электронная
126
печатная A5
353
18+
Кондитер

Бесплатный фрагмент - Кондитер

Объем:
216 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-3128-1
электронная
от 126
печатная A5
от 353

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Мы могли быть жить у моря, в маленьком шумном городе, какими пестрит калифорнийское побережье. Наш дом-бунгало выходил бы окнами на широкий, пустынный по утрам пляж, и мы бы любили завтракать на открытой террасе, намазывая джем на хрустящие тосты и запивая их свежесваренным кофе со сливками (максимальная жирность, как я люблю). Аманда рассказывала бы о своих планах на день, я бы молча кивал, не слишком вслушиваясь в ее речь, и просто наслаждаясь видом набегавших на берег волн и маячивших на горизонте яхт. Мы были бы так скучно счастливы, так ленивы и неамбициозны, что вряд ли бы долго просуществовали. Как и эта глупая, некрасивая гримаса на ее лице, которое совсем уже не кажется мне симпатичным.

Аманда словно специально издевается надо мной, притворяясь уродиной в попытке испортить и без того незадавшуюся ночь. Впрочем, я ведь не знаю, как ее в действительности зовут. И не уверен, что хочу знать. Встреча с ней не принесла мне привычного удовольствия, не скрутила внутренности от предвкушения. Старею? Или просто закидываюсь фастфудом в отсутствие блюда поизысканней? Как бы там ни было, судьба Аманды от этого не изменится. Я прирежу эту унылую до оскомины девку прямо сейчас, как и планировал. Упокой господь ее душу. Во имя отца и сына, и святого духа, аминь».

С.

Я живу в благословенное время, когда остается все меньше постыдного, запрещенного. Все закрытые прежде темы выходят на свет, и даже самые черные из них запросто отыскиваются в сети при определенной доле упорства и элементарных навыков. Не хотел бы я родиться на двадцать лет раньше. Мои родители прожили большую часть своей жизни без компьютеров и мобильных телефонов. Даже страшно представить, чем они заполняли свою жизнь, как находили ответы на мучившие их вопросы.

А может быть, у них и не было подобных вопросов? Разум адаптируется под среду обитания. И хотя мне всегда казалось, что это человек влияет на обстоятельства, а не наоборот, может статься, я ошибаюсь — просто потому, что на себе не испытывал тех самых непреодолимых обстоятельств. Я продукт нового поколения, строящий собственную реальность. У меня есть для этого все необходимые инструменты и средства. Привет, мир, ты прекрасен.

— Сколько я могу тебя звать? — мать бесцеремонно вторгается в мою комнату и замирает на пороге с телефонной трубкой, накрыв ее другой ладонью.

— Звонит какой-то твой институтский друг, и почему-то на домашний. Да выключи ты свою музыку! Так и оглохнуть недолго.

Я нехотя убавляю громкость (в этом месяце я фанатею по песням Valerie Broussard) и посылаю матери осуждающий взгляд:

— Я отключил мобильный, потому что не настроен ни с кем общаться. Скажи, что меня нет дома.

— Сам и скажи, — мамина логика, как обычно, на высоте. Она кидает трубку на кровать и сердито удаляется, отбросив мыском домашней туфли валявшуюся на полу грязную футболку. — И уберись наконец! Иначе я разрешу уборщице сделать это за тебя!

Я долго воевал с родителями, чтобы никакой обслуживающий персонал не смел входить в мою комнату. Мы пришли к консенсусу, но мать нет-нет да затягивает привычную песню каждый раз, когда ее раздражает отсутствие стерильности в моем персональном пространстве. Ха. Заглянула бы она ко мне в голову…

— Алло, — уныло протягиваю в трубку. Я знаю, кто на другом конце. И оказываюсь прав.

— Привет, бро, — бодро отзывается Ярик. — Ты там что, слиться надумал? Давай приезжай, все уже на месте.

Я действительно надумал слиться. Очередная попойка в клубе не прибавит мне новых эмоций. Все что можно, я уже перепробовал, и что нельзя тоже. Было лишь одно средство, от которого я не зевал — но оно требовало долгой подготовки и концентрации, а в последние пару недель я отдыхал. То есть бездельничал. Этот период лени и отсутствия интереса почти ко всему вокруг всегда знаменовал приближение момента. Момента, ради которого стоило притворяться и изображать того, кем я не являлся, но кем меня хотели видеть родные и близкие.

— Эй? Ты здесь? Так ты приезжаешь или нет? Что мне Соне сказать? Она дергается.

Ох уж эта Соня. Когда она дергается, сложно устоять.

— Ладно, сейчас буду, — щедро соглашаюсь я. — Минут двадцать. — И нажимаю на «отбой».

Мне двадцать один, но я чувствую себя намного старше. Старше большинства окружающих меня людей. Старше моих друзей, родителей, преподавателей. Все они напоминают мне детсадовских малышей, только начавших познавать мир и его законы. У кого-то есть деньги и авторитет, у кого-то красота, талант или упорство, но только у меня есть понимание того, как все устроено. Самоуверенно? Возможно, немного. Но в конечном итоге я всегда оказываюсь прав.

Я открываю гардероб, несколько мгновений изучаю полки и вешалки с брюками, рубашками и свитерами на все случаи жизни, а затем хватаю первые попавшиеся под руку джинсы и пятью минутами позже спускаюсь в гараж. У меня быстрая спортивная тачка. И хотя по городу в ней особо не погоняешь, (правила ДТП я без нужды не нарушаю, что бы там ни думали о «золотой молодежи») — мне нравится просто находиться в ней, чувствовать послушный, отзывчивый двигатель.

Я опускаю боковое стекло, вдавливаю в пол педаль газа и лихо выруливаю с присыпанной снежком подъездной дороги на основную. В окно врывается холодный ветер, бьет по лицу. Я жмурюсь от удовольствия и в стекле заднего вида ловлю силуэт замершей у окна второго этажа матери. Она наверняка радуется, что я наконец-то убрался из дома, и сейчас бросится звонить своему любовнику. Она усердно скрывает факт его наличия, но в доме все в курсе. Все, кроме отца и моей мелкой сестрицы.

Январский вечер дрожит огнями, но украшенные по-новогоднему витрины нагоняют тоску. Нет ничего более жалкого, чем несвоевременность. Праздник уже закончился, а люди все продолжают цепляться за него, боясь вернуться в свою обыденную рутину, где нет ни надежды на чудо, ни предчувствия сказки, а лишь долгая череда месяцев, точно таких же безликих, как в прошлом году, и в десятках предшествующих ему… Я не нуждаюсь в праздниках, чтобы убегать от реальности. Моя реальность полностью устраивает меня, за исключением некоторых нюансов.

Нетерпеливый Ярик снова звонит, но я сбрасываю звонок. Я сам не понимаю, почему с ним дружу. Да, у нас много общих интересов, но положа руку на сердце, я считаю его недалеким парнем. С другой стороны, неплохо иметь второго пилота для таких незначительных задач как знакомство с девчонками или подготовка к экзаменам. Мы учимся с ним на одном факультете, и в отличие от меня, Ярик конспектирует все лекции. Согласитесь, удобно иметь в приятелях зубрилу, когда на носу защита диплома. Да, большинство однокурсников попросту купят свои дипломы. Но мой отец в этом плане придерживается принципиальной позиции.

— Однажды ты займешь в компании мое место, и я не хочу, чтобы ты развалил дело моей жизни просто потому, что тебе было лень учиться, — любит он повторять.

Знаете, я с ним согласен. У каждого из нас есть «дело жизни». Это достойно уважения. И пусть у нас с отцом разные представления о моем предназначении и месте в этом мире, дискутировать с ним не собираюсь. В конце концов, у него есть чему поучиться. Он сколотил состояние собственным трудом, чтобы мы с сестрой жили припеваючи и ни в чем не нуждались. Если от меня требуется столь малая вещь, как взять на себя управление семейным бизнесом, чтобы сделать отца счастливым — без проблем. Мне это ничего не стоит.

Еду пятнадцать минут, дороги пустые. Сворачиваю на тихую улочку, потом на другую, и паркуюсь у старинного особняка, в подвале которого разместился известный в узких кругах ночной клуб. Это даже не совсем клуб в его стандартном понимании, скорее лаундж для общения с равными тебе по социальному статусу в приятной камерной обстановке. На мой вкус там слишком пафосно, и напоминает пародию на какой-нибудь голливудский фильм про элиту. Но моим друзьям там нравится, а я отличаюсь эталонной терпимостью.

Охранник на входе узнает меня и не требует показать карту клуба. Я спускаюсь вниз по ступеням, толкаю дверь и ныряю в сумрачное помещение. Запах алкоголя и дорогих духов тут же окутывает меня, и я почти физически ощущаю, как теряю ясность сознания и воли, поддаюсь искушению позабыть о внешнем мире, о своих истинных желаниях, ради того, чтобы на несколько часов зависнуть в вакууме и сбросить немного наличных.

Мои сидят в дальнем углу, ржут и что-то эмоционально обсуждают.

— Сэмми, наконец-то! — Ярик и еще двое приятелей машут мне и теснятся, освобождая местечко с краю. Я игнорирую, обхожу диваны и останавливаюсь позади ослепительной красотки в коротком блестящем платье. Наклоняюсь, отодвигаю черную прядь волос, и целую обнаженную шею.

— Привет, детка.

Соня сдерживает довольную улыбку и сердито фыркает, давая понять, что ждет от меня ритуальных танцев, после которых она сменит гнев на милость. Я продинамил ее пару последних раз, и она все еще злится. Что ж, сегодняшний вечер выдается совершенно бессмысленным, и я не против умаслить мою подружку. Серьезно. Вы бы ее видели. Стройная, высокая, с идеальным лицом и в меру заносчивым характером. Ух. На нее даже смотреть больно — такая она яркая.

Я перепрыгиваю через спинку дивана и приземляюсь рядом с ней, оттесняя ее подружку.

— Скучала? — шепчу ей в ухо.

Соня поводит плечами, молча берет со столика свой коктейль и отпивает глоток, выразительно глядя на меня поверх бокала. Она экстремально неразговорчива для девчонки. Пожалуй, это мне нравится в ней больше всего остального. А еще мне нравится, что рядом с ней тренируется моя воля. Мне приходится держать себя изо всех сил, чтобы не натворить глупостей. И мне это хорошо удается, прибавляя повода для гордости.

— Что будешь пить? — суетится Ярик, словно опасается, что без пары рюмок я в любой момент свалю.

Время движется хаотично — то ускоряется, то раскручивается медленными, тяжеловесными пластами, растягивая секунды до бесконечности. Я немного захмелел, но кажусь гораздо пьянее, чем на самом деле. Когда ты пьян, тебе прощается многое. А сегодня я не очень-то вежлив — Соня завела меня не на шутку, но я не могу позволить себе разрядку. И я говорю не о физическом оргазме. С ним проблем нет. То, что мне требуется, лежит за гранью обычной физиологии.

Соню нервирует моя непробиваемость. Она постоянно подтягивает чуть выше подол своего и без того короткого платья, обнажая безупречные холеные ноги. Наклоняется, ерзает бедрами. Я бы трахнул ее прямо здесь, если бы для меня это что-то изменило бы. Но это не изменит, поэтому я просто обнимаю ее за талию и проникновенно смотрю в глаза, заставляя ее закипать то ли от желания, то ли от бешенства.

«Глупая», — усмехаюсь я мысленно. Она даже не подозревает, о чем я думаю, глядя в ее миловидное лицо. Если бы она прочитала мои мысли, заглянула бы в мой мозг на секунду, на долю секунды, — то затем до конца дней ходила бы к психологу. Я отличаюсь от других людей. И это вовсе не мое эго говорит. Так или иначе каждый считает себя особенным. Но разница в том, что я на самом деле особенный. Де факто. Я не горжусь этим, не упиваюсь. Принимаю это как данность и учусь с этим жить. Тут конечно я малость поскромничал. Жить с этим я научился еще в 14.

В третьем часу ночи за Соней приезжает водитель, но она его отпускает. Я сам отвожу ее домой, предварительно дав ей то, чего от она так хотела. Она поправляет платье, запахивает куртку и пристегивается. Я опускаю стекло на пару сантиметров, давая стылому ночному воздуху проникнуть в салон, и с ревом трогаюсь с места. Снежные комья летят из-под колес.

Дома я долго стою под душем, пытаясь избавиться от зуда во всем теле. Он идет изнутри, как будто какая-то энергия, источник которой расположился в солнечном сплетении, бьет фонтаном, хлещет по венам и мелким сосудам, расширяя их, растягивая до звенящего напряжения. Хочется расчесать кожу до глубоких ран, чтобы дать этой энергии выход наружу, чуть сбавить давление, распирающее мое тело, но я отлично знаю, что все это нефизическое, нереальное. Источник энергии у меня в мозгу, и единственный способ заткнуть его — выстрелить в висок. Конечно же, я не выстрелю. Не для того я родился, чтобы оборвать приключение в самом начале. Да и стрелять я не умею.

Я вытираюсь полотенцем, протираю запотевшее зеркало и, упершись ладонями в раковину, пристально изучаю свое отражение. У меня правильные черты лица, русые волосы и спортивное тело. Я везунчик. Я хорош собой, неглуп, и родился в богатой семье.

Сна ни в одном глазу. Я отжимаюсь, как одержимый, в попытке утомить свое тело, но бодрости прибавляется. Тогда сажусь за письменный стол, отодвигаю нижний ящик и достаю из-под стопки бумаг альбом. Больше половины страниц изрисованы — я листаю их, подолгу задерживаясь на некоторых, и постепенно ощущаю, как внутренний зуд стихает, усмиряется.

«Хороший мальчик», — внутренне хвалю себя. И листаю очередную страницу. Это комикс. Я сам его рисую. Получается неплохо, но показать его кому-нибудь из друзей я бы не рискнул. Во-первых, там нет положительного героя. Во-вторых, некоторые персонажи легко узнаваемы. И то, что с ними делает мое воображение, большинству вряд ли придется по вкусу.

Я беру грифельный карандаш и делаю быстрые наброски новой сцены. Ночной клуб, компания молодых людей. Они пьют, веселятся. Среди всех выделяется восхитительная брюнетка с длинными волосами — у нее большая грудь, тонкая талия и капризный рот. Сидящий с ней парень задумчив. В уголках его губ прячется злая усмешка. Он весь напряжен, хотя его поза обманчиво расслаблена. Он главный герой моего комикса. Я пока не придумал ему имя.

Я рисую его мысли. Карандаш почти бесшумно летает по бумаге, штрихи, ложатся быстро и ровно, создавая из белой пустоты чарующую, пугающую картинку. В какой-то момент я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Сердце колотится, как сумасшедшее, во рту пересохло. Часы показывают четверть пятого утра. Черт. Через три часа вставать, идти на пары — важные предметы я стараюсь не пропускать.

Я через силу закрываю альбом, но прежде чем расстелить постель, проверяю на своем лэптопе один зарубежный сайт. Я обнаружил его пару лет назад, на закрытой площадке в даркнете, и кое-что меня там сильно заинтересовало. Вернее, кое-кто. Я захожу на страницу, кликаю на знакомый никнейм и прохожу в его блог. Новых записей нет. Очень жаль. Зато я со спокойным сердцем могу отправиться спать.

Прежде, чем отключиться, мое воображение с точностью до деталей воспроизводит в памяти только что нарисованный сюжет, и я, с блаженной улыбкой, проваливаюсь в глубокий, без сновидений, сон.

А.

Вечерний уличный свет бликует на гранях бокалов. Один — полный, накрытый ломтем хлеба, второй — пустой. Тут же, на столе, стоит старая шахматная доска, и сидящий в кресле мужчина задумчиво глядит на фигуры, изредка делая ход — белыми, потом черными, и снова белыми.

Столько лет прошло с момента их последней игры, а он до сих помнит каждый ход и связанные с ним эмоции. Сан Саныч Тубис скучает по своему покойному другу. Эта доска — единственное, что осталось от него на память. И хотя ностальгия чужда Сан Санычу, сегодня один из тех редких дней, когда несвойственное пробивается сквозь заслоны разума, и заставляет в полной мере прочувствовать то, что считалось давно пережитым.

А еще он вспоминает последние три года. Три года одиночества и апатии, когда запрещаешь себе даже самое маленькое удовольствие, потому что иначе не выживешь. Только дашь себе поблажку, расслабишься — и считай, все, конец. Для конца было рановато (сорок три года для мужчины — самый расцвет), поэтому он держался. Мало кто мог бы посоперничать с ним в железной воле и самоконтроле.

Сан Саныч всегда умел поворачивать неблагоприятные обстоятельства себе во благо. Но в последнее время обстоятельства складывались такие — как ни поворачивай, везде край. Тут только один вариант — спрятаться, стать ниже травы, тише воды, засунуть куда подальше свои желания и переждать буран. Вот только чертов буран никак не унимался. Только в минувшие пару месяцев Сан Саныч начал замечать слабые признаки прояснения. Похоже, черный период подходил к логическому завершению, но праздновать еще было рано.

С улицы донесся скулеж и почти сразу же кто– то заскребся в ведущую на задний двор дверь. Сан Саныч нехотя поднимается с кресла и впускает собаку. Здоровенная овчарка вбегает в помещение и принимается самозабвенно стряхивать с себя припорошивший спину снег.

— Фу, Анька, — возмущается мужчина, уворачиваясь от ледяных брызг. — Не могла на пороге почиститься?

Овчарка задорно лает, подбегает к пустой миске, нюхает ее и выразительно поднимает глаза на хозяина.

— Так точно, — улыбается тот. — Вас понял.

И лезет в шкаф, где хранится пакет с сухим кормом. Насыпает порцию, ставит миску обратно и несколько секунд с удовольствием следит, как питомец поглощает угощение.

Он подобрал Аньку на улице, еще кутенком, много лет назад. С тех пор они никогда не расставались, хотя и пережили вместе парочку катаклизмов. После одного из них овчарка немного прихрамывала, особенно в студеное время года, но в целом демонстрировала отменное здоровье и веселый нрав. Она была больше, чем любимым спутником. Она была его личным талисманом.

Зеленые цифры на микроволновке показывают без пяти девять. Тубис идет в комнату, садится за рабочий стол и включает компьютер. Ровно в девять у него урок с одним из многочисленных детей, чьи родители оплачивают уроки по шахматам в надежде развить в ребенке аналитический ум, а может быть даже добиться приличного уровня игры.

В молодости Сан Саныч выполнил мастера спорта, но посвящать всего себя профессиональной шахматной карьере не решился. Это требовало полной самоотдачи, и хотя проблем с усидчивостью у него не имелось, зато имелись другие интересы, жертвовать которыми он не хотел.

Память охотно направляет его сознание в сторону упоительного прошлого, и он почти поддается, как– то внезапно размякнув и осев в кресле, но звонок вызова скайпа выдергивает его из дремоты. Он мгновенно мобилизуется, натягивает на лицо сосредоточенную серьезность и отвечает на звонок. На экране мальчишка лет тринадцати, худой и бледный, как мелкий ядовитый грибок — на тонкой ножке и с рыхлой шляпкой блеклых волос.

«Лучше бы ему заниматься настоящим спортом, борьбой или боксом», — думает Сан Саныч. — «Какой смысл развивать свой мозг, если в твоем теле еле душа держится?»

Сам Тубис выглядит плотным, крепким, полным сил. У него широкие плечи и сильные руки, но в целом незапоминающаяся внешность — что весьма кстати. Ему никогда не нравилось внимание к собственной персоне. В детстве он научился владеть своей мимикой так, чтобы на лице не отражалось ни единой эмоции, и результат удивил и вдохновил его. Люди всегда ищут в чужих лицах отражение своих собственных мыслей и чувств, словно слепые котята мамкин сосок, к которому можно присосаться и напитаться, заполнить свое одиночество. Но за пустое, безэмоциональное лицо не зацепишься. А значит не будет незваных гостей, ненужных разговоров и прочей суеты, какую волей-неволей создают люди, собираясь в группы.

— Здравствуйте, — приветствует его мальчишка из скайпа.

Тубис кивает:

— Приступим.

И на ближайший час углубляется в разбор их прошлой партии, указывает на ошибки и дает альтернативы тому или иному ходу. Никаких посторонних мыслей, лишь тридцать две фигуры, шестьдесят четыре клетки и бесконечное множество позиций.

В 22.01 Сан Саныч выключает скайп и несколько секунд размышляет, чем займется завтра, в выходной день. И ловит себя на запрещенном. Это даже не мысль — лишь намек на нее. Он тут же гасит его, но искушение уже просочилось из– под замка, и теперь кружит, кружит в голове, темным густым водоворотом, и в эту черную воронку, миллиметр за миллиметром, сливается вся его хваленая воля и самоконтроль.

Как же тяжело! Тяжело держать свое сознание в клетке. Не заслужил ли он чуточку поощрения? Маленький подарок за годы терпения и целибата? Он встает с кресла, медленно идет в кухню, включает чайник и просто ждет, пока тот закипит. Сыплет заварку в кружку, наливает кипяток. Это обычный черный чай, из дешевых, но почему-то сейчас аромат его кажется необычайно тонким, почти изысканным.

Сан Саныч осторожно отпивает глоток и надолго сжимает кружку в ладонях, пока те не нагреваются — и не отпускает еще несколько секунд, упиваясь обжигающей болью. Эта боль держит его в настоящем моменте, привязывает к объективной реальности. Но сквозь завесу привычного, настоящего мира пробивается чье-то мутное изображение. Сан Санычу даже не нужно напрягаться, чтобы разглядеть его. Он отлично знает, чья это фигура. Его величайшая любовь. Его величайшее разочарование.

На три долгих года он заставил себя забыть о ней. Он глотал снотворное, чтобы не видеть снов. Ему нужно было выжить, а с памятью о ней это представлялось почти невозможным. Но теперь… Теперь что-то изменилось. Тубис прислушивается к себе. Сканирует свой мозг, мысль за мыслью. И понимает, что готов вспомнить. Рана затянулась, можно снимать бинты и разглядывать заживший рубец. Трогать его пальцем без страха, что приступ боли скрутит тебя, как тряпичную куклу. Да. Пожалуй, он готов очнуться после длительного анабиоза. И очень осторожно. Медленно. Вдохнуть полной грудью.

Ночь светлая, звездная. В незанавешенные окна льется рассеянное сияние, Сан Саныч бросает взгляд на улицу, на сверкающие голубоватые сугробы. В этот поселок он перебрался около года назад, дом продавался за копейки, и Тубис долго не раздумывал. Репетиторство приносило ему невысокий, но стабильный доход, расходы у него практически отсутствовали — разве что на еду для себя и собаки, — жил он скромно, ни в чем не нуждаясь.

Безусловно, раньше ему жилось веселее. Но когда на кону выживание, об отсутствии веселья не сожалеешь. Он отпивает большой глоток чая и позволяет себе немного воспоминаний.

Перед тем, как он впервые увидел ее, выходящую из кафе, его жизнь представляла собой увлекательную череду встреч и расставаний, когда периоды страсти сменялись затишьем. Но лишь после того, как она вошла в его жизнь, Тубис впервые ощутил, каким живым может быть, какой яркой бывает реальность. Лиза не походила на других женщин, как волчья ягода не походит на оранжерейные розы. Она была резкая и токсичная, с бьющей через край агрессией. Ни одна победа не приносила ему столь зашкаливающее, сумасшедшее удовольствие, как обладание этой женщиной. Но дорого же оно ему обошлось…

Внутри поднимается что-то нехорошее, неправильное. Сан Саныч знает, что глупо злиться на ту, которая никогда не вернется, — но все равно злится. Это была его заслуженная награда, он так недолго наслаждался ею… Чертова стерва обвела его вокруг пальца. Рядом с ней его мозги расплавились, иначе бы он ни за что не допустил ошибки, не позволил бы ей сбежать.

Тубис сжимает кулак, но тут же расслабляет ладонь. Возвращается к компьютеру, колеблется некоторое время, а затем кликает мышкой и на несколько часов выпадает из реальности.

С.

Я очень хорошо помню, когда это все началось. Мне было шесть, и я смотрел мультик. Мама сидела рядышком, на диване, и с восторгом хлопала в ладоши, когда герой победил дракона и спас принцессу. Мама повернулась ко мне и проговорила:

— Смотри, как хорошо все закончилось!

Я тогда что-то промямлил, не решаясь расстраивать маму — ведь мне мультик совсем не понравился. Целый день одна навязчивая мысль не давала мне покоя: почему дракон не убил принцессу? Зачем он украл ее, если не собирался убивать? Ведь если крадешь что-то, то рано или поздно это могут отнять у тебя. Обязательно найдется кто-то сильнее и хитрее и заберет то, что ты успел присвоить себе. А если уничтожить какую-то вещь, сломать ее, разбить, — то она уже никогда никому не достанется, будет принадлежать тебе одному. Конечно, думал я не так стройно, как сейчас пересказываю — в конце концов, особой глубиной мысли шестилетки не отличаются, — но посыл был именно этот. Мне бы хотелось, чтобы дракон съел принцессу, и тогда выскочка-принц ничего бы не смог поделать. Стоит ли уточнять, что во всех мультфильмах, до и после этого, я всегда сопереживал злодею?

То, что со мной что-то не так, я осознал позднее. Сперва это напугало меня, и на некоторый непродолжительный срок я даже впал в депрессию, которую мои родители пытались лечить при помощи психотерапевтов и таблеток. Я быстро смекнул, что столь пристальное внимание к моей персоне невыгодно и может мне навредить. После каждого визита к детскому психологу мать смотрела на меня с неприкрытым тревожным сочувствием, и я решил, что пора брать себя в руки и изображать обычного жизнерадостного ребенка.

Я снова стал улыбаться и рассказывать об успехах в школе, и родители вздохнули с облегчением, решив, что ребенок перерос, и все наладилось. И хотя до того момента, когда все действительно наладилось, прошло еще несколько лет, я начал постепенно принимать себя и свои желания. Тогда же я сделал для себя два важных вывода: никому никогда не рассказывать о своей тайне и стараться быть максимально обаятельным. И первое и второе здорово упрощает жизнь.

Сейчас у меня все в порядке. И хотя мне приходится учитывать определенные нюансы, чтобы казаться обычным нормальным человеком, это не слишком тяготит. Я знаю, что не один такой. Но все, кто похож на меня, тоже одиночки. Дружба между психопатами невозможна. По крайне мере, так говорят умные книги по психоанализу, которые я проглатываю одну за другой. На этот счет у меня имеются сомнения, но проверить, правдивы ли они, шанса пока не подвернулось. «Пока» — ключевое слово.

Я бы, пожалуй, поделился кое-какими соображениями по этому поводу, но еще рано. Нужно многое перепроверить.

— Ты после пар с нами?

Ярик и еще трое парней с курса планируют рвануть покатать на сноубордах, но я сегодня слишком взволнован для подобных развлечений.

— Не, я схожу в зал, а на вечер у меня дела, — отмахиваюсь я.

— Не те ли дела, что тебе всю пару сообщения слали? — язвит Никита.

Иногда мне хочется накрыть его лицо ладонью и смять пальцами, как бумажку и сделать трехочковый бросок в баскетбольную корзину. С виду Никита нормальный парень, но его всегда слишком много. Для комфортного общения его должно быть хотя бы в два раза меньше. Я улыбаюсь своим мыслям, тому, что мог бы с ним сделать, а Никита принимает мою улыбку на счет своего остроумия и самодовольно расправляет плечи. Иногда мне кажется, что он добивается моего расположения, как если бы я ему нравился — ну, знаете, в сексуальном плане. Однако ничего такого я за ним не замечал, так что скорее всего это моя завышенная самооценка застилает глаза.

Мы прощаемся. Я прыгаю в машину и через полчаса уже сворачиваю к фитнес– клубу. Вообще-то отец построил на участке отдельный двухэтажный спортзал с бассейном, сауной и массажным кабинетом, но никто из домочадцев туда не ходит, только мама проводит там косметологические процедуры да встречается с массажисткой.

В фитнес– клубе повеселее. Девчонки там красивые. Сегодня я на них почти не смотрю, тренируюсь по-серьезному. Надо выпустить пар. Физическая усталость хоть и не спасает от навязчивых мыслей, но ослабляет их напор. Делаю последний подход становой тяги, полчаса кардио на беговой дорожке, и иду в раздевалку.

Мне не терпится домой. Вчера вечером случилось кое-что интересное, и мне хочется как следует это обмозговать.

— Семечка! Покружи меня! — систер встречает меня в прихожей и бросается в объятия. Мне не остается ничего иного, как подхватить ее на руки и хорошенечко покружить, покуда она не начнет верещать.

— Все-все, Семечка, все! — визжит Эмилия.

— Сэммичка, — поправляю я ее.

— Я так и говорю! Семечка! Мы с Ксюшей (Ксюша это ее няня) едем кататься на лошадях, давай с нами?

Систер с надеждой заглядывает в глаза, я таю, но все-таки отказываюсь:

— Твои пони будут мне мелковаты. Вот когда перейдешь на настоящих больших лошадей, тогда я к тебе присоединюсь.

— Ну ладно, — послушно кивает она.

У сеструхи золотой характер. Я ее люблю. По-настоящему. Я бы, наверное, мог отдать за нее жизнь, возникни такая необходимость. По крайней мере, так мне хочется считать. Дай бог, чтобы подобной необходимости не возникло.

На кухне я быстро заправляюсь парой сэндвичей и поднимаюсь к себе в комнату. Родителей дома нет, но я все равно запираюсь изнутри.

Включаю лэптоп, вхожу в даркнет на знакомый адрес и перечитываю свежую запись. Это закрытая площадка, где анонимные пользователи делятся своими фантазиями. Я регулярно читаю их, когда мне становится совсем одиноко. Большинство записей на английском, но есть и на испанском, немецком и даже русском. В обычном интернете полно подобных историй на сайтах эротических рассказов, но здесь все серьезнее. По-взрослому. Я считаю себя циничным человеком, но от некоторых «сюжетов» даже мне становится тошно. Впрочем, все эти записи ничто иное, как выплески больного (порою очень больного) воображения — не чувствуется в них настоящего, пережитого опыта. На этом фонтанирующем жестокостью фоне блог одного пользователя почти теряется, кажется тусклым. Но именно он привлек мое внимание.

Бывало ли у вас, когда собеседник красочно описывает вам произошедшее с ним событие, захлебываясь от восторга и гордости, а ты отчетливо понимаешь, что все его эмоции, вся его речь — от первого до последнего слова — сплошная ложь и фальшивка? А иной скупо отвечает на вопросы, почти не участвует в беседе, но за его сдержанной мимикой чудятся такие омуты, что волоски невольно поднимаются дыбом. Вот нечто подобное я испытал, когда впервые наткнулся на страничку «А-11».

Сперва что-то мимолетно цепляет твой взгляд, проходит по касательной, почти невесомо, и ты благополучно забываешь об этом. Но ядовитые споры уже проникли в твои легкие, и каждый вдох лишь плодит внутри чужеродные бактерии, пока в один прекрасный день ты не поймешь, что тоскуешь, черт побери, тоскуешь по странному чувству, которому не придал значения. И ты возвращаешься в то самое место, к той самой вещи и по– новому смотришь на то, чему сперва не придал значения. И чем дольше ты изучаешь, тем больше изумляешься.

Что-то было в рассказах А-11. Что-то по-настоящему жуткое. Я поверил им. Я ими наслаждался. До вчерашнего дня. Вчера А-11 опубликовал очередное обновление. Когда я дочитал его текст, во рту у меня было суше, чем в долинах Мак-Мердо, а пальцы мелко подрагивали. Сегодня я намного спокойнее. У меня появилась цель, и она чертовски амбициозна.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 126
печатная A5
от 353