес и холмы Даранвиля.

Его слова повисли в воздухе, словно кровавые мазки на холсте войны.

Военачальник Даррен провëл рукой над картой. Его пальцы очертили круг, соединяя точки нападений.

— Одно из самых крупных мест обитания сразу нескольких Священных животных — горный выступ Хартумеш, — сказал он, и его голос звучал как предупреждение. — Здесь и гнёзда птиц, и логова хищников…

Советник Элиас тут же подхватил:

— Стоит отправить туда большой отряд. На такую территорию явно нападёт не дюжина тварей.

Оба военачальника закивали, их глаза горели пониманием.

Эльдриан медленно поднял взгляд и уставился на Валрика.

— Собирай армию со всех концов наших земель.

Затем он повернулся к сестре, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто приказ.

— Отправляйся к подножью Хартумеш. Надеюсь, к вашему прибытию там ещё будет кого спасать.

Фреяна лишь кивнула, но в этом жесте была вся её решимость.

Наконец, взгляд Эльдриана упал на Даррена.

— Готовь отдельные отряды для защиты остальных крупных поселений наших Священных животных.

И он ткнул пальцем в карту, отмечая последние точки, где ещё теплилась жизнь.

В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — наполненной действием, словно лук, уже натянутый перед выстрелом.

***

Харчевня «Солнечный оазис» была одним из тех мест, где даже в самые мрачные времена сохранялось подобие уюта. Толстые дубовые балки под потолком, стены, украшенные вышитыми коврами, запах жареного мяса и свежего хлеба — всё это создавало иллюзию, будто в этих стенах все защищены от событий внешнего мира.

Торин и Лира сидели за угловым столом, отодвинутым от шумной толпы. Перед ними стояли глиняные чаши с тёмным, густым элем и миски с дымящимся рагу. Свет угасавшего первого солнца, пробивавшийся сквозь свинцовые стёкла окон, смешивался с тёплым жёлтым светом масляных ламп, создавая на их лицах причудливую игру теней.

Лира, обычно такой собранный, сейчас вертел ложку в пальцах, будто пытался разгадать в её отражении что-то важное. Наконец он положил её на стол и поднял взгляд.

— Что ты знаешь о Пожирателе Времени? — спросил он тихо. — Ты прочёл много книг.

Торин отпил из чаши, чувствуя, как тепло напитка растекается по груди. Он медленно поставил сосуд обратно, оставив на дереве мокрый круг.

— Я знаю не больше тебя. Легенды, сказки… — он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Всё сводится к его невероятной силе и большим потерям с обеих сторон — Детей Света и Ночи. Он уничтожает само время, стирая жизнь до её основания.

Лира задумался, его пальцы снова сомкнулись вокруг ложки.

— Как думаешь, они призовут Хранителей в войско?

Торин вздохнул.

— Те Хранители, что служат высшим чинам — кто и так будет на местах сражений — точно примут участие.

Лира посмотрел прямо на него, и в его глазах вспыхнуло что-то твёрдое, почти вызов.

— Между нами — клятва. Нерушимая. — Он сделал паузу. — Могут ли сёстры отменить Харис-Лар?

Торин опустил взгляд.

— Я не знаю. — Его голос звучал глухо. — Не знаю, что будет.

***

Тронный зал дворца Света был погружён в зарево заходящего первого солнца, второе — ещё озаряло небеса. Аврора повернулась к Изабелле, её пронзительный взгляд требовал ответа:

— Вспоминай свои уроки истории. Что нас ждёт и как победить?

Правительница явно ждала чёткий однозначный ответ, что решит проблему, которую она всячески старалась приуменьшить, чтобы сохранить самообладание.

Изабелла начала медленно ходить вдоль стола, её длинные серебряные волосы мерцали в солнечном свете. Каждый её шаг отдавался тихим эхом по каменному полу.

— Тогда всё было иначе, — заговорила она ровным голосом, будто читала древний манускрипт. — Он напал уже будучи сильным. Со дня парада планет прошло достаточно времени.

Её пальцы скользнули по краю стола, словно ощупывая невидимые шрамы прошлого.

— Правители Детей Света и Ночи объединились против него. Они призвали Великую Силу. — Изабелла сделала паузу, её глаза стали темнее. — И это стоило им дорого. На каждом сказалось по-разному, кому-то досталось больше.

В воздухе повисло тяжёлое молчание, наполненное отголосками древней боли.

— Много крови было пролито с обеих сторон — Детей Ночи и Света. Но они победили. — Её голос дрогнул. — Только вот Силу… они не смогли обуздать. Потому разделили. И заточили.

Изабелла остановилась, повернувшись к сестрам:

— И наложили вето на её использование. Это слишком опасно.

Аврора выпрямилась, её осанка стала ещё более царственной:

— Он ещё слаб. Собирает армию. В этот раз нужна другая тактика, — её слова звучали как приговор, — без рискованных решений предков, принятых впопыхах. У них не было времени на стратегию.

Габриэлла, до сих пор стоявшая у окна, резко повернулась. Её мантия взметнулась, как крылья встревоженной птицы.

— Ты думаешь, сможешь победить его своими силами? Даже с Детьми Ночи? — Её голос звенел холодной сталью. — Обстоятельства таковы, что древние «табу» пора отменить.

В её глазах горел вызов, а пальцы непроизвольно сжались, будто уже ощущая ту самую запретную Силу. Тронный зал замер, будто сам воздух затаил дыхание перед грядущим решением, которое могло изменить судьбы всех миров.

***

Тёмное небо над вулканом было затянуто пеплом, сквозь который пробивалось багровое зарево раскалëнных глубин. Воздух дрожал от жара, искажаясь, словно пространство само по себе не выдерживало присутствия Пожирателя Времени.

Он стоял на выступе чёрной скалы, его тело, слепленное из пепла, песка и сверкающих осколков, переливалось, как жидкая тень. Глаза — два багровых колодца — горели холодным, безжалостным светом.

Перед ним кишела армия.

Чудища, сотворённые из его сущности, копошились у подножия, их когтистые лапы разрывали землю, а искажённые морды поворачивались к нему, ловя каждый жест. Они были разными — одни низкие, коренастые, с бронированной кожей, другие — высокие, жилистые, с длинными, как лезвия, конечностями.

Но среди них выделялись двое.

Они стояли перед своим создателем, преклонив колени, их спины были прямыми, а головы — склонёнными в поклоне.

Первый был массивным, его тело покрыто пластинами, напоминающими чёрный обсидиан, скрепленный жилами раскалённого металла. Его руки заканчивались не когтями, а чем-то вроде клинков, слитых с плотью.

Второй — стройный, почти элегантный, с длинными, гибкими конечностями и глазами, если их можно было так назвать — двумя узкими прорезями, из которых лился багровый свет.

Ворак-Тал протянул руку, и его элегантные пальцы коснулись их лбов.

— Вы — мои Генералы.

Его голос не звучал. Он вибрировал в самой ткани реальности, заставляя камни дрожать.

— Берите своих воинов.

Он махнул рукой в сторону остальных чудищ — тех, что были грубее, примитивнее.

— Вы знаете, куда должны отправиться.

Пауза.

— Не подведите меня.

Генералы не ответили. У них не было ртов, не было голосов.

Но они кивнули.

Один — резко, как солдат, получивший приказ.

Другой — медленно, с холодной уверенностью хищника.

Они понимали. Они были умнее. Они не подведут.

Пожиратель отвернулся, его внимание уже было обращено вглубь вулкана, где клокотала новая порция его Силы.

А Генералы поднялись.

Их глаза вспыхнули кровавым заревом. Армия замерла, затем разделилась на два потока. Они знали, куда идти. Они знали, кого убивать.

***

Второе солнце продолжало свой путь к закату, когда две сестры склонились над мерцающей картой. Аврора провела тонкими пальцами по пергаменту, оставляя за собой слабый серебристый след. Её голос, обычно столь мелодичный, сейчас звучал жестко:

— Лучше подумай, где нам ждать нападения, Габриэлла. А старые запреты пока отложим.

Командующая резко повернула голову, её бровь изогнулась в немом вопросе. Шаги её были бесшумными, когда она приблизилась к столу. Она ткнула пальцами обеих рук в карту, и в местах её прикосновения вспыхнули холодные голубые звёзды.

— В одном из них или сразу в двух, — произнесла она, не отрывая пронзительного взгляда от Авроры. Губы её плотно сжались, образуя тонкую решительную линию.

Изабелла, до сих пор молча наблюдавшая, протянула руку. Её пальцы скользнули по всем отметинам нападений, включая земли Детей Ночи, оставляя за собой дрожащий светящийся след. Становилось очевидным — точки образовывали зловещее кольцо, внутри которого и находились указанные Габриэллой места.

Аврора резко вдохнула, её ноздри дрогнули. Без слов она ткнула пальцем в ещё две точки на территории Детей Ночи.

— И здесь.

Габриэлла медленно покачала головой, серебряные нити в её косе сверкнули в свете солнца. Согласие было молчаливым, но абсолютным.

Аврора выпрямилась во весь рост, её осанка стала ещё более царственной. Когда она заговорила, слова падали как кованные доспехи на каменный пол:

— Горный выступ Хартумеш и холмы Лерсивула оставим Детям Ночи. Они, как и мы, поймут замыслы врага. — Её рука описала дугу над картой. — Мы отправим два войска: к городу Вариналос у подножья водопада Занатан и городу Еремод на Священном озере.

Габриэлла кивнула, мантия на её плечах шевельнулась, словно живое существо:

— Я отправлюсь к озеру.

Поворот головы Авроры к Изабелле был резким, как удар меча:

— Тебе — в Вариналос. Твоя Сила может понадобиться.

Изабелла лишь склонила голову, её длинные ресницы опустились, скрывая тревожные мысли.

— Я соберу войско, — продолжила Аврора, её пальцы сжались в кулаки. — И отправлю гонца Брату Ночи. Нам нужна встреча. Стратегия. Все варианты. — Пауза повисла тяжёлым покрывалом. — Идите.

Изабелла удалилась безмолвно, её лёгкие шаги не оставили следа. Но Габриэлла задержалась у дверей. Когда тяжёлые створы захлопнулись с глухим стуком, её голос прозвучал как предостережение:

— Нам нужна Сила. Та самая…

— Не торопись! — Аврора взорвалась, её обычно безупречная причёска дрогнула от резкого движения. — Мы почти ничего о ней не знаем! Предки не зря наложили запрет!

Габриэлла сделала шаг вперёд, её тень удлинилась, почти достигая подножия трона:

— Она нам нужна. Ты сама это понимаешь, но боишься признать.

— Я — Правительница этих земель! — голос Авроры зазвенел, как разбитый хрусталь. — Мой долг — осторожность! Это ты всегда бросаешься в пекло! А если мы потеряем контроль? Если это окажется хуже самого Пожирателя?! — Её грудь тяжело вздымалась. — Без моего разрешения — никаких действий! Тебе это ясно, сестра?

Командующая резко прикусила губу, оставив на бледной коже след зубов.

— Не думай, что поставила точку в этом разговоре, — прошипела она, разворачиваясь к выходу.

Аврора вскинула руки, её ногти впились в ладони:

— Не смей нарушать мои приказы, Габриэлла! Не смей!

Но дверь уже захлопнулась, оставив в зале лишь эхо последних слов и трепещущий свет факелов, будто испуганных этим столкновением воли. Карта на столе медленно гасла, как угасающая надежда, оставляя лишь тлеющие точки там, где скоро, возможно, разгорится война.

Глава 7

Величественный выступ Хартумеш вздымался над равниной, словно исполинский алтарь, воздвигнутый самой природой. Его склоны, сложенные из камня нежного сиренево-лилового оттенка, казались выточенными из застывшего рассветного тумана. В лучах заходящего солнца скала переливалась, как перламутр, окрашивая окрестности в тёплые, почти волшебные тона — от лавандового до глубокого аметистового.

На уступах и в расщелинах Хартумеша кипела жизнь. Здесь гнездились птицы, каких не встретишь больше нигде в мире.

Среброкрылые Ильмаги — величественные создания с размахом крыльев, превосходящим рост человека. Их перья были цвета лунного света с серебристыми прожилками, а длинные хвостовые перья струились, как жидкий металл. Когда они взлетали, воздух наполнялся мелодичным звоном, будто кто-то ударял по хрустальным струнам.

Огненные Звоныши — крошечные, не больше ладони, птички с оперением, напоминающим расплавленное золото и медь. Каждое их движение оставляло в воздухе искристый след, а их пение звучало, как тихий перезвон колокольчиков. Они ютились в самых узких трещинах скалы, и их гнёзда, сплетённые из паутинок и солнечных лучей, светились в сумерках, как крошечные фонарики.

Теневые коршуны — чёрные, как сама ночь, с крыльями, будто сотканными из дымки. Их глаза сверкали ярко-синими искрами, а крики, похожие на шёпот ветра, наводили дрожь на всех, кто их слышал. Они парили высоко над скалой, словно стражи, наблюдающие за всем, что происходит внизу.

У подножия скалы раскинулась открытая долина, покрытая травой, которая переливалась всеми оттенками зелёного и золотого. Среди неё росли кустарники с листьями цвета тёмного изумруда, а кое-где вспыхивали яркие пятна цветов — синих, как море, и алых, как закат.

Здесь обитали хищники, чья красота была не менее опасна, чем их когти.

Лунные рыси — грациозные кошки с шерстью, переливающейся оттенками серебра и тёмного аметиста. Их глаза светились бледно-зелёным огнём, а движения были настолько бесшумны, что они казались тенями, скользящими среди травы.

Закатные Мантикоры — не огромные, но величественные. Их шкура была золотисто-рыжей, с чёрными узорами, напоминающими языки пламени, а пушистые хвосты заканчивались кисточками, сверкающими, как искры.

В высокой траве и среди корней кустарников ютились мирные обитатели долины.

Лазурные тушканчики — маленькие зверьки с голубовато-серой шёрсткой и огромными глазами, сверкающими, как звёзды. Они жили в норах, украшенных камешками и ракушками, а их быстрые прыжки оставляли в воздухе лёгкие серебристые следы.

Земляные олени — стройные, невысокие, с рогами, напоминающими ветви молодых деревьев. Их шкура переливалась оттенками коричневого и золотого, а копыта оставляли на земле слабый светящийся отпечаток.

Когда солнце опускалось за горизонт, Хартумеш вспыхивал последними алыми лучами, словно гигантский кристалл, наполненный огнём. Птицы возвращались в гнёзда, наполняя воздух своими песнями, а хищники начинали тихую охоту, их силуэты скользили среди травы, как призраки.

Это было место, где магия и природа сливались воедино, где каждый камень, каждое перо, каждый лист дышал древней силой. И если бы не угроза, нависшая над миром, здесь царила бы вечная гармония.

***

Тени удлинялись, когда по равнине, озарённой багрянцем заката, двинулась чёрная река — армия Детей Ночи. Впереди, высокий и несокрушимый, как сама скала, ехал командир Даэрон. Его тёмная кожа отливала глубоким синеватым оттенком, словно впитавшей в себя саму суть ночи, а глаза, холодные и пронзительные, светились иссиня-чëрным, как отражение далеких звёзд. На нём были доспехи чернея тьмы, но с серебряными прожилками, будто кто-то прочертил по ним узоры лунным светом. Длинный меч на поясе, закованный в ножны с древними рунами, тихо позванивал при каждом шаге его могучего коня.

За ним шли воины — безмолвные, как сама смерть. Их латы, отполированные до матового блеска, поглощали свет, лишь изредка вспыхивая серебряными искрами. Шлемы скрывали лица, оставляя лишь узкие прорези для глаз — безликие, как тени, пришедшие за добычей.

У подножия Хартумеша их встретили семь Стражей — тех, кто веками охранял это место. Их серебряные доспехи переливались, как лëд под луной, а плащи, сотканные из чего-то легче шёлка, развевались на ветру, будто крылья. Они стояли неподвижно, словно изваяния, но, когда Даэрон поднял руку в приветствии, их предводитель шагнул вперëд.

— Хартумеш принимает вас, — произнес страж, его голос звучал, как звон отдаленного колокола.

Даэрон склонил голову, и в этом жесте была вся вековая учтивость его народа.

— Мы пришли защитить то, что дорого нам всем.

Стражи ответили молчаливым кивком, и этого было достаточно.

Воинство Ночи принялось разбивать лагерь с тихой, почти ритуальной точностью. Палатки, чёрные, как крылья ворона, вырастали из земли, будто грибы после дождя. Костры зажглись — неяркие, с синеватым пламенем, словно горящие души умерших звëзд.

И тогда, высоко над ними, небо дрогнуло. Сверху, с самого пика Хартумеша, спустилась Фреяна.

Сначала это была лишь тень, скользящая по скале, но затем — величественный силуэт с расправленными крыльями, каждое перо которых переливалось от чёрного к серебряному, как волны под луной. Вместо ног у неё были птичьи лапы, мощные, с когтями, способными разорвать камень. Она парила в воздухе, замедляя падение, и когда её ступни коснулись земли, произошло превращение.

Крылья сложились, растворившись в серебристой дымке, птичьи когти сменились изящными ступнями, а сама она предстала в своём истинном облике.

На ней были доспехи, столь же изменчивые, как её крылья — то чёрные, как бездна, то вспыхивающие лунным светом. Волосы, собранные в тугой хвост, отливали тёмным огнём, а глаза — те самые, что видели рождение и гибель звёзд — медленно обводили собравшихся.

Даэрон склонился перед ней, и за ним — все остальные. Даже ветер затих, будто затаив дыхание перед тем, что должно было случиться.

***

Тьма сгущалась над землями, ещё не знавшими беды.

Армия чудищ двигалась в ночи, словно сама тень, растянувшаяся по миру. Их Генерал — один из двух избранных Пожирателем — шёл впереди, его обсидиановые пластины не звенели, не отражали свет. Они поглощали его, делая его фигуру нечëткой, размытой, как кошмар, который вот-вот рассеется при пробуждении.

Они не шли — они скользили. За холмами, где трава уже почернела от их приближения, они пригибались, становясь частью рельефа. В оврагах, где даже луна не могла их найти, они замирали, сливаясь с камнями. Под сенью мёртвых деревьев, чьи ветви скрипели на ветру.

Их дыхание не создавало пара на холодном воздухе. Их шаги не оставляли следов. Даже запах — тот самый, сладковато-гнилостный, что предвещал их появление — был подавлен, словно сама ночь боялась выдать их присутствие.

Генерал остановился. Его багровые глаза-щели сузились, улавливая то, что не видели другие: слабый след Силы, пульсирующий в земле. Источник. То, что послал уничтожить Пожиратель.

Он не говорил. Он не подавал сигнала. Он просто поднял руку — и тьма вокруг сдвинулась, как живая. Чудища поняли. Они рассредоточились, обтекая местность, как чëрная вода, заполняющая трещины. Скоро — очень скоро — никто даже не успеет закричать.

***

На самой вершине Хартумеша, где ветер пел древние песни скал, стояла Фреяна. Её серебристый плащ трепетал как живое существо, а глаза, холодные как зимние звёзды, без устали сканировали горизонт. Внизу раскинулся лагерь Детей Ночи — чёрные шатры, похожие на спящих воронов, синие огни сторожевых костров, напоминающие застывшие звёзды.

Где-то в темноте перекликались Лунные рыси, их глаза вспыхивали изумрудными искрами в чаще. Высоко над головой кружили Среброкрылые Ильмаги, их перья переливались как жидкое серебро в лунном свете. Но внезапно птицы резко изменили траекторию, словно наткнувшись на невидимую стену.

Сначала это были лишь тени среди теней — нечёткие, дрожащие. Потом проступили формы — угловатые, неправильные, будто слепленные из грязи и ненависти. Они двигались строем, но какой это был строй! Каждое существо шаркало, спотыкалось, натыкалось на соседа, будто сама природа восставала против их существования.

Во главе этого кошмарного хауса шествовал их Генерал — массивная глыба чёрного обсидиана, в котором отражались искаженные лунные блики. Его шаги оставляли на земле дымящиеся следы, а из щелей в броне сочился липкий чёрный дым.

Фреяна крикнула — её голос прозвучал как удар хлыста, четкий и безжалостный:

— К оружию!

В тот же миг воздух вокруг неё задрожал. Плащ растаял, а из спины вырвались величественные крылья — не просто перья, а сотканные из лунного света и теней. Ноги окутала серебристая дымка, превращаясь в мощные птичьи лапы с когтями, способными разорвать камень. В каждой руке она держала изогнутые клинки, их лезвия светились холодным голубым пламенем.

Лагерь взорвался активностью. Воины выскакивали из палаток, будто тени, внезапно ожившие. Доспехи сверкали в свете луны — чёрные, с серебряными прожилками, поглощающие свет. Клинки выныривали из ножен с тихим шипением, будто змеи перед атакой.

Командир Даэрон занял позицию впереди строя, его двуручный меч уже был наготове. Рядом выстроились семь Стражей Хартумеша, их серебряные доспехи отражали лунный свет, превращая их в призрачные фигуры.

Луна, будто задержав дыхание, вышла из-за туч, залив поле между армиями мертвенным светом. Трава под ногами чудищ почернела и завяла. Воздух наполнился сладковато-гнилостным запахом, но воины Ночи стояли недвижимо — чёрная стена, готовая смести всё на своем пути.

Фреяна расправила крылья, занимая позицию над строем. Тишина стала такой густой, что слышалось, как где-то далеко падает камень. Две армии замерли, оценивая друг друга. Даже ветер перестал дуть, будто испугавшись того, что должно было произойти.

И тут чудища ринулись вперёд, как чёрная буря. Их тела, слепленные из пепла и костей, хрустели и скрежетали при каждом движении. Разломы времени зияли на их спинах, как открытые раны, из которых сочилась чëрная жижа. Они не кричали — лишь шипели, словно песок, просыпающийся сквозь пальцы.

Командир Детей Ночи Даэрон поднял меч. И тогда тонкая дымка, пронизанная мерцающими звёздами, окутала ряды воинов. В ней мелькали силуэты — то человеческие, то звериные, то нечто среднее.

Первая воительница — стройная лучница — выгнула спину, и из её плеч вырвались крылья, как у ястреба. Перья вспыхнули серебром, а её глаза стали круглыми, зоркими, безжалостными. Доспехи сжались, обтянув её тело гибкими пластинами, не мешая полету.

Второй — могучий щитоносец — рухнул на четвереньки. Его руки вздулись, когти прорвали перчатки, а спина покрылась бронзовой шерстью. Его шлем слился с черепом, превратившись в звериную морду, но в глазах всё ещё горел человеческий разум.

Третья — копейщица — вскинула голову, и шея её вытянулась, как у цапли. Её кожа стала синеватой, перепонки скользнули между пальцев, а доспехи превратились в чешую, струящуюся по телу.

И сотни других — кто с клыками, кто с хвостами, кто с когтями, кто с перьями. Теперь они были оружием.

Первая линия чудищ врезалась в ряды Детей Ночи — и мир взорвался кровью.

Ястребиная лучница взмыла вверх, выпустив стрелу — та вонзилась в глаз пепельному гиганту. Тот взревел, но она уже спикировала, когтистыми пальцами вспоров ему горло. Чëрная жижа хлынула, но она отпрянула, крылья взметнули кровавый туман.

Звероликий щитоносец рванулся вперëд, сбивая трёх тварей одним ударом массивной лапы. Одна из них вцепилась ему в плечо — он развернулся и сжал её череп в пасти. Кости хрустнули.

Цаплеликая копейщица скользила между врагами, её гибкое тело изгибалось, избегая ударов. Копье вспыхивало, пронзая разломы времени на спинах чудищ — те взрывались, рассыпаясь в песок.

Но чудищ было больше. Они лезли, не зная страха, их тела регенерировали, кости скреплялись вновь.

И тогда — тень.

С неба спикировала Фреяна, Сестра Ночи. Её крылья, сияющие серебром и чернью, распахнулись в последний миг перед ударом.

Она врезалась в центр вражеской толпы, лапы вперëд.

Одного чудища она разорвала пополам — когти прошли сквозь пепельную плоть, как сквозь грязь. Второго рассекла кривым клинком — лезвие оставило после себя мерцающий шлейф тьмы. Третьего схватила за голову и взмыла вверх, сжимая, пока череп не лопнул у неё в когтях.

Её крылья взметнули вихрь пепла, когда она развернулась, взгляд горящий, яростный.

Как только клинки скрестились, священные звери бросились в бой — не по приказу, а по зову ярости, что пылала в их диких сердцах.

Лунные рыси, не понимая, что Дети Ночи их защищают, сами ринулись на чудищ. Их шерсть, переливающаяся аметистовыми тенями, слилась с ночным туманом. Они были быстры, как падающие звёзды, бесшумны, как дыхание ночи. Их зелёные глаза вспыхивали в темноте, когда они впивались когтями в тела чудищ, разрывая пепельную плоть. Но твари не чувствовали боли. Одна из рысей вцепилась в горло монстру — и тот, не моргнув, схватил её лапищей, сжал, пока хруст костей не разорвал воздух.

Закатные Мантикоры, рыча, бросились следом. Их золотистые шкуры горели в отблесках сражения, хвосты метали искры. Одна из них прыгнула, вонзив ядовитое жало в спину чудища — но тот, будто не замечая, развернулся и ударил костяным кулаком. Удар сломал Мантикоре позвоночник, и она рухнула, ещё живая, ещё пытаясь подняться, пока второе чудище не растоптало её лапой.

Воины Детей Ночи, увидев гибель зверей, дрогнули. Они знали — каждое павшее создание ослабляет их тела и оскверняет их души. Семеро Стражей Хартумеша в серебряных доспехах чувствовали каждый смертный вздох зверя, который отдавался в их сердцах, как удар молота.

Сестра Ночи тоже чувствовала боль утрат, как животных, так и воинов. С высоты полёта она скомандовала стражам:

— Прогоните зверей! — её голос прокатился над полем, заглушая грохот битвы.

Стражи сошлись в ряд. Они возложили руки друг другу на плечи, и между их пальцами пробежали серебристые нити.

— Вернитесь… — их голоса слились в один, тихий, но пронизывающий.

Лунные рыси, уже раненные, уже испуганные, замерли. Их уши дрогнули, уловив незримый зов. Закатные Мантикоры, хромая, отступили на шаг.

Но чудища не собирались отпускать добычу. Одно из них, с плечом, разорванным когтями рыси, бросилось вперëд — прямо к Стражам.

Фреяна упала с неба, как чёрная молния.

Её крылья, вспыхнув, ослепили тварь на миг — и этого хватило. Её клинки вспороли чудовище от ключицы до бедра, чёрная жижа хлынула фонтаном.

Она встала между Стражами и ордой, её перья встали дыбом, серебряные прожилки на них загорелись, как звёзды.

Чудища замешкались. А за её спиной Стражи продолжали обряд. Их зов вилась в воздухе, как дым от священного костра, обволакивая зверей, уводя их прочь — в пещеры, в безопасность.

От грохота битвы, от звона клинков и воплей умирающих, вздрогнуло небо.

Среброкрылые Ильмаги сорвались с уступов скал, их огромные крылья, сияющие лунным светом, вспенили воздух. Каждое движение их перьев рождало хрустальный звон — будто кто-то невидимый провëл пальцами по струнам небесной арфы. Они кружили над полем, не понимая, куда лететь — назад, к гнёздам, где пищали птенцы, или прочь, в спасительную высь.

Огненные Звоныши, крошечные, как живые искры, выпорхнули из трещин в камнях. Их золотистые тельца оставляли в воздухе мерцающие шлейфы, а перепуганное пение звучало, как трель разбитых колокольчиков. Они метались туда-сюда, пытаясь укрыться — но куда бежать, если весь мир стал битвой?

Теневые коршуны, чёрные, как сама смерть, взмыли выше всех. Их синие глаза, холодные и безжалостные, впились в чудищ. Они не боялись — они гневались.

Чудища, почуяв новую добычу, завыли от восторга.

Одно из них, с плечом, разорванным когтями Мантикоры, вырвало из своей же груди ребро — и оно тут же затвердело, превратившись в кривое костяное копьё. Потом чудище прошипело и метнуло оружие в небо.

Копье пронзило Среброкрылую Ильмагу насквозь. Птица вскрикнула — не болью, а удивлением, будто не могла поверить, что такое возможно. Её перья рассыпались, как серебряный дождь, а тело рухнуло на камни.

Другое чудище схватило валун и швырнуло его в стаю Огненных Звонышей. Камень раздавил сразу трёх — от них остались лишь золотые брызги, да тонкий звон, затихающий в воздухе.

Теневой коршун спикировал, пытаясь выклевать глаза монстру — но тот схватил его на лету и разорвал пополам. Чёрные перья смешались с пеплом.

Сестра Ночи, всё ещё прикрывающая Стражей, вскинула голову. Её крылья взметнули кровавый ветер.

— Птицы! — её голос прорвал хаос. — Прогоните птиц! Велите всем — в укрытия! Сейчас же!

Стражи, не прерывая обряда, зашептали — но теперь их зов был обращена к небу. Их слова, тихие и древние, вились в воздухе, как дым, касаясь разума пернатых.

— Уходите… — шептал один, его пальцы дрожали.

— Спасайте птенцов… — другой закрыл глаза, чувствуя, как ещё одна жизнь гаснет вдали.

И тут — удар.

Костяное копьё, брошенное из толпы чудищ, пронзило грудь Стража. Он захрипел, но не упал — сначала лишь посмотрел вниз, на торчащее из себя оружие, будто не веря, что это всерьёз.

Потом рухнул на колени. Остальные не остановились. Их шёпот стал громче, их зов — сильнее.

И птицы, наконец, услышали.

Среброкрылые Ильмаги, сверкая слезами, ринулись к гнёздам. Огненные Звоныши нырнули в трещины, унося в клювах своих птенцов. Теневые коршуны, крича от ярости, всё же отступили, растворяясь в темноте.

А Фреяна стояла между Стражами и смертью, её клинки были черны от крови, её крылья распахнуты, как щит. Одна из тварей успели впиться ей в плечо рядом с шеей, вонзив свой шип. Но Сестра Ночи проткнула её своими клинками, скинув на землю и добила завершающим ударом, отсекая подобие головы.

Наконец Стражи разорвали круг, их серебряные доспехи звенели, как разбитые колокола. Обряд был завершен — теперь только сталь и ярость. Они ринулись в битву, но Фреяна уже не видела их.

Её взгляд приковал Генерал чудищ.

Он стоял в центре бойни, непоколебимый, как скала. Его тело, покрытое чёрными обсидиановыми пластинами, дышало жаром — между доспехами пульсировали жилы раскалённого металла, словно вены из лавы. Руки его не заканчивались лапами — они переходили в клинки, сросшиеся с плотью, острые, как проклятия.

Он убивал. Один удар — и воин Ночи распадался на части. Второй — щит трескался, как лёд. Третий — голова катилась по земле, глаза ещё полные ярости.

Фреяна взревела — и взмыла в небо. Её крылья вспороли облака. Она спикировала вниз, как падающая звезда, схватила Генерала лапами и рванула ввысь.

Он взбрыкнул, как дикий зверь. Один клинок-рука вонзился ей в бедро, кровь брызнула на скалы ниже. Она задрожала, чуть не разжала когти — но удержала.

Тогда он впился клинком в её вторую лапу. Остриё прошло сквозь перья, сквозь плоть, до кости. Фреяна выронила его. Но не вниз в пыл битвы, а на скальный выступ под вершиной Хартумеша. И сама рухнула рядом с ним, её лапы уже снова стали ногами, но крылья ещё были расправлены.

Скальный выступ дрожал под их весом, когда Фреяна и Генерал чудищ сошлись в смертельном танце. Воздух между ними звенел от напряжения, наполненный запахом раскалённого металла и горькой желчи, сочившейся из ран Генерала.

Первый обмен ударами был подобен грозовому разряду. Генерал ринулся вперёд, его клинки-руки прочертили в воздухе двойной полумесяц. Фреяна едва успела отклониться — лезвие прошло в сантиметре от её горла, срезав несколько рыжих прядей. Её ответный удар скользнул по обсидиановой пластине, оставив на ней трещину, из которой сочилась чёрная смола.

Второй раунд начался с обманного маневра. Генерал сделал широкий замах правой рукой, но в последний момент развернулся на пятке и нанес удар левой. Фреяна перехватила клинок своим, но сила удара заставила её отступить на край выступа. Камни посыпались в пропасть под её ногами.

Третий акт битвы превратился в жестокую симфонию. Их тени сливались и распадались в бешеном ритме. Генерал нанес серию ударов снизу-вверх, каждый раз меняя угол атаки на несколько градусов.

Фреяна парировала, используя оба клинка крест-накрест, искры сыпались с места их столкновения. Её крылья, всё ещё расправленные, помогали сохранять баланс на узком уступе.

Переломный момент наступил, когда Генерал, заметив лёгкое подрагивайте в её левой ноге, из которой сочилась кровь, сосредоточил атаку на этой стороне. Его клинок прочертил глубокую борозду вдоль её бедра, но Фреяна использовала эту боль — она резко развернулась, позволив крыльям принять на себя следующий удар. Перья рассыпались, но дали ей мгновение для контратаки.

Последний, смертельный маневр был шедевром боевого искусства. Когда Генерал занес обе руки для двойного удара, Фреяна резко присела, избегая основного удара. Левый клинок она воткнула в щель между пластинами на его колене. Правым клинком сделала восходящий удар, отсекая правую руку-клинок у самого основания. Используя момент дезориентации, совершила вращательный прыжок. В верхней точке траектории её ноги сомкнулись на его шее. Мощным движением бедер она переломила ему позвоночник.

Тело Генерала замерло на мгновение, затем рухнуло на камень. Фреяна, стоя над ним, вонзила оба клинка в щель между шейными пластинами и с силой развела их в стороны — голова отделилась от тела с хрустом ломающегося фарфора. Она пнула его тело вниз со скалы. Следом полетела и голова Генерала.

Луна, холодная и равнодушная, застыла в зените, окутав поле боя мертвенным серебряным светом. Битва, казалось, длилась вечность — кровавый танец, в котором не было места усталости, только ярость и отчаяние. Даже после гибели Генерала твари не отступали, сражаясь с безумным упорством, будто сама тьма в их жилах не позволяла им пасть без боя.

Фреяна спикировала вниз, её крылья, израненные и окровавленные, едва держали её в воздухе. Она приземлилась рядом с командиром Даэроном — могучим воином, чье тело, преображенное в полубыка, было изрублено и измотано. Из его левого плеча торчал обломок ребра чудища, чёрный и зазубренный, но он всё ещё стоял, тяжело дыша, его широкие ноздри раздувались, втягивая воздух, пропитанный смрадом битвы. Он хромал, но в его глазах всё ещё горела непокорность — он не сдался бы, даже если бы смерть уже вцепилась ему в глотку.

И вдруг… Тишина.

Не громовая, не оглушающая, а медленная, ползучая, словно туман, оседающий на поле после бури. Дети Ночи замерли, озираясь вокруг, их звериные формы дрожали, не веря, что больше нечего убивать. Последняя тварь рухнула, её тело рассыпалось в чёрную жижу, смешиваясь с грязью и кровью.

И воины начали меняться.

Лёгкая дымка, переливающаяся лунными бликами, окутала поле боя. Звериные черты стали таять, как сон на рассвете. Когти втянулись обратно в пальцы, шерсть истончилась, став кожей, крылья сложились и исчезли, оставались лишь раны. Но даже вернув себе истинный облик, они не стали прежними — слишком много боли, слишком много смерти осталось в их глазах.

Поле боя было усеяно телами.

Дети Ночи лежали рядом с тварями, их кровь смешалась в единую чёрно-красную реку, медленно пропитывающую землю. Священные звери — те, что не успели убежать, — тоже пали, их великолепные тела теперь были лишь окровавленными тенями былой красоты. Лунные рыси с аметистовой шерстью, застывшие в последнем рывке. Закатные Мантикоры, чьи огненные хвосты больше не сверкали. Даже птицы — те, что не улетели, — лежали с распростертыми крыльями, словно всë ещë пытаясь взмыть в небо.

Твари медленно распадались, их тела превращались в пепел и чёрную жижу, но даже в смерти они отравляли землю. Сладковатый, приторный запах гниения витал над полем, смешиваясь с железным душком крови, едким потом и грязью.

Фреяна стояла посреди этого ада.

Её доспехи были изрублены, перья крыльев вырваны, кровь стекала по рукам и ногам, смешиваясь с чёрной жижей тварей. Но хуже всего были её глаза. В них не было победы. Только страх. И боль. Боль от потерь. Боль от того, что даже выиграв, они проиграли.

Глава 8

Величественный водопад Занатан, широкий, как стена неприступной крепости, низвергался по гладкой поверхности горы, сверкая в свете двух солнц. Его воды, кристально чистые и переливающиеся всеми оттенками голубого и серебристого плавно скользили в узкую расщелину, будто сама гора раскрыла свои объятия, чтобы принять этот дар небес. Словно выточенная руками древних богов, она уводила потоки вглубь земли, в таинственные подземные русла, о которых ходили лишь легенды.

У подножия этого чуда раскинулся Вариналос — крупнейший торговый узел земель Детей Света. Сюда стекались купцы со всех уголков мира, караваны с шелками и специями, корабли с диковинными товарами из дальних городов. Улицы города, выложенные бледно-жёлтым камнем, светящимся в лучах солнц, вились спиралью, поднимаясь от окраин к центру, где гордо возвышался особняк Тенариса — так на древнем языке называли главу города.

Здание, достойное правителя, сияло благородством и мощью. Построенное из тех же золотистых камней, что и весь город, оно было украшено тончайшими прожилками настоящего золота, которые на рассвете и закате вспыхивали, как огненные реки. Высокие арки, колонны с искусной резьбой, изображающей историю Вариналоса, и широкие террасы, увитые цветущими лианами, делали его не просто домом, а символом власти и гармонии.

На улицах, мостах и у ворот города несли службу элитные воины в доспехах из полированного золота. Их латы не слепили, а мягко мерцали, будто впитавшие в себя само солнце. На поясе у каждого висел клинок с рукоятью, украшенной драгоценными камнями — не для роскоши, а как знак их ранга. Они стояли неподвижно, но в их глазах читалась готовность в любой миг ринуться в бой.

Город дышал. Высокие деревья с кронами, похожими на зелёные купола, отбрасывали тень на площади и переулки. Вьющиеся кустарники с цветами алого, синего и золотого оттенков оплетали стены домов, наполняя воздух сладким ароматом. Повсюду слышался смех, звон монет, речь на десятках наречий.

За стенами города раскинулись плодородные земли — бескрайние поля, где паслись тучные стада, а в специальных авиариях разводили редких птиц с переливающимся оперением. Здесь выращивали зерно, фрукты и золотистый виноград, из которого делали вино, известное далеко за пределами этих земель.

И над всем этим царил Тенарис Фимин — человек, чьё имя в переводе с древнего языка означало «страж», будто он был рождён для этой должности. Он правил не железной рукой, а мудростью и справедливостью. Любой конфликт — будь то спор купцов или разногласия между знатными родами — он улаживал так, что все оставались довольны. Говорили, что у него дар видеть суть вещей, и ни одна ложь не могла укрыться от его проницательного взгляда.

Вариналос был жемчужиной, городом, где красота природы и достижения цивилизации сливались воедино. Но теперь тьма подбиралась и сюда. И водопад, тысячелетиями дававший жизнь этим землям, вскоре мог иссякнуть навсегда.

***

Изабелла парила над снежным покровом, словно первый луч рассвета среди золотистых дюн. Её белоснежные волосы с серебристым отливом, были заплетены в две толстые косы, которые, переплетаясь на уровне лопаток, сливаясь в одну. И подобно лёгкой ленте серебра, коса взвивалась ввысь при каждом движении. Её конь, благородный скакун с гривой, заплетенной в сотню тончайших косичек, ступал по леднику с царственной грацией, оставляя за собой цепочку чётких отпечатков, которые тут же затягивались поземкой. Лёгкий плащ цвета медовой росы — глубокий золотисто-оранжевый, как отблеск солнца на влажном песке, обволакивал её фигуру, то взмывая вверх под порывами ледяного ветра, то прилипая к кожаному медово-золотому жилету, цвета первых прямых лучей, зажигающих песок.

Впереди войска, подобно двум клинкам, выкованным для разных целей, двигались генералы.

Первый — Торван, чьи каштановые кудри, густые и непокорные, как осенняя листва, развевались вокруг лица, оттененного светлой, почти прозрачной кожей. Его коренастая фигура, широкая в плечах и узкая в бедрах, казалась высеченной из скального монолита — каждое движение дышало грубой силой, но в глазах, холодных как ледник, сквозила хитрая расчётливость.

Рядом с ним, составляя разительный контраст, скакал Сирех. Его высокий, почти неестественно стройный стан напоминал молодой кипарис, а кожа цвета тёплой корицы казалась ещё темнее на фоне снегов. Чёрные волосы, туго стянутые в пучок, подчёркивали резкие скулы и тонкие губы, сложенные в привычную усмешку. В его осанке читалась кошачья грация, а длинные пальцы, сжимавшие поводья, выглядели слишком утончёнными для воина — но те, кто видел его в бою, знали, что за этой хрупкостью скрывается смертоносная точность.

Их матовые доспехи, цвета янтаря с серебряными прожилками, переливались при каждом движении, словно чешуя мифических драконов. Облачённые в золотые латы воины, выстроились за ними ровными рядами — сотни всадников, чье молчание нарушалось лишь звоном подков о лёд и мерным дыханием коней, выбрасывающих в морозный воздух клубы пара.

Дорога, узкая и коварная, вилась между нависающими ледяными глыбами, чьи грани играли всеми оттенками голубого и фиолетового — то темнея до цвета ночных глубин, то вспыхивая нежным сиянием, будто внутри них горели далекие звёзды. Снег, лёгкий и сухой, как пыль, взметался из-под копыт, оседая на доспехах мельчайшими алмазными крупинками.

А впереди, всё ближе с каждым ударом сердца, нарастал гул — сначала тихий, как шёпот, потом яростный, как рёв зверя. Занатан. Священный водопад, чьи воды, по преданиям, текли из самого сердца мира. И у его подножья — Вариналос, его бледно-жёлтые башни уже виднелись на горизонте, подёрнутые утренней дымкой.

Изабелла приподняла лицо, поймав на ресницы первые лучи восходящего солнца. Её губы дрогнули в едва уловимой улыбке — они почти прибыли. Но что ждало их у Священных вод — об этом Дочь Света пока не смела размышлять.

***

Рассветные лучи струились сквозь огромные окна, наполняя тронный зал переливающимся сиянием. Свет играл на перламутровых стенах, окрашивая пространство в нежные оттенки золота и розового тумана. Воздух был прозрачен и чист, словно сама вечность выдохнула его в это утро.

Аврора восседала на хрустальном троне, её чёрная кожа, гладкая, как полированный обсидиан, контрастировала с белоснежным платьем. Алая мантия, расшитая по подолу, струилась по плечам, а золотые глаза, холодные и всевидящие, медленно скользили по присутствующим.

По правую руку от неё у подиума трона стоял советник Арад, его медные волосы, словно расплавленный металл, ниспадали на плечи, переливаясь в свете. Белоснежная кожа казалась почти прозрачной, а терракотовая туника подчëркивала стройность его стана.

Слева расположился советник Кайо, невысокий, но исполненный спокойной силы. Его коротко остриженные чёрные волосы отливали синевой, а тёплая коричневая кожа казалась согретой солнцем. Одежда его была такой же простой, как у Арада, но в его позе читалась непоколебимая уверенность — словно он знал что-то, чего не знали остальные.

В пяти шагах от подиума стояли двое военачальников.

Люциен, первый из них, был высок и строен, как обоюдоострый клинок. Его серебристые волосы, собранные в тугой узел, подчеркивали резкие черты лица, а золотые глаза горели холодным расчетом. На нём были доспехи матового золотого цвета, столь тонкие, что они казались второй кожей, но ничуть не умаляли его изящной грации.

Рядом с ним стояла военачальник Сильра. Её платиновые волосы, заплетенные в сложную косу, напоминали лунные лучи, а кожа, бледная, как первый иней, отливала лёгким голубоватым сиянием. На ней были такие же доспехи, подчёркивающие стройности фигуры, в еë осанке читалась не женственность, а стальная воля.

Аврора подняла глаза на собравшихся. Её золотистый взгляд, холодный и проницательный, скользнул по лицам советников и военачальников, прежде чем она нарушила торжественную тишину зала.

— Как проходит сбор армии? — её голос, чистый и звонкий, как хрустальный колокольчик, наполнил пространство. — Сколько воинов уже прибыло?

Люциен сделал шаг вперёд:

— Мы собрали лишь треть от ожидаемого числа, — произнес он, и в его голосе слышалась горечь, — Остальные ещё в пути, если не считать тех, кто остался охранять крупные города.

Сильра, чьи платиновые косы переливались при движении, дополнила:

— К столице уже стягиваются новобранцы. Для них за городом разбит лагерь, где идет ускоренное обучение, — в её словах чувствовалась скрытая тревога, — слишком уж неопытными были эти юные воины перед лицом грядущей битвы.

Арад, чьи медные локоны вспыхнули в солнечном луче, поднял голову:

— Сколько среди воинов будет Хранителей?

Его вопрос повис в воздухе, словно капля росы на паутинке.

Военачальники переглянулись.

— Сложно сказать, — наконец ответил Люциен, — А кто из высших сословий будет участвовать в сражении?

— Все! — ответ Авроры прозвучал резко, как удар меча о щит. Её алая мантия вспыхнула кровавым отблеском, когда она резко повернулась к советникам.

Кайо, до сих пор молчавший, задумчиво произнес:

— Но не все Хранители связаны клятвой с высшей кровью. Некоторые вообще не давали обетов…

Его слова растворились в воздухе, когда Аврора резким жестом подняла руку, прерывая его.

— Мы не станем нарушать данные клятвы, — сказала она, и в её голосе зазвучала сталь. — Что же касается тех, кто ещё не принес обет… это вопрос, который я обсужу со сведущими.

Её взгляд стал рассеянным, будто она уже видела перед собой этого мудреца.

— Ведь если эти Хранители вступят в бой, то свяжут себя клятвой с первым же, кого защитят. Или… — она замолчала, ища в глазах присутствующих понимания, но нашла лишь растерянность, — Или общее сражение это исключает?

Тишина в зале стала почти осязаемой. Даже солнечные лучи, казалось, застыли в ожидании. Поняв, что ответа не последует, Аврора махнула рукой:

— Отложим пока вопрос с Хранителями.

Повернувшись к Араду, она спросила тише:

— Послание Брату Ночи доставлено? Есть ответ?

— Гонцы должны были уже достичь ушей Эльдриана, — ответил советник, — но ответа пока нет.

Аврора замерла на мгновение, её чëрные локоны, словно живые, шевельнулись на плечах. Затем она поднялась с трона, и её движение было подобно падению ночи на землю.

— Тогда совет окончен. Вы знаете, чем должны заняться.

Её шаги по полированному кварцу были беззвучны, когда она покидала зал, оставляя за собой лишь дрожащий в воздухе шлейф неуверенности и нерешённых вопросов.

***

Войско Детей Света летело вниз по горному перевалу, словно лавина, сорвавшаяся с вершин. Копыта коней, выбивавшие искры из камня, гудели, как барабаны войны, а холодный ветер свистел в ушах всадников, заставляя плащи трепетать, словно живые крылья.

Впереди всех, на своем белоснежном скакуне, неслась Изабелла — лёгкая, как солнечный луч, скользящий по снегу.

Всего на голову лошади позади неё — так близко, что, кажется, могла коснуться её плеча, — скакала Серамифона, её Хранитель.

Рыжий конь под ней рвался вперёд, горячий, как пламя, его грива и хвост, не заплетённые в косички, как у скакуна Изабеллы, развевались дико и свободно. И сама Серамифона была такой же — неукротимой, но точной в каждом движении.

Её тело, закалённое в бесчисленных битвах, было выточенным оружием — мускулы играли под кожей с лëгким золотистым оттенком, руки, сжимавшие поводья, казались высеченными из мрамора, но при этом в каждом её жесте читалась кошачья грация. Даже сейчас, на полном скаку, она сидела в седле так, будто была его частью — ни одного лишнего движения, ни единой потери равновесия.

Её тёмно-русые волосы, заплетенные в две тугие косы до пояса, не бились на ветру, как у остальных — они были перехвачены лентой песочного цвета, и лишь кончики их слегка трепетали, как крылья птицы, готовой взмыть в небо.

Доспехи её, светло-бежевые с золотистыми вкраплениями, облегали каждую линию тела, словно вторая кожа, не стесняя движений, но при этом защищая каждую уязвимую точку. На солнце они переливались, как горячий песок, а в тени становились матовыми, почти незаметными — будто Серамифона могла раствориться в воздухе, если того пожелает.

Её глаза, яркие и острые, как клинки, не отрывались от спины Изабеллы. Она скакала так близко не просто так — каждый её мускул был напряжен, готовая в любой миг броситься вперёд, закрыть собой, отразить удар, перехватить стрелу.

И хотя вокруг гремел топот сотен копыт, хотя ветер выл, а камни осыпались, между Изабеллой и Серамифоной висела тишина — тишина абсолютного понимания, того, что не нуждается в словах.

Они мчались к Вариналосу — и ничто не могло их остановить.

Утро в городе только началось, и первые лучи солнца ещё скользили по куполам, когда стражи на башнях заметили движение у перевала. Вначале показалось, что это просто отблеск на льду — но нет. Конница. И знамена, развевающиеся на ветру — знамена Детей Света.

Но что-то было не так.

Они неслись не строем, не торжественным маршем, а стремительной лавиной, словно за ними гналась сама смерть.

Стражи переглянулись. Не стали ждать.

Ударил колокол.

Единственный, резкий, пронзительный звон, разорвавший утренний покой. Потом второй, третий — и вот уже все колокола Вариналоса завыли, как перепуганные звери.

На улицах началась мгновенная, лихорадочная паника.

Торговцы бросили свои лотки с фруктами, и спелые гранаты покатились по мостовой, разбиваясь в кровавые брызги. Мать схватила ребенка за руку, так сильно, что он вскрикнул, но она уже бежала, даже не оглядываясь. Старик, только что мирно пивший чай на пороге своей лавки, опрокинул стул, и фарфоровая чашка разлетелась вдребезги.

Все устремились к дальней стене, к водопаду — к Занатану, где были пещеры, где можно было спрятаться.

И в этот самый миг — из леса вышли они.

Сначала это была просто тень на опушке. Потом — движение. Потом — волна.

Они хлынули на пастбища, чёрные, бесформенные, но страшно быстрые. Их тела, словно слепленные из грязи и костей, не имели чётких очертаний — они перетекали, как дым, но при этом рвали, крушили, убивали.

Овцы, только что мирно щипавшие траву, взметнулись в воздух, разорванные на части. Пастушья собака, храбро бросившаяся вперёд с лаем, взвыла — и замолкла навсегда, когда одна из тварей пронзила её чем-то вроде копья, выросшего прямо из руки.

А впереди них — Генерал.

Он был стройный, почти элегантный, с длинными, гибкими конечностями, которые двигались с неестественной плавностью. Его тело, в отличие от подчинённых, имело форму — но слишком уж правильную, словно выточенную из чёрного стекла.

И глаза… если это можно было назвать глазами.

Две узкие прорези, из которых лился мертвенно-багровый свет, холодный, как глубины ледника. Он не бежал — он скользил, будто не касаясь земли, и там, где он проходил, трава чернела и скручивалась, словно обжигаемая невидимым пламенем.

Вариналос замер. На мгновение даже колокола стихли. Потом раздался вопль. И твари ринулись к городу.

Стены города дрогнули под натиском чудовищ. Камни трескались, осыпаясь вниз, как песок сквозь пальцы, а из-за них уже слышались крики — люди метались, пытаясь укрыться от того, что врывалось в их дом. Но прежде чем твари успели прорваться внутрь, с фланга в них врезалось войско Детей Света.

Это было подобно удару молота — стройные ряды всадников ворвались в хаотичную массу чудищ, и там, где секунду назад царил лишь дикий рёв, теперь звенела сталь. Воины двигались с холодной, отточенной точностью, их клинки описывали в воздухе изящные дуги, вспарывая пепельную плоть. Каждый удар был выверен, каждый шаг — часть смертельного танца, где не было места ошибке.

Но чудища не знали порядка. Они бились с яростью разъярённых зверей, их тела, лишённые формы, то расползались, то сжимались, уворачиваясь от ударов, а их когти и выросты, торчащие из плоти, рвали доспехи и плоть. Кровь — и чёрная, и алая — уже заливала землю, смешиваясь в грязную пену под копытами коней.

Изабелла сидела в седле, окружённая бурей смерти.

Её руки, поднятые перед собой, были испещрены золотыми узорами — жилы светились, как прожилки драгоценной руды, а под кожей пульсировала Сила, древняя и неумолимая. С каждым её движением она вырывалась наружу, подчиняясь её воле.

Она сжала кулак — и в тот же миг из воздуха выросли ледяные осколки, вонзившиеся в тварей, как сотни кинжалов.

Она развела руки в стороны — и ледяной ветер, резкий, как лезвие, пронёсся над полем, срезая чудовищ пополам.

Она резко соединила ладони — и несколько тварей взорвались изнутри, их тела разорвало в клочья, словно кто-то натянул нити их сущности — и дёрнул.

Её глаза, теперь полностью залитые золотым светом, горели холодной яростью. Она не кричала, не рвалась вперёд — она правила хаосом, стоя в его центре, непоколебимая, как сама смерть.

А рядом с ней кружила Серамифона.

Её изогнутые мечи сверкали, описывая в воздухе смертельные спирали, рассекая тварей с такой лёгкостью, будто они были сделаны из дыма. Она не просто сражалась — она танцевала, её тело изгибалось, уворачиваясь от ударов, а каждый её шаг, каждый взмах клинков был частью безупречного ритма. Даже её косы, перехваченные песочной лентой, стали оружием — когда одна из тварей попыталась схватить её сзади, она резко откинула голову, и тяжёлые косы, словно плети, врезались в морду чудовища, оставив на ней жгучие рваные раны.

Она не останавливалась ни на мгновение. Если клинок застревал в теле — она вырывала его, если тварь падала — добивала, если их становилось слишком много — отступала на шаг, лишь чтобы тут же ринуться вперёд с новой силой. Лишь изредка когти чудищ достигали её — царапины на доспехах, капли крови на щеке — но ничто не могло её остановить.

А вокруг них бушевала бойня.

Воины Детей Света, хоть и сражались слаженно, несли потери — один падал, пронзённый костяным шипом, другой захлёбывался собственной кровью, когда тварь впивалась зубами ему в горло.

Чудища, несмотря на потери, не отступали. Они лезли вперёд, к городу, к его стенам, к людям, что прятались внутри.

И где-то в этой кровавой круговерти, среди криков, звонов стали и рёва тварей, решалась судьба Вариналоса.

И тут стена рухнула с глухим рокотом, словно сама земля содрогнулась от боли. Камни рассыпались, подняв облако пыли, и в этот миг твари уже приготовились ринуться внутрь — в узкие улочки, где прятались перепуганные жители, к водопаду, где дрожали дети, прижавшиеся к скалам.

Но прежде чем первая тварь сделала шаг, Изабелла опустила руки.

Её пальцы, ещё дрожащие от напряжения, вытянулись к земле, а затем — резкий взмах, ладони развернулись, руки слегка разошлись в стороны.

И воздух дрогнул.

Между тварями и проломом в стене возник барьер — невидимый, но ощутимый, как стена из уплотнённого ветра. Он протянулся вдоль всей разрушенной стены, до самого места, где каменная кладка смыкалась со скалой, за которой низвергался Занатан. Вода, падая с высоты, брызгала на незримую преграду, и капли застывали в воздухе, будто ударяясь о стекло.

Твари, уже рванувшие вперёд, врезались в него. Одни отлетели, другие, более сильные, бились в него когтями, но барьер держался.

Но Изабелла не могла защищать всех.

Пока она удерживала щит, Серамифона кружила вокруг неё, её клинки сверкали, отражая всё, что летело в сторону Сестры Света. Камень, брошеный тварью, раскололся в воздухе от удара её меча. Осколки ребра, вырванного из тела другого чудища, рассыпались, не долетев.

Но Генерал тварей не был глуп.

Он стоял в центре бойни, его мёртвенно-багровые глаза-щели пристально смотрели на Изабеллу. Он видел её Силу. Видел её уязвимость.

И действовал.

Его длинные пальцы впились в пробегавшую мимо тварь, сломали её, вырвав хребет — ровный, заострённый, идеальный для броска.

Он не стал целиться в саму Изабеллу.

Он знал — её Хранитель не пропустит удар.

Но конь — другое дело.

Хребет вонзился в грудь белоснежного скакуна с такой силой, что животное даже не закричало — лишь рухнуло, как подкошенное.

Изабелла не успела среагировать.

Конь пал, её нога оказалась придавлена, а в глазах, ещё секунду назад пылающих золотом, мелькнуло недоумение.

И щит рухнул. Барьер исчез, словно его и не было. И твари хлынули в город.

Первые уже переступали через обломки стены, их когти скребли по камням, а рты, лишённые губ, растягивались в беззвучных криках.

А Изабелла лежала под телом мёртвого коня, её золотые узоры гасли, а Серамифона, впервые за всю битву, застыла на мгновение — понимая, что опоздала.

И город закричал.

Изабелла вырвалась из-под мёртвого коня, её светлые одежды пропитались кровью и пылью, но в глазах всё ещё горел тот же неистовый золотой свет. Она окинула взглядом город — и сердце её сжалось.

Хотя тревогу подняли вовремя, не все успели добежать до укрытия. Узкие улочки Вариналоса превратились в кровавые коридоры: твари гнались за отставшими жителями, их когтистые лапы шлёпали по камням, оставляя за собой чёрные следы. Женщина, не успевшая спрятать ребенка, упала, прикрывая его собой — и тут же была разорвана. Старик, споткнувшись о мостовую, протянул руки в мольбе — и его голова отлетела в сторону, словно сорванный ветром цветок.

Но воины не сдавались. Они врезались в толпу чудовищ, пытаясь отсечь их от бегущих людей. Мечи сверкали, отрубая конечности, щиты с грохотом ломали кости, но твари всё равно прорывались вперёд — к водопаду, к пещерам, где прятались последние выжившие.

Изабелла повернулась к Серамифоне.

— Водопад… Конь, нам нужен конь.

Её голос был хриплым, но твёрдым.

Хранитель не стала тратить время на ответ — резко свистнула, и её рыжий скакун, будто почувствовавший зов, рванулся сквозь хаос битвы к ней. Серамифона побежала навстречу, не дожидаясь, пока он остановится.

А Изабелла тем временем вскинула руки.

Казалось, сам воздух вокруг неё содрогнулся.

Камни мостовой взорвались.

Они не просто разлетелись — они пришли в движение, как живые, взметнувшись вверх и обрушившись вниз с чудовищной силой. Одних тварей раздавило сразу, их тела превратились в кровавую кашу под тяжестью глыб. Других лишь придавило, и они, выворачиваясь, пытались вырваться, но воины уже настигали их, добивая клинками.

На мгновение продвижение тварей к водопаду остановилось. Но Изабелла знала — это ненадолго. И в этот миг Серамифона уже неслась на своём коне, вытянув руку. Изабелла протянула свою. Пальцы Хранителя впились в её запястье, и с силой, которой позавидовал бы любой воин, рывком закинула её в седло позади себя.

Конь даже не замедлил шаг. Они рванули вперёд прямо к тому месту, где стоял Генерал. Тот самый, что метнул хребет. Тот самый, что лишил город защиты. И теперь его глаза-щели снова уставились на них. Он ждал.

Конь мчался сквозь хаос битвы, его могучие мышцы напрягались под седоками, копыта выбивали из земли кровавые брызги. Серамифона, сжав поводья в одной руке, вела его безошибочно — каждый поворот, каждый прыжок через груды тел был выверен до миллиметра. Её второй клинок сверкал в воздухе, описывая смертоносные дуги — одно мгновение, и голова твари слетала с плеч, другое — и коготь, занесенный над беззащитным воином, падал на землю, отрубленный по самый сустав.

Изабелла сидела сзади, неподвижная, словно изваяние. Её руки были опущены, пальцы тянулись к земле — она собирала Силу. Вены на её руках пульсировали золотым светом, узоры расползались по шее, подбираясь к лицу, будто жидкое пламя, готовое вырваться наружу.

Генерал был уже близко.

Серамифона метнула клинок.

Лезвие просвистело в воздухе, смертоносное и точное — но Генерал увернулся, лишь лёгкая полоска осталась на щеке. Чёрная жижа сочилась из раны, но он даже не дрогнул, его багровые глаза-щели сузились, словно в насмешке.

Но он не успел повернуться.

Изабелла вскинула руки, слегка запрокинула голову. Золотой свет хлынул из её глаз, узоры на теле вспыхнули, как раскалённые проволоки. В тот же миг небо обрушилось на Генерала.

Не метафорически — буквально.

Скалы, земля, обломки стен — всё сорвалось с места и обрушилось на него, как лавина. Его прижало к земле с такой силой, что камень под ним треснул. Он извивался, его длинные конечности дергались, пытаясь вырваться, но Изабелла не отпускала. Каждый раз, когда он пытался подняться — новая волна камней вдавливала его обратно.

Конь резко остановился, храпя от напряжения.

Серамифона спрыгнула, приземлившись рядом с Генералом в облаке пыли.

Изабелла оставалась в седле, её поза не изменилась — руки вверх, голова запрокинута, золотой свет лился из её глаз нескончаемым потоком.

Серамифона не стала ждать. Её клинок вонзился Генералу в череп с хрустом раскалывающегося камня. Она выдернула лезвие — и рубанула снова, на этот раз по шее. Голова отлетела, покатившись по земле. Но тело дергалось. Оно не умерло.

Изабелла опустила руки, и лавина рассыпалась в пыль. Серамифона не замедлилась. Её клинок воткнулся в хребет, провернулся — и вырвался обратно с мокрым хлюпом. Тело замерло. И начало таять. Чёрная жижа закипела, пузырясь, плоть распадалась на пепел, который тут же развеял ветер.

Генерал исчез. Но битва ещё не закончилась. Твари продолжали прорываться к водопаду. Одни продвигались через город, а другие стали лезть на городские стены.

Изабелла снова развила руки и развернула ладони, создавая невидимый барьер, окружающий водопад. Воины Света добивали тварей, они понесли значительные потери, но победа уже была близка.

Несколько чудищ почти добежали до водопада, но врезались в невидимую преграду, и воины, прижав их к ней, зарубили их. За стенами бой начал затихать. И, наконец, все чудища были повержены. Битва затихала.

Твари, ещё недавно рвавшиеся к водопаду яростным потоком, теперь лежали поверженные — одни с размозженными черепами, другие с отрубленными конечностями, третьи просто застывшие в неестественных позах, словно сама смерть сковала их в последнем спазме. Воздух гудел от тяжёлого дыхания уцелевших воинов, их доспехи, покрытые кровью и чёрной жижей, тускло поблескивали под солнечными лучами.

Изабелла стояла, всё ещё держа руки раскинутыми, её барьер — невидимый, но нерушимый — окружал водопад, не давая ни единому чудовищу приблизиться к священным водам.

— Всё кончено, — произнесла Серамифона, её голос, обычно такой твёрдый, звучал устало.

Изабелла опустила руки.

Золотые узоры на её коже начали меркнуть, свет в глазах потух, словно кто-то задул свечу. Она пошатнулась — и тут же сильные руки Хранителя подхватили её, не дав упасть.

Казалось, самое страшное позади.

Но война — коварная штука.

Одно чудище, почти разорванное пополам, всё ещё было живо. Его тело, изуродованное ударами, больше напоминало кровавый комок плоти, но оно ползло.

Медленно. Упорно. Ползло к водопаду.

Изабелла, стояла у коня позади Серамифоны и не видела его. Её взгляд скользил по полю боя, по телам павших, по уцелевшим воинам, по стенам города, которые теперь придется отстраивать заново.

А чудище продолжало двигаться.

Оно уже достигло края расщелины, где низвергался Занатан. Вода, чистая и сверкающая, падала вниз с грохотом, но чудовищу было всё равно.

Одно движение. Всего одно. Изабелла повернулась, будто почувствовав неладное. Её глаза расширились.

— Нет!

Её рука вскинулась, пальцы растопырились — но золотые узоры не успели вспыхнуть.

Чудище рухнуло в воду. Секунда. Тишина. А потом вода начала умирать.

С самого дна, там, где тело твари коснулось её, поток почернел. Не просто стал грязным — превратился в пепел. Он стал поднимался вверх, как яд, расползаясь по воде, пожирая воду, превращая в ничто.

Изабелла упала на колени. Она смотрела, как Священный водопад исчезает. Снизу-вверх. Каскад за каскадом. Пока над расщелиной не осталось лишь пустое место, где когда-то была жизнь. И ветер развеял последние крупицы пепла.

Занатан умер. А вместе с ним — часть самого Вариналоса.

Когда последняя капля Священного водопада обратилась в пепел, рассеявшись в холодном горном ветре, мир будто сделал болезненный вдох — и замер.

Каждый Дитя Света ощутил это.

Как будто незримую нить, связывающую их души с древними водами, внезапно перерезали.

Для простых горожан это было смутное чувство — тревожный холодок под кожей, внезапная тяжесть в груди, необъяснимая тоска, заставившая женщин прижать детей крепче, а стариков — закрыть глаза, словно от внезапной боли.

Но для сильнейших…

Для тех, чья кровь помнила тысячелетние клятвы, чьи сердца бились в унисон с ритмом мира — это было как потеря части себя.

Аврора стояла у окна.

Её золотые глаза, обычно холодные и всевидящие, были прикованы к горизонту. Она не видела гибели водопада, не слышала, как его воды превращались в прах — но ощутила.

Внезапно. Резко. Как удар.

Её пальцы инстинктивно сжались на груди, вцепившись в ткань белоснежного платья прямо над сердцем, будто пытаясь унять невидимую рану. Губы, всегда такие твёрдые, дрогнули, и на миг в её осанке появилось что-то хрупкое — словно величественная статуя дала трещину.

За окном город Света жил своей жизнью — люди спешили по делам, дети смеялись, фонтаны плескались в садах. Но Аврора больше не видела этого.

Она видела пустоту. Ту самую, что теперь зияла в мире — место, где больше не было Занатана. И впервые за долгие годы Правительница Детей Света почувствовала страх. Не за город. Не за народ. А за то, что будет дальше.

Потому что если пал Священный водопад — что падет следующим?

Глава 9

Город Еремод лежал, словно драгоценный камень, оправленный в чашу гор, его голубые камни дышали тихим светом, переливаясь под лучами двух солнц. Озеро, носившее то же имя, что и сам город, было идеально круглым, словно кто-то вырезал его из самой ткани неба и положил среди долины. Его воды, глубокие и загадочные, меняли оттенки в зависимости от времени суток — утром они были прозрачными, как слеза, днём — насыщенно-голубыми, а к вечеру темнели до чернильной синевы, поглощая последние лучи заката.

По краям городских стен, словно стражи, стояли низкие смотровые башни, их округлые формы гармонировали с плавными линиями города. Они не подавляли своей высотой, а лишь мягко обозначали границы Еремода, словно напоминая, что за ними — лишь дикие горные выступы и пещеры, где, по слухам, обитали духи древних вод.

Внутри города царила упорядоченная красота. Улицы, выложенные гладкими плитами того же голубоватого камня, что и дома, расходились ровными кругами от озера, как круги на воде. Дома, все одинаковой высоты — два этажа, ни больше, ни меньше — стояли ровными рядами, их стены то светились призрачным сиянием в лунные ночи, то становились матовыми и тёплыми под солнцем. Окна были широкими, с тонкими переплётами, сквозь которые в комнаты лился мягкий свет, а двери, вырезанные из светлого дерева, украшали серебряные ручки в виде водяных лилий.

Между домами цвели сады — буйство красок, казавшееся ещё ярче на фоне голубых камней. Цветы всех оттенков: лазурные ирисы, сиреневые гиацинты, алые маки, золотые лютики — пестрели в аккуратных клумбах, оплетали арки и беседки, наполняя воздух густым, сладким ароматом. Ветви деревьев, усыпанные белыми и розовыми цветами, склонялись над тропинками, создавая живые тоннели, по которым с визгом носились дети, пытаясь поймать переливчатых птиц с хрустальным пением.

Город жил, дышал, бурлил. На центральном базаре торговцы раскладывали свои товары: фрукты с горных долин, ткани, вытканные из нитей, светящихся в темноте, украшения из перламутра и голубого янтаря. Голоса сливались в вечный гул — кто-то торговался за связку ароматных трав, кто-то смеялся, попивая прохладный напиток из лепестков в уличной харчевне. Музыканты играли на углах, их мелодии переплетались с плеском воды и криками уличных акробатов, крутившихся в воздухе с лентами цвета пламени.

А над всем этим, у самого берега озера, возвышался дом Тенариса Фансоруана. Его стены, сложенные из того же камня, что и остальные здания, прорезали тонкие золотые прожилки, будто по ним струилась жидкая молния. В солнечный день он казался окутанным сиянием, а ночью золотые нити мерцали, словно звёздная карта.

И где-то вдали, за городом, в горных пещерах, журчали подземные источники, питающие озеро, которое, в свою очередь, питало сам Еремод — не водой, а чем-то большим. Чем-то, что заставляло его камни светиться, а цветы цвести вечно.

Конница Детей Света летела по горной дороге, словно чёрная молния, рассекающая золото долины. Впереди всех, неудержимая и стремительная, мчалась Габриэлла — её иссиня-чёрный скакун, могучий как ночная буря, словно не касался копытами земли, а парил над ней, оставляя за собой лишь клубы пыли.

Её плащ, цвета грозового неба, развевался за спиной, будто крыло падшего ангела, то сливаясь с тенью, то вспыхивая глубокой синевой. Кожаный доспех, облегающий каждую линию её стройного тела, переливал оттенками ночи — то почти чёрный, то пронзительно синий, как глубина океана перед штормом. Серебряный обруч на руке сверкал, ловя лучи двух солнц, а пепельно-русые волосы, заплетенные в замысловатую косу, колыхались в такт бешеному галопу, словно живое серебро.

Рядом с ней, не отставая ни на шаг, скакал Ли-Сун. Его конь, цвета тёмного шоколада, тяжело дышал, но бежал ровно, мощные мышцы играли под глянцевой шкурой. Сам Хранитель казался воплощением тишины перед ударом — чёрные кожаные доспехи, обтягивающие мускулистое тело, не звенели, не стесняли движений, лишь подчëркивая смертоносную грацию. Чёрный плащ вился за ним, как тень, неотрывно следующая за своим хозяином. Двойной изогнутый меч на боку, напоминающий серп молодой луны, и короткий кинжал с другой стороны — оба казались продолжением его рук.

Солнца стояли высоко, заливая мир яростным светом, когда внезапно — Габриэлла вздрогнула.

Резкий, ледяной спазм пронзил её грудь, словно невидимая рука вцепилась в самое сердце и вырвала из него кусок.

Она глубоко вдохнула, и в этом вдохе было что-то большее, чем просто воздух — осознание.

Занатан погиб.

Рядом Ли-Сун тоже замер — его пальцы непроизвольно сжали поводья, а глаза, обычно такие непроницаемые, расширились на мгновение.

Они повернулись друг к другу. Взгляды встретились. И в этой тишине, среди грохота копыт и свиста ветра, прогремел целый немой диалог.

Габриэлла резко выпрямилась в седле, её лицо, с острыми скулами, омытыми ветром, стало жестким, как клинок.

— Быстрее! — её голос разорвал воздух, как удар хлыста.

И конница рванула вперёд, словно сама смерть гналась за ней.

Последние алые лучи солнца скользнули по перламутровым стенам Еремода, словно прощаясь, и уступили небо холодной луне, поднимающейся над горами. Город, окутанный мягким сиянием светильников и жидкого огня, плывущего в стеклянных шарах вдоль улиц, казался островком тепла и жизни в наступающих сумерках.

Из распахнутых окон таверн лились смех и музыка, переплетаясь с ароматом жареного мяса и пряного вина. Дети, не желая идти спать, носились по мостовой, их босые ступни звонко шлепали по гладким плитам, а заливистые крики разносились между домами. Торговцы, не спеша сворачивавшие свои лотки, переговаривались с соседями, обсуждая последние новости. Никто не знал. Никто не видел.

А в это время, с двух сторон, к городу неслись две армии.

Со стороны боковых ворот, по пыльной дороге, мчалась конница Детей Света — их доспехи, покрытые дорожной пылью, всё ещё отсвечивали тусклым золотом в лунном свете. Впереди всех, не сбавляя хода, скакала Габриэлла, её плащ, цвета грозовой тучи, развевался, как знамя, а глаза, горящие холодной решимостью, были прикованы к силуэту города.

Но прежде чем они достигли стен, они увидели их.

С другой стороны, от чёрного леса, надвигалась волна.

Не просто толпа — живое море тьмы, клубящееся, шипящее, бесформенное и в то же время смертельно цельное. Чудища, сотни, тысячи их, двигались с неестественной скоростью, их тела сливались в единую массу, из которой то тут, то там вырывались когти, шипы, пустые глазницы. Они не кричали — лишь шелестели, как сухие листья под ногами, но этот звук был страшнее любого вопля.

Они мчались к главным воротам. И время замерло. Секунды растянулись, будто капля смолы, медленно падающая с края чаши.

Кто первым достигнет стен? Выдержат ли ворота? Успеют ли воины Габриэллы ворваться в город до того, как тьма прорвется внутрь?

А Еремод всё ещё смеялся, всё ещё жил, всё ещё не знал, что его судьба сейчас решается в бешеном галопе по пыльной дороге и в шелестящем приближении кошмара.

И только луна, холодная и равнодушная, наблюдала за этой гонкой, не выбирая стороны.

Габриэлла взметнула руку вверх — и золото вспыхнуло.

По её коже, словно раскаленные молнии, побежали узоры, вены засветились изнутри, будто по ним текла не кровь, а жидкое пламя. В тот же миг колокола на сторожевых башнях взорвались звоном. Медный гул, пронзительный и неумолимый, прокатился по Еремоду, срывая с улиц смех, музыку, разговоры — всё, что ещё секунду назад казалось таким важным.

Люди замерли. Потом — начался хаос.

Но Габриэлла уже не смотрела на город. Она махнула рукой в сторону — и боковые ворота распахнулись перед ней, створки, тяжёлые, дубовые, разошлись в стороны, будто их открыла невидимая длань.

Её конь рванул вперёд, не сбавляя хода.

Войско разделилось.

Первая часть, словно отточенный клинок, развернулась и ударила во фланг чудищам, несущимся к главным воротам. Копья опустились, мечи сверкнули — и чёрная волна встретила сталь.

Вторая часть, как тень Габриэллы, ворвалась в город следом за ней.

Она снова взмахнула рукой — на этот раз в сторону орды у главных ворот.

Земля взорвалась. Глыбы почвы, камни, корни деревьев — всё взмыло вверх, обрушившись на тварей, отбрасывая их назад, заваливая чёрные тела под тоннами земли.

Габриэлла протянула руку к главным воротам, пальцы сжались — она хотела возвести барьер, запереть тьму снаружи…

Но тут — крики и грохот. С другой стороны города. Там, где никто не ждал.

Пока всё внимание было приковано к главным воротам, вторая волна чудищ подкралась незаметно. И стены рухнули. Не с грохотом, не с боем — тихо, словно их просто стерли с лица земли. И тьма хлынула внутрь.

Еремод был окружен.

Как только последний всадник пронесся сквозь распахнутые боковые ворота, отряд Габриэллы, словно золотой поток, устремился по извилистым улочкам Еремода. Копыта коней высекали искры из голубоватого камня мостовых, а доспехи воинов, покрытые дорожной пылью, теперь отсвечивали тусклым блеском в свете уличных светильников.

Город, ещё несколько мгновений назад дышавший беззаботным весельем, теперь метался в панике. Люди, застигнутые врасплох, бросались в разные стороны — женщины хватали детей, старики спотыкались о брошенные корзины с товарами, молодые парни пытались организовать хоть какую-то оборону, хватая всë, что могло сойти за оружие. Воздух наполнился криками, плачем и грохотом опрокидываемых лотков.

Чудища, словно чёрный прилив, уже просачивались в сердце города. Их извивающиеся тела преодолевали препятствия с пугающей легкостью — одни перепрыгивали через ряды воинов, их костлявые конечности сжимались и распрямлялись с нечеловеческой силой. Другие карабкались по стенам домов, оставляя на светящихся камнях липкие чёрные следы, чтобы затем прыгнуть на крыши и продолжить движение по кровлям, обходя защитников.

Особенно страшной была та часть тварей, что устремилась по крайнему кольцу улиц. Они двигались странно синхронно, словно управляемые единым разумом, их чёрные тела сливались в единый поток, огибающий город. Их цель была ясна — незаметные боковые ворота у подножия скалы, за которыми прятались последние надежды Еремода: подземные пещеры и тоннели, где сейчас пытались укрыться женщины, дети и старики.

Габриэлла, чувствуя эту угрозу, резко развернула своего иссиня-чёрного скакуна. Её плащ взметнулся, как крыло хищной птицы, когда она устремилась наперерез этой смертоносной волне. Воины, следуя за своей предводительницей, выстроились клином, пытаясь перекрыть узкий проход между домами, но твари уже начали находить обходные пути — через дворы, переулки, даже проламывая стены домов.

Над городом повис тяжёлый, сладковато-гнилостный запах, смешивающийся с запахом страха и крови. Где-то впереди уже слышались первые крики тех, кто не успел добежать до убежища. А с крыш продолжали сыпаться чудовища, их длинные тени скользили по освещенным улицам, как предвестники неминуемой гибели.

Конь Габриэллы мчался по узким улочкам Еремода, его могучие мышцы напрягались под седоком, копыта выбивали из голубых камней искры. Габриэлла не правила им — её руки были заняты войной. Рядом, не отставая ни на шаг, скакал Ли-Сун — его шоколадный конь вёл своего собрата цвета вороного крыла. Скакун Габриэллы, словно тень, повторял каждый поворот, каждый резкий маневр лошади её Хранителя.

Правая рука Командующей, вытянутая в сторону главных ворот, дрожала от напряжения.

Золотые узоры, словно раскалённые нити, ползли по её коже — от кончиков пальцев до запястья, дальше, выше, едва касаясь шеи. Они пульсировали, как живое существо, питая Силу, что удерживала невидимый барьер перед главными воротами.

За ним — тьма.

Чудища бились о преграду, их тела хлюпали, расплющивались, но они лезли и лезли, заполняя собой всё пространство. Воины Света рубили их, клинки сверкали, отсекая когтистые лапы, вспарывая брюха, но твари не останавливались. Они гибли десятками — но на смену павшим тут же лезли новые.

И воины тоже падали. Один — с разорванным горлом. Другой — с чёрным шипом, торчащим из глазницы. Третий — просто исчезал под волной тел.

Габриэлла чувствовала каждую потерю. Но у неё не было выбора.

Левая рука работала в такт — то взмывала вверх, то резко опускалась.

Взмах — и над крышами проносился ураган.

Не просто ветер — невидимая стена воздуха, сбивающая всё на своем пути. Твари, прыгавшие с кровли на кровлю, взлетали, как сухие листья, и разбивались о мостовую. Те, что только готовились к прыжку, срывались вниз, их кости хрустели, а чёрная жижа брызгала на стены домов.

Узоры на левой руке вспыхивали — от кончиков пальцев до локтя — и гасли, как огоньки в шторм.

Рука резко согнулась в локте, пальцы сжались в кулак. Узоры взрывались золотым светом — и с неба обрушивались ледяные копья. Огромные, заточенные, смертельные. Они пронзали тварей, рвущихся через задние улицы, пригвождая их к земле. Но ни один воин Света не пострадал — лёд чувствовал своих.

А Габриэлла мчалась дальше. К озеру. К центру города, к его сердцу.

Разорванная между двумя фронтами, она не могла позволить себе слабину. Но сколько ещё выдержит её Сила? И сколько ещё выдержит город?

Конь Ли-Суна резко встал на дыбы, его могучие передние копыта взметнулись в воздух, а ноздри раздулись, вдыхая смрад чудищ. В тот же миг Хранитель оторвался от седла — его движение было настолько плавным, что казалось, будто он не подчиняется земному притяжению, а лишь позволяет ему на мгновение коснуться себя.

И вот — он в воздухе.

Между моментом, когда его тело покинуло спину скакуна, и тем, когда его ступни должны были коснуться земли, из его силуэта, будто второе дыхание, исторгся золотистый туман.

Сначала это была лишь лёгкая дымка, мерцающая, как солнечный свет сквозь утреннюю росу. Потом она сгустилась, обретая форму — точную копию Ли-Суна, его тень, внезапно ставшую плотью.

Очертания проступили. Мускулы, повторяющие каждый изгиб оригинала. Чёрные доспехи, такие же облегающие и бесшумные. Короткие тёмно-русые волосы, такие же взъерошенные бешенной скачкой.

И главное — такой же двойной изогнутый меч, появившийся в руке двойника, будто выкованный из того же лунного света.

В тот миг, когда ступни Ли-Суна коснулись земли, перед толпой чудищ стояли уже два воина. Близнецы души, разделенные древней Силой.

Один — Ли, его лицо сохранило холодную сосредоточенность оригинала, меч уже занесен для первого удара.

Второй — Сун, его губы растянулись в едва заметной улыбке, будто он давно ждал этого момента.

Их движения были зеркальны, но не одинаковы — где Ли рубил горизонтально, Сун наносил удар по диагонали, создавая смертельную сеть из стали.

Чудища, уже было бросившиеся вперёд, замерли в нерешительности.

Кого атаковать? Кто из них настоящий?

Но ответа не было. Потому что оба были настоящими. И оба — смертельно опасными.

Габриэлла коснулась земли лёгким соскальзыванием, её правая рука по-прежнему была вытянута в сторону главных ворот, пальцы дрожали от напряжения, удерживая невидимый барьер. Но её глаза были прикованы к Ли и Суну, ворвавшимся в самую гущу чудовищ, что преградили им путь.

Они начали как одно целое — два клинка, скрещенные перед собой, рассекли первую волну тварей, чёрная жижа брызнула в стороны, как чернила из разорванного мешка. Затем, будто по незримому сигналу, они разошлись.

Ли шагнул влево, его тело изогнулось, словно тростник на ветру, избегая удара когтистой лапы. Его меч просвистел в воздухе, описывая широкую дугу, и три головы чудищ взлетели вверх, ещё на миг сохраняя оскал. Он присел, пропуская над собой прыгающее создание, и в тот же миг его клинок вспорол ему брюхо снизу-вверх. Внутренности, чёрные и вязкие, обрушились на землю, а он уже откатился в сторону, вставая на одно колено, чтобы тут же подпрыгнуть вертикально вверх, избегая щупальцевидных отростков, впившихся в землю там, где он только что стоял. В воздухе он перевернулся, и его меч рассек тварь пополам по диагонали.

Сун, в то же время, двигался зеркально, но иначе. Он проскользнул между двух чудищ, его клинки сверкнули — одно существо лишилось конечностей, второе, не успев понять, что произошло, рухнуло, разрезанное от ключицы до бедра. Он прижался к земле, пропуская над собой взмах когтей, затем резко выпрямился, вонзив оба меча в горло нависшего над ним чудовища. Выдернув клинки, он провернулся на месте, его плащ взметнулся, как крылья летучей мыши, а лезвия срезали ноги у ещё двух тварей. Они рухнули, и он добил их одним точным ударом в затылок.

Кровь тварей брызгала на их лица, оставляя чёрные подтеки на скулах, капли жижи застывали на доспехах, но они не замедлялись.

Один раз когти чудища чиркнули по плечу Ли, оставив тонкую красную полосу — он даже не моргнул, просто развернулся и вонзил меч в глазницу нападавшего.

Другой раз Сун получил удар в бок — но лишь скользящий, неглубокий. Он усмехнулся, будто это было забавно, и снес голову обидчику одним молниеносным взмахом.

Они не говорили. Они не кричали. Они просто убивали — методично, красиво, как будто это был не бой, а ритуал. И чудища, несмотря на свою численность, начали отступать. Потому что против одного смертоносного воина можно было сражаться. Но против двух, движущихся как единое целое, но при этом абсолютно непредсказуемых — не было шансов.

Габриэлла мгновенно оценила поле боя — её золотистый взгляд скользнул по сражающимся Ли и Суну, по их безупречным движениям, по грудам уже поверженных тварей. Они справлялись. Более того — они доминировали. Эта часть битвы была в надежных руках.

Но вторая угроза требовала немедленного внимания.

Чудища у задней части города уже прорвались глубже, их чёрные, извивающиеся тела заполняли узкие улочки, словно живая река тьмы. Они были уже в нескольких десятках шагов от центральной площади, от озера — от сердца Еремода.

Габриэлла взмахнула левой рукой — резко, почти яростно.

Голубоватые плиты, столетиями отполированные шагами жителей, взорвались с оглушительным треском. Острые осколки камня, сверкающие, как ледяные клинки, впились в тела чудищ. Одних просто отшвырнуло назад, других — пронзило насквозь, пригвоздив к стенам домов. Чёрная жижа брызнула на фасады, но поток тьмы замедлился.

И этого мгновения хватило. Воины Света обрушились на них с тыла.

Конница врезалась в замешкавшихся тварей, копья пронзали спины, мечи рубили с плеч. Спешившиеся воины, выстроившись стеной щитов, прижали чудовищ к разрушенной мостовой, не давая им разбежаться.

А Габриэлла уже разворачивалась, её плащ взметнулся, как крыло. Она знала — это лишь временная передышка.

И уже через мгновение крики разорвали воздух у боковых ворот — не просто крики ужаса, а предсмертные вопли. Чудища, словно чёрный прилив, обогнули улицы, сметая всё на своём пути. Они рвали в клочья тех, кто не успел укрыться в пещерах — стариков, замешкавшихся женщин, раненых мужчин. Их кости хрустели под когтями, кровь брызгала на стены домов, а тьма неумолимо продвигалась к центру города, к озеру.

Габриэлла резко огляделась.

Слева — твари, рвущиеся к озеру, находящие новые пути, словно сама тьма подсказывала им слабые места.

Впереди — ещё одна волна, преграждающая путь мирным жителям к укрытию и уже почти достигшая площади.

Сзади — новые тени, выползающие из переулков.

Справа — главные ворота под натиском армии тьмы.

Ли рванул туда, где за спиной Командующей раздались новые крики, его тело промелькнуло мимо Габриэллы, как серебристая молния. Сун остался впереди, его клинки сверкали, описывая смертельные дуги, но даже он не мог сдержать весь этот чёрный поток.

И тогда Габриэлла сделала выбор. Тяжёлый выбор.

Она резко опустила правую руку, и барьер у главных ворот рухнул.

Узоры на её коже, уже достигшие шеи, вспыхнули последним золотым светом. Левую руку она тоже опустила вниз — и на мгновение замерла.

Тишина. Пульсация Силы в жилах. Затем — взрыв движения. Она выбросила руки вперёд, и озеро окутал невидимый щит.

Вода, ещё секунду назад беззащитная, теперь была окружена барьером, непроницаемым, как сама воля Габриэллы.

И в тот же миг главные ворота пали.

Дерево и металл разлетелись в щепки под натиском чудовищ. В город хлынула тьма — чёрные, извивающиеся тела, шипящие, скрежещущие, ненасытные.

Но вместе с ними ворвались и Дети Света — те, кто ещё оставался за стенами. Их клинки сверкали, отрезая тварям пути к отступлению, их крики сливались с рёвом чудовищ.

Одни воины бросились вдогонку за теми тварями, что уже прорвались вглубь города.

Другие развернулись, отрезая оставшуюся часть армии тьмы, стараясь не дать ей соединиться с основной массой.

А Габриэлла стояла перед озером, её руки дрожали от напряжения, но её взгляд был твёрд.

Она защитила святыню. Но какой ценой? Город горел. Улицы тонули в крови. А тьма всё прибывала.

Глухой хлопок, словно удар гигантского сердца, прокатился за спиной Габриэллы. Звук был таким низким, что сначала показалось, будто сама земля застонала. Она почувствовала его не ушами — затылком, кожей, каждой клеткой тела. Холодная волна ужаса пронеслась по жилам, заставив золотые узоры на её руках вспыхнуть ярче.

Даже твари замерли.

Их шипение, скрежет, вопли — всë стихло. Чудовища застыли, как будто невидимые нити внезапно натянулись, сковывая их тела. Воины Света, воспользовавшись паузой, добивали оцепеневших врагов, но уже через мгновение и они застыли, повернув головы к горизонту.

Оно приближалось.

Габриэлла медленно повернулась вполоборота, руки всё ещё были вытянуты к озеру, барьер дрожал, как паутина на ветру.

И она увидела. Стена огня. Выше самых высоких башен Еремода, шире города, она неслась на них, пожирая пространство. Это не было обычным пламенем — оно переливалось кроваво-чёрными и ядовито-зелёными оттенками, его языки извивались, как живые щупальца, оставляя за собой не пепел, а пустоту. Трава под ним не горела — испарялась. Камни не трескались — рассыпались в пыль. Воздух вибрировал, искажаясь от жара, которого ещё даже не чувствовали, но уже боялись. Пламя стирало само время, оставляя только мёртвую пустоту.

— Все в пещеры!

Голос Габриэллы прорвался сквозь гул надвигающегося ада, чистый и резкий, как удар хрустального колокола. Каждое слово вонзилось в сознание воинов, заставив их вздрогнуть от внезапной ясности.

Она развернулась полностью, барьер вокруг озера рассыпался золотыми искрами. Перед ней стояли Ли и Сун. Их лица, забрызганные чёрной жижей, были обращены к ней, глаза — зеркала её собственной решимости.

— Уведите всех в пещеры: воинов, раненых, жителей… — её пальцы сжались в кулаки, золотые узоры потускнели, Сила покидала их. — И вернитесь за мной!

Хранители кивнули без лишних слов и возражений. Это был не приказ, а договор, скрепленный годами сражений плечом к плечу.

Они рванули прочь, растворяясь в толпе, их плащи мелькали среди воинов, подхватывающих раненых, толкающих вперёд детей, стариков. Твари будто растворились в пространстве. Остались только город, дети и воины Света и пламя.

Стена огня была уже близко. Её жар обжигал лицо, ветер, рожденный движением, рвал волосы, заставлял плащ трепетать, как испуганную птицу.

Но она не отступала. Потому что знала — кто-то должен дать им время. И этот кто-то — была она.

Улицы Еремода походили на кровавый лабиринт. Каждый камень мостовой был испачкан — то алыми лужами, то чёрными подтеками жижи, то следами босых ног, оставленными в панике.

Ли бежал, сгорбившись под тяжестью раненого воина, перекинутого через плечо. Тот стонал сквозь стиснутые зубы — его нога была пробита насквозь острой костью чудища, и с каждым шагом из раны сочилась густая кровь, капая на камни. В другой руке Ли сжимал маленькую ладонь мальчишки лет десяти. Ребенок бежал, спотыкаясь, глаза, широкие от ужаса, были полны слез, но он не плакал — словно весь его страх застыл внутри, не находя выхода.

Сун бежал рядом, неся на руках молодую мать. Она прижимала к груди младенца, завернутого в окровавленное покрывало. Её пальцы впились в плечи Суна, будто она боялась, что, если разожмет их хоть на миг — тьма тут же заберет её дитя. Младенец не кричал, не плакал — он просто смотрел большими, непонимающими глазами в лицо Хранителя, словно спрашивая: «Почему так страшно?»

Позади них ковыляли двое воинов, обнявшись за плечи. Один хромал — его доспех на боку был разорван, и сквозь рану виднелись белесые рёбра. Второй, почти слепой от крови, заливающей лицо, вел их, шепча что-то сквозь разбитые губы — может, молитву, может, ругательство.

Они миновали последние дома, выбежали за ворота — и перед ними открылась скала.

Тёмный, неровный выступ, будто вросший в саму землю. У его основания зиял проход — узкий, как щель, ведущий вниз, в галерею пещер.

Люди ринулись туда, толкаясь, спотыкаясь. Кто-то упал — его подхватили, не останавливаясь. Кто-то кричал, зовя потерявшегося ребенка — но времени на поиски не было.

Они забирались вглубь, под землю, в сырой мрак, где пахло плесенью и древними страхами.

Никто не знал, спасет ли это их. Никто не знал, что там, впереди. Но позади оставалась только стена огня — и потому они бежали, цепляясь за последнюю надежду, как за тонкую нить над пропастью.

Габриэлла стояла неподвижно, как изваяние, высеченное из самой ночи. Её плащ, цвета грозовой тучи, трепетал за спиной от ветра надвигающейся погибили. Перед ней бушевала стена огня — живая, дышащая, пожирающая само пространство. Её жар уже обжигал кожу, вырывая слёзы, которые тут же испарялись, не успев скатиться по щекам.

Но она не отступила ни на шаг.

Глубокий вдох. Медленный, как отлив древнего моря, наполняющий лёгкие не воздухом, а самой сутью мира.

Выдох. Тихий, как последний шёпот умирающего.

Её руки, опущенные вдоль тела, казались безжизненными — пальцы прямые, направленные в землю, будто корни, впивающиеся в камень. Но если приглядеться, можно было заметить едва уловимое движение — лёгкую дрожь, пробегавшую от кончиков к запястьям, словно под кожей перекатывались невидимые волны.

Золотые узоры начали оживать.

Сначала — тонкие, как паутина, линии на пальцах, мерцающие, словно солнечные зайчики на воде. Затем они стали гуще, ярче, превращаясь в реки света, которые текли по её рукам, огибая каждый сустав, каждую линию. Вены набухали, наполняясь золотым сиянием, будто в них текла не кровь, а расплавленное солнце.

Узоры поднимались выше. К запястьям. К локтям. К плечам.

Они обвили её шею, как драгоценное ожерелье, коснулись подбородка, поползли вверх по щекам, к вискам. Тончайшие прожилки света добрались до глаз — и тогда её взор вспыхнул.

Зрачки исчезли, растворившись в золотом пламени, которое заполнило глазницы, вырвалось наружу, осветив её лицо изнутри.

Стена огня была в шаге от неё.

Жар стал невыносимым, воздух заколебался, искажаясь, как над раскалёнными камнями. Первые языки пламени уже тянулись к ней, жаждущие коснуться, обжечь, стереть.

И в этот миг Габриэлла развернула ладони. Резким чётким движением. Она вывернула кисти навстречу огню, слегка разведя руки, всё ещё опущенные вниз.

Барьер возник мгновенно. Невидимый, но ощутимый — как стена из самого света, как граница между мирами. Огненная стена врезалась в него. Пламя вздыбилось, закрутилось вихрем, яростно бросаясь вперёд, но не могло пройти.

Оно било в барьер, как прибой о скалы, разбрасывая искры, шипя от бессилия.

Габриэлла стояла, вросшая в землю, как древний дуб, что веками противостоит бурям. Её тело дрожало от напряжения — каждая мышца, каждая жила кричала под невыносимым натиском огненной стены. Оно давило на барьер с чудовищной силой, словно сама смерть, разъярённая тем, что ей преградили путь.

Жар прожигал даже сквозь защиту, обжигая кожу. Давление ломало кости, заставляя суставы скрипеть. Сила, что пульсировала в золотых узорах, медленно, но верно истощалась. Но она не могла отступить. Ещё не все успели спастись.

И даже если пещеры дадут укрытие — кто знает, что ждет их в глубине?

Тем временем, Ли и Сун снова рванули в город.

Они прошли сквозь толпу, что уже укрывалась в пещерах — старики, прижимающие к груди детей, женщины, закрывающие уши, чтобы не слышать рёв огня, раненые воины, стиснувшие зубы от боли.

Они вернулись за теми, кто остался.

Ли нашёл мужчину без сознания — его грудь едва поднималась, но он дышал. Без лишних слов Хранитель перекинул его через плечо, даже не сбавляя шага.

Сун подхватил на руки маленькую девочку. Её глаза, огромные от ужаса, были сухими — она уже выплакала весь свой страх. Её отец, хромая, оперся на плечо Суна, но тот лишь крепче прижал его, не позволяя упасть.

Они бежали обратно, минуя последние дома.

Город был пуст. Точнее — почти пуст. Все, кто ещё мог двигаться — ушли. Все, кто ещё дышал — спрятались.

Габриэлла вглядывалась в бушующее пламя, её золотые глаза, наполненные светом, отражали танцующие языки огня. И вдруг — в самой гуще адского жара — возник силуэт.

Сначала это была лишь тень, колеблющаяся в мареве раскаленного воздуха. Она плыла сквозь пламя, не сгорая, не искажаясь — будто огонь расступался перед ней, признавая своего хозяина.

Габриэлла сжала зубы — иллюзия?

Но нет.

Силуэт приближался. С каждым шагом его очертания становились чётче, детальнее, реальнее. И вот — он предстал перед ней во всей своей пугающей красоте.

Он был высоким, стройным, но не хрупким — каждое движение выдавало гибкую, хищную силу. Его тело казалось сотканным из самой пустыни.

Кожа — не кожа вовсе, а плотный песок, перемешанный с пеплом и мельчайшими осколками стекла. Каждая частица сверкала в пламени, как крошечный алмаз, создавая иллюзию живого, дышащего существа, покрытого звёздной пылью.

Торс — рельефный, будто высеченный из мрамора рукой мастера, одержимого совершенством. Мускулы играли под «кожей» при каждом шаге, но не как у воина — а как у змеи, готовой к броску.

Низ тела обтягивал нечто вроде килта — полупрозрачного, струящегося, едва прикрывающего бедра. Материал переливался, словно соткан из дыма и теней.

Ноги — длинные, с резными икрами, босые. Он будто не шёл, а скользил над землей.

Его лицо было слишком прекрасным, чтобы быть настоящим. Скулы — острые, как лезвия. Нос — прямой, благородный. Губы — чуть пухлые, приоткрытые в лёгкой, многозначительной улыбке. Глаза — багровые колодцы. Не зрачка, не радужки — просто бездонная краснота, в которой пульсировала тьма. Они впивались в Габриэллу, проходили сквозь кожу, мышцы, кости — прямо в душу.

Он подошёл вплотную. Пламя замерло вокруг него, будто затаив дыхание. Его губы дрогнули — и раздался голос. Шуршащий, словно песок, пересыпающийся в часах. Манящий, как шёпот любовника в полуночи. Завораживающий, как колыбельная, обещающая вечный сон.

— Здравствуй, Габриэлла, Дочь Света.

И она поняла. Перед ней стоял Пожиратель Времени, Ворак-Тал во плоти.

Ли и Сун мчались сквозь пылающий город, их тела сливались с тенями, ноги едва касались раскалённого камня. Они чувствовали — не просто знали, а ощущали в собственной крови — как Силы Габриэллы иссякают.

Жар, что прожигал даже сквозь доспехи. Боль, острой иглой вонзающаяся в виски. Натиск, будто горы давили на плечи. И теперь — страх. Не просто тревога, а леденящий, чужой ужас, прорвавшийся сквозь нерушимую волю Командующей.

Они видели её — одинокую фигуру перед стеной огня. Видели его — того, кто стоял перед ней, прекрасного и невыразимо чужого.

Их шаги слились в один ритм, их дыхание стало единым. Они подбежали к ней абсолютно синхронно, как две части одного целого. Правая рука Ли легла на её левое плечо. Левая рука Суна — на правое. И в тот же миг их вены вспыхнули. Золотые узоры, точно такие же, как у Габриэллы, поползли по их рукам, сливаясь с её Силой, усиливая её для последнего аккорда воли Командующей.

Она отвернула ладони. Выдохнула. И мир взорвался светом. Трое исчезли, растворившись в золотистой дымке, будто их никогда и не было. А огненная стена рванула вперёд, поглощая то место, где они стояли.

Пожиратель не двинулся с места. Он лишь наблюдал, как пламя стирает город из времени. Камень не горел — рассыпался в песок. Дерево не тлело — испарялось. А когда огонь коснулся озера — вода зашипела, но не паром, а чёрным пеплом, поднимающимся в небо, как похоронный саван. Сантиметр за сантиметром Священное озеро Еремод исчезало, пока не испарилась последняя капля.

И тогда пламя погасло само. Не потухло — растворилось, как и его хозяин, унесённое ветром в никуда.

В пещере, где дрожали от страха люди, внезапно заколебалась золотистая дымка. И из неё явились они — в той же позе, в какой исчезли. Габриэлла, Ли и Сун.

Хранители убрали руки — и слились в одного, как две капли ртути в лёгкой золотистой дымке. А Командующая рухнула на колени, её тело вдруг ставшее слишком хрупким. Ли-Сун опустился рядом, коснувшись её плеча.

И в тот же миг — где-то там, за стенами пещеры — испарилась последняя капля озера. Габриэлла не закричала. Не застонала. Лишь глухо выдохнула — и в этом звуке была вся боль мира, вся пустота, что теперь зияла на месте святыни.

Глава 10

Двери тронного зала Детей Ночи распахнулись с глухим стуком, словно сам ветер отчаяния ворвался в покои.

Фраяна стояла в проеме, окутанная запахом крови и пепла.

Её огненно-рыжие волосы, обычно собранные в безупречный хвост, теперь растрепались, слипшиеся тёмными прядями от крови и пота. Лицо, обычно столь гордое, было искажено болью — бледное под слоями грязи и засохших брызг чёрной жижи тварей. На плече рядом с шеей зияла рана — глубокая, с рваными краями, будто коготь какого-то чудовища едва не вырвал кусок плоти. Её доспехи, некогда отполированные до зеркального блеска, теперь были исцарапаны, вмятины и царапины сверкали тускло, как шрамы на коже мертвеца. Плащ безжизненно висел за спиной, тяжëлый от крови и пыли.

Но хуже всего были глаза. Обычно — холодные, как зимние звёзды, теперь они горели. Яростью. Болью. Предчувствием потерь, которые ещё не названы.

Эльдриан вскочил так резко, что его стул из тёмного красного дерева, украшенный серебряными инкрустациями в виде звёздных созвездий, грохнулся на пол. Звук эхом разнесся по залу, но ни он, ни советники не обратили на это внимания.

Фраяна молча подошла к столу. Её ладони впились в хрустальную поверхность, пальцы сжались, будто она готова была раздавить столешницу в пыль.

— Мы отбили Хартумеш.

Голос её был осипшим, словно она кричала так долго, что сорвала его.

— Погибло много воинов.

Пауза. Глубже вдох.

— Погибли некоторые Священные животные и птицы.

Эльдриан не дыша слушал, но его глаза уже метали молнии.

Фраяна не опускала взгляд.

— Но земля отравлена. Хартумеш теперь — безжизненный камень и пепел. Звери и птицы ушли… но где они найдут дом? Выживут ли?

Эльдриан закрыл глаза. Всего на мгновение. Но когда он открыл их снова — в них не было гнева. Только боль. Глубокая, как пропасть между мирами. Его голос зазвучал глухо:

— Военачальник Валрик не вернулся с холмов Лерсивула.

Фраяна выпрямилась, будто получила удар.

— Теперь там нет ничего.

Его голос раскололся, как лёд под тяжестью правды:

— Ни жизни. Ни тел. Огненная стена прошла по холмам и равнине… и стерла всё.

Фраяна закрыла глаза. И тогда — слеза. Одна. Единственная. Она скользнула по её грязной щеке, оставив чистый след, как капля дождя на запылённом стекле.

Но это была не слабость. Это была печаль воина, оплакивающего не только мёртвых — но саму землю, что больше не будет прежней.

Фраяна медленно открыла глаза, и в их глубине, словно отражение далёких звёзд, мерцала твёрдая решимость.

— Оставьте нас.

Её голос прозвучал тихо, но с той неоспоримой властностью, перед которой даже воздух замер в почтительном поклоне. Советники, не проронив ни слова, скользнули к дверям, и тяжёлые створки из чёрного дерева беззвучно сомкнулись за их спинами, оставив брата и сестру в звенящей тишине тронного зала.

Эльдриан обошёл хрустальный стол, его тень скользила по полу, как живое существо. Когда он остановился рядом с Фраяной, в воздухе между ними пробежала невидимая искра понимания.

Сестра Ночи провела ладонями по лицу — медленным, почти ритуальным жестом. И началось преображение. Её образ замерцал, переливаясь, словно чешуя дракона, купающаяся в лунном свете.

Грязь и кровь растворились, как кошмар на рассвете. Растрёпанные волосы стали вновь чистыми, огненно-рыжими, рассыпавшись по плечам мягкими волнами.

Разорванные доспехи исчезли, уступив место белоснежному платью, облегающему стройный стан, с широким поясом, перехватывающим талию. Ткань струилась до самого пола, будто сотканная из лунного света.

Лишь рана на плече осталась — кровавая метка, напоминание о битве.

Эльдриан наблюдал молча, его тёмные глаза, глубокие как сама ночь, не выражали ни удивления, ни одобрения — только ожидание.

— Выйдем на воздух, — его голос был мягким и спокойным.

Они направились к массивному проёму, ведущему на балкон, высеченный прямо в скале. Шаги их были беззвучны, будто они не касались земли.

Балкон висел над дикими садами. Низкие перила, доходившие до пояса, были вырезаны из того же камня, что и сам дворец.

Фраяна оперлась о холодный камень, её пальцы слегка сжали край.

— Что слышно от Детей Света?

Эльдриан стоял рядом, его профиль чётко вырисовывался на фоне неба.

— Их потери не меньше наших.

Пауза. Ветер донёс до них сладкий запах диких цветов.

— Аврора прислала гонца. Требует встречи. Предлагает объединить армии…

Фраяна закрыла глаза на мгновение, будто взвешивая каждое слово.

— Они знают, как победить?

Эльдриан покачал головой, и в этом жесте была вся горечь неизвестности.

— Я не знаю…

Фраяна резко повернулась к нему, её платье колыхнулось, как волна.

— Нужно встретиться с Авророй.

Её голос был твёрдым, как скала, на которой они стояли.

— Одним нам не справиться. А если умирать — то лучше вместе!

Глаза её горели.

— И не важно, каким было наше прошлое. Сейчас мы все — дети этой земли.

Эльдриан тоже повернулся, их взгляды столкнулись.

— Я отправлю ей ответ сейчас же.

В его словах не было сомнений. Только решимость. И признание того, что пришло время забыть старые недомолвки и распри. Ибо тьма не спрашивает, к какому народу ты принадлежишь, когда приходит за твоей душой.

***

Тени удлинялись в свете закатного солнца, когда первые изгнанники переступили ворота города Света. Аврора стояла у высокого окна тронного зала, её золотые глаза, обычно сияющие холодным величием, теперь отражали лишь пепельную горечь.

По улицам тянулась вереница живых призраков: воины, чьи доспехи потеряли блеск, покрытые слоем чёрной золы и запёкшейся крови; женщины, прижимающие к груди детей с пустыми, недетскими глазами; старики, опирающиеся на посохи, вырезанные из деревьев, которых больше не существовало. Их шаги были медленные и тяжёлые, будто сама земля сопротивлялась каждому движению.

За живыми шли повозки.

Телеги, некогда предназначенные для урожая и товаров, теперь везли иной груз — тела, завёрнутые в серые ткани, под которыми угадывались очертания того, что когда-то было Детьми Света. Ткань местами пропиталась тёмными пятнами, и ветер доносил сладковато-гнилостный запах.

Аврора не моргнула, когда её взгляд скользнул по этому скорбному шествию. Её пальцы слегка сжали ткань мантии. Она знала — это лишь начало.

Где-то за горизонтом, в священном Еремоде, вода обратилась в прах. Она почувствовала этот момент — как будто кто-то вырвал страницу из самой Книги Жизни. Сила, что таилась в водах Священного озера, угасла. Город не просто пал, он погиб. Был больше непригоден для жизни, как его собрат, чьи жители сейчас ступали по мостовым города Света.

И скоро — очень скоро — в эти же ворота войдёт другая процессия. С другими повозками. С другими мёртвыми.

Аврора глубоко вдохнула, ловя последние лучи солнца на своём лице. Она знала — это ещё не конец. Это только предвестие той бури, что надвигается на их мир. Страх перед неизвестность охватывал её. Но всё естество гордой души всячески старалось приуменьшить опасность. Голос в голове твердил Авроре, что они достаточно сильны, чтобы отстоять свои земли. И не важно было это правдой или ложью, в которую она старалась поверить.

***

Изабелла стояла в саду, словно видение, сотканное из лунного света и забытых снов. Её фигура, изящная и почти невесомая, опиралась на ствол дерева с нежными голубыми цветами, чьи лепестки, казалось, впитали в себя всю лазурь вечернего неба. Бледно-зелёные листья шептались над её головой, отбрасывая кружевные тени на её лицо, делая её черты ещё более загадочными.

Её волосы, белоснежные с серебристым отливом, словно припорошенные инеем, были заплетены в две толстые косы, которые, переплетаясь на уровне лопаток, сливались в одну длинную, доходящую до колен. Кончик этой косы был перехвачен лентой бледно-жёлтого цвета — неяркой, словно первый луч утреннего солнца, едва коснувшийся горизонта.

Платье, свободное и струящееся, обволакивало её стан, лишь слегка подчёркивая линию талии, но не сковывая движений. Светло-жёлтый, как отблеск заката на песчаных дюнах, его оттенок не резал глаза, а мягко мерцал в лунном свете, словно сотканный из самого воздуха. Ткань ниспадала до самой земли, скрывая босые ноги, будто Изабелла и не касалась её вовсе, а лишь парила над ней.

Неглубокий круглый вырез платья открывал хрупкие ключицы, а отсутствующие рукавов, добавляли образу лёгкой, почти эфирной невесомости.

На её правой руке сверкал тонкий обруч, переливающийся перламутром — то розоватым, как утренняя заря, то бежевым с лёгким золотом, словно отблеск солнца на морской пене. Этот браслет был не просто украшением, а частью её самой, отголоском древней Силы, скрытой в её крови.

В свете луны её образ казался призрачным, почти нереальным — как мимолётное видение, готовое раствориться в ночном ветре. Даже тени, падающие от листьев, словно боялись коснуться её, скользя по платью и волосам, не оставляя следов.

Она была похожа на саму луну — холодную, прекрасную и недосягаемую, но в то же время несущую в себе тихую, невысказанную грусть.

Тишину сада разрезал голос, глубокий и бархатистый, словно тёплый ветер, несущий аромат спелых плодов. В нём звучала мягкая хрипотца, придающая словам ноту задушевной искренности:

— Могу я нарушить твой покой, Советник?

Изабелла обернулась, прислонившись спиной к стволу дерева, и перед ней возник Ранор — воплощение благородной элегантности.

Его лицо было словно высечено из тёплого камня — смуглая кожа отливала золотисто-бежевым тоном, будто впитавшим лучи закатного солнца. Большие глаза, томные и выразительные, напоминали глубокие озёра, в которых отражалось само небо. Ровный нос и аккуратный подбородок придавали его чертам аристократическую чёткость, а скулы, высокие и благородные, словно созданные для того, чтобы отбрасывать тени при свете дворцовых факелов, завершали образ мужчины, в чьей внешности сочетались сила и утончённость.

Его волосы — цвета воронова крыла, густые и слегка вьющиеся, — были уложены с небрежной элегантностью. Они ниспадали мягкими волнами, едва касаясь верхних краёв ушей, создавая впечатление лёгкости, за которой скрывалась продуманная точность.

Одежда его была воплощением изысканной простоты. Жилет из тонкой шерсти платинового оттенка, облегающий торс, подчёркивал стройность его фигуры. Под ним — туника из тончайшего льна, на тон светлее, с короткими рукавами, лишь слегка прикрывавшими широкие плечи, достойные воина, но изящные, как у художника. V-образный вырез ненавязчиво открывал крепкую грудь, намекая на силу, скрытую под благородной внешностью.

Свободные штаны того же платинового оттенка, что и жилет, мягко ниспадали до кожаных сандалий, подчёркивавших его естественную грацию.

На его правом предплечье, чуть ниже локтя, сверкал узкий браслет — тончайшее изделие, оттенок которого был чуть светлее его кожи, а вкрапления платины мерцали, как звёзды на вечернем небе.

Он был строен, но не хрупок — в его осанке читалась лёгкость кошки, готовой в любой момент к прыжку, но предпочитающей неспешную грацию.

Его красота была многогранной. В мягкости его улыбки угадывалась нежность, способная утешить. В твёрдости взгляда — непоколебимость человека, знающего цену своему слову.

Ранор был главным распорядителем дворца — тем, кто превращал хаос в порядок, кто следил за тем, чтобы жизнь в этих стенах текла, как идеально отлаженный механизм. От поставок провизии до расстановки стражей, от организации приёмов до поддержания безупречной чистоты — всё подчинялось его воле. Не успевал обитатель или гость дворца, будь то Командующая или посол Детей Ночи, вступить в город Света, как Ранар уже отдавал распоряжения приготовить покои и всё необходимое для приёма во дворце.

Он был вельможей, чья родословная отделялась от правящей династии всего двумя линиями Силы — достаточно близко, чтобы внушать уважение, но всё же далеко от первородного величия трёх сестёр.

Изабелла улыбнулась, но в уголках её губ дрогнула тень грусти, словно даже её радость была омрачена невысказанными мыслями.

— Я всегда рада видеть тебя, Ранор.

Её голос прозвучал мягко, но в нём звенела лёгкая нота печали, будто даже его присутствие не могло развеять туман, окутавший её сердце.

Ранор сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до предела, где уже не оставалось места для притворства. Его глаза, глубокие как ночные озёра, поймали её взгляд и не отпускали, словно пытаясь прочесть в них то, что она так тщательно скрывала. Изабелла протянула руку — её пальцы, тонкие и изящные, как стебли лунных лилий, дрогнули в воздухе, прежде чем он заключил их в свои ладони. Его прикосновение было тёплым, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь утренний туман.

— Могу я забрать хотя бы часть твоей боли, Изабелла? — его голос прозвучал мягко, как шелест листьев в безветренную ночь, но в каждом слове слышалась неподдельная тревога.

Она покачала головой, и её улыбка, нежная и печальная, была подобна последнему лучу заката перед наступлением тьмы.

— Я ни за что не позволю испытать тебе, хотя бы каплю той боли, что теперь поселилась внутри меня, Ранор.

Он сделал ещё шаг, нарушая все границы приличия, но в этот момент они казались такими неважными.

— Могу я хоть что-то сделать для тебя? — спросил он, и в его голосе звучало столько участия, что даже холодный лунный свет, казалось, стал теплее.

В ответ она подняла вторую руку, обвивая его шею, её пальцы слегка впились в его волосы, как будто она боялась, что он исчезнет, если ослабит хватку.

— Ты можешь обнять меня так сильно, как только способен, — прошептала она, и её голос, тихий и хрупкий, был похож на звон разбитого хрусталя.

Он не заставил себя ждать. Его руки, сильные и в то же время изящные, обняли её с такой нежностью, будто она была самой драгоценной вещью в этом мире. Она прижалась к нему, чувствуя, как его дыхание смешивается с её собственным, как ровный стук его сердца отдается в её груди, словно метроном — постоянный, надежный, как биение самого мира.

В этом объятии не было страсти, не было желания — только чистая, безграничная близость. Она закрыла глаза, и на миг ей показалось, что вся её боль, все сомнения и страхи растворяются в его тепле. Они стояли так, слившись воедино, два одиноких острова в океане тьмы, и только луна, холодная и безмолвная, была свидетельницей их мгновения слабости.

И в этот миг, под её бесстрастным взором, они были не Советником и распорядителем, не Детьми Света — просто двумя душами, нашедшими друг друга в бескрайнем хаосе мира.

***

Пожиратель Времени стоял на коленях у жерла вулкана, где сама земля дышала древней яростью. Его обнажённый торс, сотканный из песка и пепла, мерцал в лунном свете, будто его тело было вылеплено из самой тьмы. На его лице сияла улыбка — не торжествующая, не злобная, а спокойная, словно он уже видел конец этой истории и знал, что он — единственный, кто останется стоять среди руин.

Его руки были опущены вниз, ладони раскрыты, пальцы слегка разведены — как у древнего бога, принимающего жертвы.

И земля отвечала ему.

Струйки песка и пепла, словно живые змеи, поползли по его пальцам, впитываясь в кожу, поднимаясь выше — по запястьям, предплечьям, плечам. Они растекались по его груди, окутывая её чёрными и золотистыми прожилками, сплетаясь в узоры, напоминающие трещины на древней керамике. Песок вползал в его шею, заполняя каждую щель, каждую пору, насыщая его Силой, что пульсировала в самой сердцевине мира.

Даже гибель его Генералов, этих искусно созданных орудий разрушения, не омрачала его. Он был готов заплатить эту цену.

Ведь что значила горстка пепла против того, что потеряли Дети Света и Ночи?

Они лишились Священных источников своей Силы. Они были сломлены — не только телами, но и духом.

А он? Он не знал сомнений. Он не ведал страха.

В его сознании существовал лишь один исход — победа, неизбежная, как восход чёрного солнца.

И тогда он открыл глаза.

Багровые бездны его взгляда вспыхнули, и в тот же миг рядом с ним взвились два смерча — не из воздуха, а из самого пепла и песка. Они кружились, росли, набирая форму, обретая очертания.

Сначала — скелеты, хрупкие и бесформенные. Потом — мускулы, сплетённые из чёрного песка. Наконец — кожа, гладкая, как полированный обсидиан, пронизанная трещинами, из которых сочился мерцающий жар. Он создавал новых приспешников. И даже эта заминка, эта краткая пауза в его наступлении, не даст врагам передышки.

Время работало на него. А их надежды обращались в прах. Как всё, к чему он прикасался. Как и сама эта земля, которая уже принадлежала ему.

***

Два солнца, золотое и серебряное, лили свой свет на столицу Детей Света, наполняя тронный зал переплетающимися бликами — то ослепительно-яркими, то глубокими, как старая кровь. В этом двойном сиянии даже воздух казался густым, наполненным древней силой.

Аврора и Изабелла стояли у массивного стола из чёрного дерева, его поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала их лица — одно тёмное, как сама ночь, другое — бледное, словно высеченное из лунного камня. Перед ними лежала карта, испещрённая линиями границ, рек и гор, словно судьбы целых народов, застывшие на пергаменте.

— Брат Ночи предлагает встретиться в Умерторе, — произнесла Аврора, её голос, низкий и мелодичный, напоминал звон далёкого колокола. — В крепости на границе наших земель.

Её пальцы, коснулись точки на карте — крепости, где когда-то заключались перемирия и начинались войны.

Изабелла задумчиво провела пальцем по пергаменту, её ноготь, бледный, как жемчуг, скользил вдоль извилистой линии.

— Здесь каньон священной реки Урус-Мистор.

Она остановилась там, где каньон расширялся, выпуская бурные потоки, которые затем скрывались под каменными сводами, уходя в недра земли.

Затем её рука переместилась в другую сторону, к густым лесам, отмеченным на карте тёмно-зелёным пятном.

— И Священный лес Нагрьястин, — прошептала она, — где обитают Священные звери и птицы Детей Ночи.

Лес был древним, старше самой столицы, и если твари доберутся туда…

Аврора не отрывала взгляда от карты, её золотые глаза сузились.

— Возможно, стоит сразу идти туда с армией, — сказала она, — Возможно, это будет следующим полем битвы.

Но в её голосе не было уверенности.

— Но я бы предпочла узнать мнение Габриэллы…

Изабелла оторвалась от карты и подошла к окну. Её белоснежные волосы, заплетённые в сложную косу, перехваченную бледно-жёлтой лентой, казались серебристыми в свете солнц. Она смотрела на город — на его башни, сады, на людей, что ещё не знали, насколько хрупким стал их мир.

— Нужно провести обряд погребения всех, кто пал в битве, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало ясно.

Аврора не сразу ответила. Она тоже подняла взгляд, будто через стены зала видя тех, кто не вернулся.

— Дождёмся сестру, — наконец сказала она. — И тех, кто выжил при Еремоде. И уже для всех проведём обряд.

В её голосе была не только скорбь, но и решимость. Потому что даже в смерти они должны были остаться единым народом. Ибо только так можно было противостоять тьме.

Глухие, протяжные звуки труб прокатились над городом, словно вздох самой земли — два долгих, тяжёлых гласа, возвещающих о возвращении той, чьё присутствие значило больше, чем просто приезд военачальника. Это был знак.

Габриэлла вернулась.

И город замер, будто в ожидании грозы.

Ещё не стихло эхо, как через распахнутые главные ворота ворвались два всадника. Их кони, могучие и стремительные, неслись по улицам, не снижая хода, копыта высекали искры из камня мостовой.

Первый конь — иссиня-чёрный, как сама полночь, его грива, заплетенная в изящные косы с синими лентами, развевалась, словно дым. Второй — цвета тёмного шоколада.

Их плащи, угольный и тёмно-синий, взмывали за спинами, как крылья хищных птиц, готовых взмыть в небо. Люди на улицах расступались, даже не успев осознать, кто промчался мимо — лишь ощущая вихрь, оставшийся после них.

У янтарных ступеней дворца кони резко встали на дыбы, их передние копыта блеснули в воздухе, прежде чем опуститься с глухим стуком.

Габриэлла соскочила из седла одним движением, её сапоги гулко ударили по камню. Ли-Сун был уже рядом — её тень, щит, неотступная тень.

Не тратя ни секунды, Командующая устремилась во дворец, её шаги были быстрыми, как удары сердца перед битвой. Хранитель шёл за ней, не отставая ни на шаг, его присутствие ощущалось, как холод клинка за спиной.

Двери тронного зала распахнулись перед ними, будто сами стены дворца знали — медлить нельзя.

Внутри подняли глаза две сестры — Аврора и Изабелла. Их взгляды встретились с взором Габриэллы, и в этом мгновении не нужно было слов.

Два младших советника склонили головы, почтительно приветствуя Командующую.

Но её голос прорвался, как удар грома:

— Пошли вон!

Им не потребовалось даже взгляда Авроры — советники исчезли, словно их смело ветром. Двери захлопнулись за их спинами.

И в зале остались только они. Те, кому предстояло решать судьбу мира.

Габриэлла шагала по тронному залу, и каждый её шаг отдавался глухим эхом, будто сама земля содрогалась под её тяжестью. Сестры не сводили с неё глаз, и то, что они видели, заставляло леденеть кровь в жилах.

Она была живым воплощением бури, вырвавшейся из самых глубин преисподней.

Её волосы, обычно собранные в замысловатую косу и перехваченные тёмно-синей лентой цвета грозового неба, теперь были растрёпаны, словно их рвали когтями. Пряди, спутанные и покрытые слоем пепла, свисали на лицо, смешиваясь с потом и пылью.

Кожаные доспехи были осквернены битвой. На них застыли чёрные потёки — густая, липкая жижа, что когда-то была кровью тварей.

Плащ, цвета грозовой тучи, теперь походил на погребальный саван. Он был покрыт пылью дорог, пеплом сожжённых земель и кровью — как вражеской, так и Детей Света. Края его обгорели, а складки застыли в неестественных изгибах, будто он навсегда сохранил память о том огне, через который прошла его хозяйка.

Её кожа, обычно золотисто-смуглая, поблекла под слоем грязи и копоти. Но хуже всего были ожоги — красные, воспалённые полосы, оплетающие её руки, словно змеи, впившиеся в плоть. Некоторые уже покрылись тонкой коркой, другие ещё сочились, но она не обращала на них внимания.

Но самое страшное — её глаза. Они горели. Не тем холодным, расчётливым огнём, что был там раньше, а дикой смесью ярости и отчаяния. Она видела, как гибнет земля, умирают воины и мирные жители. И знала, что её Силы недостаточно.