Бесплатный фрагмент - Конь мой плачет

Смерть Долгушова

The sun hung low over the battlefield like a blood-red eye, watching the chaos unfold.

Солнце низко висело над полем боя, словно кроваво-красный глаз, наблюдая за разворачивающимся хаосом.

It was noon when Korochayev, the disgraced commander of the Fourth Division, rode past us.

Был полдень, когда мимо нас проскакал Корочaев, опальный командир Четвёртой дивизии.

He was dressed all in black, from his cloak to his boots, and his eyes burned like hot coals in his pale face.

Он был весь в чёрном — от бурки до сапог, и глаза горели на бледном лице, точно раскалённые угли.

He had been fighting alone that morning, seeking death in the thick of the battle.

Утром он дрался в одиночку, ища смерти в самой гуще боя.

«Our lines are broken!» he shouted as he galloped by. «Radziwillow and Brody are burning!»

«Наши цепи прорваны!» — крикнул он на скаку. «Радзивиллов и Броды горят!»

His voice cut through the air like a whip.

Голос его хлестал, как бич.

The brigades regrouped on the flat plain, where the earth stretched out endlessly under a purple haze.

Бригады собирались на ровной равнине, где земля уходила вдаль под лиловой дымкой.

The wounded soldiers sat in the ditches, eating whatever scraps they could find.

Раненые сидели в канавах и ели что попало.

Nurses lay on the grass, singing quiet songs to ease the pain around them.

Сёстры лежали на траве и тихо пели, чтобы утихомирить боль вокруг.

Afonka’s scouts moved through the fields, collecting gear from the fallen and stripping the dead of their boots.

Разъезды Афоньки рыскали по полю, подбирали снаряжение с убитых и стаскивали с них сапоги.

Afonka himself rode up to me, his face serious under his dusty cap.

Сам Афонька подъехал ко мне, лицо под запылённой шапкой было серьёзным.

«We’ve been hit hard,» he said. «It’s clear as day. The men think the division commander will be replaced soon. They’re restless.»

«Нас крепко побили, — сказал он, — это видно днём с огнём. Люди думают, что комдива скоро снимут. Народ волнуется».

The Poles had set up their machine guns just three versts away, hidden in the woods.

Поляки поставили пулемёты в трёх верстах, в лесу.

Their bullets whined and screamed through the air, their anger growing louder.

Пули визжали и свистели всё злее.

The earth shook as they hit the ground nearby.

Земля вздрагивала от близких разрывов.

Our regimental commander, Vytyagaychenko, woke from his nap under a tree.

Командир полка Вытягайченко проснулся под деревом.

His face was crumpled and marked with red lines from sleeping on the rough ground.

Лицо его было смятое, в красных полосах от жёсткой земли.

His pockets bulged with plums he had picked earlier.

Карманы оттопыривались сливами, которые он нарвал утром.

He spat out a pit and cursed loudly.

Он выплюнул косточку и громко выругался.

«Damn it all!» he yelled. «Timoshka, bring out the standard!»

«Чёрт бы всё побрал! — закричал он. — Тимошка, знамя выноси!»

Timoshka unfolded the flag, its red cloth bright against the dull sky.

Тимошка развернул знамя, красное полотнище вспыхнуло на тусклом небе.

The squadrons lined up, horses stamping their hooves impatiently.

Эскадроны выстраивались, кони нетерпеливо били копытами.

A wounded delegate from the political department limped forward.

К нам ковылял раненый делегат политотдела.

«Comrade Vytyagaychenko,» he said, his voice weak. «I’m a delegate. It looks like we’re being left behind.»

«Товарищ Вытягайченко, — сказал он слабым голосом, — я делегат. Похоже, нас бросают».

Vytyagaychenko waved him off. «You’ll manage on your own,» he replied gruffly.

Вытягайченко отмахнулся: «Сам справишься», — буркнул он.

But Afonka wasn’t satisfied.

Но Афонька был недоволен.

«Why rush into it, Taras Grigoryevich?» he asked. «There are five versts to cover. Let’s think this through.»

«Куда спешить, Тарас Григорьевич? — спросил он. — Пять вёрст впереди. Надо обдумать».

The regiment moved forward at a slow walk, the men tense and silent.

Полк двинулся шагом, люди напряжённо молчали.

Afonka leaned close to me, his eyes filling with tears.

Афонька наклонился ко мне, в глазах стояли слёзы.

«If they sack the commander,» he whispered, «things might change for the better.»

«Если комдива снимут, — прошептал он, — может, станет лучше».

Then he let out a wild whoop and spurred his horse into a gallop, charging ahead with the others.

Потом вдруг дико заорал и погнал коня в галоп вместе со всеми.

Grishchuk and I stayed behind with our silly little cart, caught between two walls of fire.

Мы с Грищуком остались позади со своей дурацкой повозочкой между двух огней.

The division staff had vanished into the distance, and the regiments had pushed into Brody, only to face a fierce counterattack.

Штаб дивизии исчез вдали, полки вошли в Броды и нарвались на контратаку.

We found ourselves near the town cemetery, its gravestones cracked and overgrown.

Мы очутились у городского кладбища, среди покосившихся, заросших плит.

A Polish scout popped up from behind a tombstone and fired at us.

Из-за надгробия выскочил польский разведчик и выстрелил в нас.

Grishchuk turned the cart around sharply, the wheels squealing in protest.

Грищук круто развернул повозку, колёса завизжали.

«This is the end for us!» I cried.

«Конец нам!» — крикнул я.

Grishchuk just shook his head sadly.

Грищук только грустно покачал головой.

«Why do women bother with all that trouble?» he muttered. «Engagements, marriages, friends celebrating at weddings — what’s the point?»

«Зачем бабы мучаются? — пробормотал он. Сватовство, свадьбы, кумовья пьют — к чему всё это?»

A pink trail lingered in the sky as evening came, and the Milky Way began to show.

Вечером в небе стояла розовая полоса, проступал Млечный Путь.

The air grew cooler, carrying the smell of smoke and blood.

Воздух остыл, пахло гарью и кровью.

Grishchuk pointed ahead. «Look there,» he said.

Грищук показал вперёд: «Гляди».

By the roadside sat Dolgushov, the telephonist, his legs spread wide.

У дороги, раздвинув ноги, сидел телефонист Долгушов.

He leaned against a tree, staring at us with dull eyes.

Он прислонился к дереву и смотрел на нас потухшими глазами.

His boots were gone, probably taken by someone already.

Сапог на нём не было — кто-то уже стащил.

«I’m done for,» he said quietly as we approached. «You understand?»

«Я конченый, — сказал он тихо, когда мы подошли. — Понял?»

He lifted his shirt, and I saw the horror: his stomach was torn open, his spine broken, and his intestines spilled out, pulsing with each heartbeat.

Он приподнял рубаху — и я увидел ужас: живот разворочен, позвоночник перебит, кишки вывалились и пульсировали с каждым ударом сердца.

Blood soaked the ground around him.

Кровь залила землю вокруг.

«The Poles will come,» he whispered. «They’ll toy with me. Here, take my papers. Write to my mother, tell her how it was.»

«Поляки придут, — прошептал он, — будут издеваться. Вот мои документы. Напиши матери, как было».

His voice was calm, but his eyes begged.

Голос был спокойный, а глаза просили.

I couldn’t do it.

Я не смог.

I spurred my horse and rode away, leaving him there.

Я ударил коня и ускакал, бросив его.

Behind me, I heard him curse softly.

Позади он тихо выругался.

«You coward,» he said. «Run then, you pig.»

«Трус… Беги, сволочь».

He slid down the tree trunk, his body twitching like a torn flag.

Он сполз по стволу, тело дёргалось, как разорванное знамя.

The machine guns rattled on, their sound insistent and cruel.

Пулемёты стучали настойчиво и жестоко.

Then Afonka Bida appeared, riding up from the side.

Тут с фланга выехал Афонька Бида.

He saw Dolgushov and dismounted.

Он увидел Долгушова и соскочил с коня.

They spoke in low voices — I couldn’t hear the words.

Они говорили тихо — слов я не слышал.

Afonka took the papers from Dolgushov’s hand, stuffed them into his boot.

Афонька взял у Долгушова документы, сунул себе в сапог.

Without a word, he drew his revolver and shot Dolgushov in the mouth.

Молча вынул револьвер и выстрелил Долгушову в рот.

The telephonist’s head jerked back, and he slumped, finally still.

Голова телефониста откинулась, он затих.

Afonka turned to me, his face twisted in rage.

Афонька обернулся ко мне, лицо исказилось от ярости.

«You,» he said. «Get away from me, or I’ll kill you. You people with glasses — you have as much pity for us as a cat has for a mouse.»

«Ты, — сказал он, — убирайся, а то убью. Вы, очкастые, жалеете наших людей, как кошка мышку».

He cocked his rifle, aiming at my chest.

Он взвёл винтовку, целясь мне в грудь.

I backed away, feeling the cold grip of death on my spine.

Я попятился, холод смерти схватил меня за позвоночник.

Grishchuk shouted, «Stop this nonsense!»

Грищук крикнул: «Брось дурить!»

He grabbed Afonka’s arm, pulling him back.

Он схватил Афоньку за руку, оттаскивая.

Afonka struggled, yelling, «That bastard won’t get away so easy!»

Афонька вырывался: «Не уйдёт этот гад так просто!»

I rode off, my heart pounding.

Я ускакал, сердце колотилось.

Grishchuk caught up later, his face pale.

Грищук догнал меня позже, лицо бледное.

«Today I’ve lost Afonka,» I said to him, «my best friend.»

«Сегодня я потерял Афоньку, — сказал я ему, — лучшего друга».

Grishchuk reached into his pocket and pulled out a small, withered apple.

Грищук полез в карман и достал маленькое сморщенное яблоко.

«Eat it,» he said gently. «Please, eat it.»

«На, ешь, — сказал он ласково. — Пожалуйста, съешь».

The battle faded behind us, but the images stayed: the burning towns, the whining bullets, Dolgushov’s ruined body.

Бой затихал позади, но картины оставались: горящие местечки, визг пуль, развороченное тело Долгушова.

The war dragged on, pulling us deeper into its madness.

Война продолжалась, затягивая нас всё глубже в своё безумие.

Иваныч

The frost bit hard that November night in 1920, and the wind howled across the bare steppe like a wounded wolf.

Мороз жестоко кусал в ту ноябрьскую ночь 1920 года, а ветер выл над голой степью, точно раненый волк.

We had taken a village near Rovno only hours before, and now the squadron lay scattered through the izbas, drunk on samogon and exhaustion.

Мы взяли село под Ровно всего несколько часов назад, и теперь эскадрон лежал по хатам, пьян самогоном и усталостью.

I wandered from house to house with my notebook, looking for a corner where I could write my report for the army newspaper.

Я ходил из хаты в хату с записной книжкой, ища угол, где можно было бы написать корреспонденцию для армейской газеты.

Most doors were locked against strangers, but one old woman, her face wrinkled like a dried apple, let me in when she saw my correspondent’s badge.

Большинство дверей были заперты от чужих, но одна старуха с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, впустила меня, увидев корреспондентский значок.

Inside, the air was thick with the smell of sheepskin, smoke, and warm milk.

Внутри воздух был густой от запаха овчины, дыма и тёплого молока.

Two Red Army men sat at the table, their greatcoats unbuttoned, faces red from drink.

За столом сидели двое красноармейцев, шинели расстёгнуты, лица красные от выпитого.