Бесплатный фрагмент - Комната пробуждений

Сон

Coreterno «No Sleep»

Мне не близки парфюмерные лилии, но здесь я нашла свою — она тихая, но при этом забирает все внимание; ее не нужно разгадывать, потому что красота ее осторожной меланхоличности именно в лаконичной непостижимости (то произведение, в котором загадка важнее объяснения). Здесь она очень белая и рассыпчатая: влажная пыль на предметах в «Силенсио», легкий ночной туман на пути к нему, парик главной героини, нарастающее пение Ребекки Дель Рио; все это внутри сна, в котором продолжается бодрствование — аромат передает это состояние безупречно.

Teresa Helbig «Tangier Memories»

Первое, что я ощущаю — клюква и шафран. Возможная игра слов в названии (Tangier визуально, но не аудиально близко к tangy = острый) дополняет сложившийся внутри меня образ: этот запах cловно парфюмерная репрезентация процедуры стирания памяти о чувствах в «Вечном сиянии чистого разума». Живая ягодная сочность за стеклом, отшлифованная безжизненной стерильностью. Кроме этих двух блоков я больше ничего не слышу — они размещены рядом, не пересекаясь, точек соприкосновения между ними не существует.

Заглушенные мнимым шафраном красные ягоды — воспоминание в процессе принудительной трансформации в собственную тень. Спустя пару часов ягодам все же удается найти путь к самопроявлению — возникают мягкие кисло-сладкие покалывания, на этой фазе воспоминание сквозь преграды возвращается в зону восприятия.

Завершается все неожиданно и предсказуемо одновременно: остается лишь монотонно-скучный сладкий след — memory erasure procedure не была нужна, воспоминание постепенно обесцветилось естественным образом.

Lalique «Velvet Plum»

Тонкая фатиновая замша, пропитанная полупрозрачным сливовым соком-вином, который мгновенно исчезает с ее поверхности; аромат находится настолько близко к коже, насколько это возможно. Бархатистое перьеобразное звучание с легчайшей копченостью — вероятное переплетение и взаимодействие заявленных в пирамиде кашмерана и сьюдераля.

Аромат-туманность — гладкость водно-сливовых капель стремительно переходит в шершавость замшевой вуали: окружающее пространство здесь воспринимается «сквозь тусклое стекло», при этом никаких других ассоциаций с фильмами Бергмана не возникает. Кинематографически композиция ближе к настроениям работ Линклейтера: воспоминание о смешении запахов ночного воздуха, пыли с диванов кафе и кожаной куртки (почти «Перед рассветом») и сюрреалистичность реального и воображаемого («Пробуждение жизни»).

«Velvet Plum» остается «приземленной» благодаря почти осязаемой замше, но полетность и кружевная текстура делают ее романтичной — эта контрастность, несмотря на нестойкость аромата, превращает его в особенный для меня.

Map Of The Heart «Purple Heart V 5 (Valour)»

Интернет-кафе в подвале с приглушенным светом, запахами принтерной краски, копченой закуски, сигаретного дыма и вишневой помады на ободке стакана. Герметичное пространство, в котором чувства освобождаются, а затем сжимаются в комок и вытекают через невидимую щель в стене — метафорическое сердце покрывается пятнами от лопнувших сосудов. В аромате есть оттенок переходности: чувства обострены, но выход заблокирован, отчего каждый аккорд ярок и горяч, при этом композиция спокойна в своем темно-красочном буйстве. Драматичный и очень красивый аромат.

Juliette Has A Gun «Citizen Queen»

Пудра в пределах туннельного зрения — мягкое эхо, состоящее из множества мелких колючих ворсинок: пудра, царапающая кожу, но не оставляющая на ней и следа. С течением времени она стала мне ближе: винтажность отступила, в центре остался альдегидный крем с трещинами.

Аромат расслаивается, не меняясь — в кадр входит покрывающаяся инеем оконная начинка, превращённая в пудру для героини «Степфордских жён»: здесь «все в порядке», но в пудренице — порошок из крошечных осколков стекла.

Прозрачность аромата сочетается с текстурной остротой, но все его грани почти неуловимы, проникнуться развернутой симпатией не оказалось возможным.

«Птицы» Дафны Дю Морье, экранизация Хичкока и «Soul of my soul» Etat Libre d’Orange

Я ощущаю здесь перечность, проникающую сквозь слои винтажной пыли — и вспоминаю значимый эпизод, в котором героиню настигло обилие птиц на верхнем этаже дома. В аромате акцентирован затянутый воздух, словно плотная одежда и закрытые окна — он пытается выйти за пределы комнаты вместе с Мелани (бергамотовые брызги — желание сделать вдох), но перед ее взором лишь летящие перья, смешанные с чешуйками кожи, которые становятся пылью и постепенно заново оседают на возникающих и исчезающих предметах.

В первые затесты аромат казался мне иным: оттенок прошлого века упрямо преобладал — сейчас я ощущаю бархатистую замшу и ту самую элдовскую фантазийную винтажность, которую я считываю во многих их композициях и испытываю к ней симпатию.

Моя «Душа моей души» — это запах замкнутого пространства с вельветовым креслом и воспоминанием о воображаемой пудре, опавшей с крыльев множества метафорических птиц.

Plume Impression «Royal Bourbon»

Сочная горечь черемуховой ягоды из густого, лакированного черного варенья (что, если отнюдь не вязкий кофе, а именно эта темная субстанция была в чашке агента Купера в Краcной комнате?)

Этот сюжет одновременно деликатен и просторен — замкнутое пространство внутреннего театра, на сцене нет никого, кроме одного действующего лица, но и в зале — все то же лицо (или сновидческий двойник?) Ароматное полотно темное от самой первой капли, но в центре этого рассказа я наблюдаю не ночное время, а сгущенные и спрессованные ощущения, концентрированную сладость, ставшую горечью — в этом главная красота аромата для меня: тот самый терпкий черемуховый вкус, неповторимо содержащий в себе ровный баланс контрастов.

Keiko Mecheri «Embruns»

Заваренный в сладковатой, почти остывшей воде чайный лист (лишь его символический образ) внутри темной комнаты без звука и света — при этом ее стены становятся белыми на мгновения мерцающей лампы (промелькнувшие «стерильные» мотивы); аромат тяготеет к минорности, меланхолии и сдержанным чувствам. Влажность, тонкая колкость, эхо вяжущей текстуры хурмы доминируют — но композиция остается плавающей в пространстве, она с легкостью выскользнет из этой комнаты в приоткрытое окно, исчезнет и появится заново, но пазл все еще не будет собран.

Проникаясь этим ароматом, я чувствую, как восприятие «плавает»: восторг и мгновенное «запечатление» не рождаются, но есть что-то еще, словно запах был уже создан воображением, но на самом деле никогда не существовал — и даже сейчас он продолжает оставлять этот вопрос без ответа.

Olibanum «Iris»

Холодный ветер, обилие ненужной тишины, сдавливающей виски — но вдруг из концентрированного воздуха появляется этот аромат. Прозрачный запах сквозит между шторами: сладость своим тончайшим дуновением пытается вернуть воспоминание, маскируя его внутри безопасной формы — морковный тон, столь неуместный в иной ситуации, но единственно подходящий именно сейчас для возможности спрятать этот сюжет и закрыть его на ключ, а ключ положить в коробку лавандового цвета, где укрылись все стихии — и та, самая главная, невозможная быть запертой нигде, даже внутри сердца.

Meo Fusciuni «Notturno»

Первые секунды — почти несуществующее прошлое, которое оставит свое эхо и попытку шепота: на экране появляются сочные капли, сок красных плодов, пряный ананас, но все это — единый инопланетный фрукт, неведомая ягода, расцветающая лишь в темноте.

Слова ускользают: закрывается книга в тонком кожаном переплете, между страниц остается свежий цветок, принесенный прохладным ветром из нового пространства.

Когда видение заканчивается, капля алкоголя проливается на деревянный стол: вокруг нарастает туманное облако, иллюстрация со страниц книги оживает в одинокой комнате с коричневыми стенами, телефонный звонок, подобно молнии, на мгновение освещает тонкий чистый плед: сон продолжается.

«But who is the dreamer?»

Carine Roitfeld «Carine»

Аромат как «оборотная сторона полуночи», двойственный, обманчивый — при этом предельно откровенный и открытый: здесь несколько граней, но их замысловатость размещена на одном слое, впрочем, для погружения в это нужен интерес к происходящему (первый затест аромата оставил меня равнодушной, решающим стало повторное знакомство).

Ключевое противоборство — и одновременная гармония — разворачивается между перечной остротой и белоцветочной мягкостью: их голоса усиливаются по очереди, иногда — синхронно, но каждый раз они сосуществуют, не соединяясь, при этом подобный «одушевлённый» синтез становится предельно отчетливым и тут же рождается вопрос: что, если все это не то, чем кажется? Именно в этой точке аромат сочетается для меня с образом Лоры Палмер: непокорность, внешняя «идеальность» и множество нераскрытых секретов, увидеть, но не разгадать которые возможно, лишь ментально приблизившись к ее реальности.

Постепенно становится более выраженной мшисто-сладковатая грань: шипровость и лесная «природа» композиции (и героини) неминуемо проявляют себя, превращая аромат в почти кинематографический лабиринт.

Gucci «Memoire D’une Odeur»

Горьковатые лепестки, которые растворяются в световых кремовых лучах; здесь несколько ступеней и одновременно — лишь одна: гладкая горечь, хруст сжатого в руке белого листа для рисования и фантазии о протяжно-прозрачном ирреальном какао, разведенном в сливочной жидкости и отрезке памяти.

Пространство делится на две области, но слияние происходит незаметно, завтрашний сон и позавчерашнее утро соприкасаются, словно волнообразный поток ветра и тонкий сухой стебель: ромашка в этой композиции — воспоминание о самой себе, осознанное сновидение, автопортрет, отражение в зеркале, неотправленное письмо, страница из дневника.

New Notes «Latte di Cherry»

Chacun son cinéma — У каждого свое кино — у каждого своя вишня?

Моя вишня — это сладкая начинка пирога из «Твин Пикса», где вместо сахара использованы черные пудровые кристаллы; это ягода без ягоды, когда ее ликерный сироп превращен в свой свеже-прозрачный черешневый антипод; это вишня из клубка воображения, застывшая в воздухе, словно медитативная роза Сальвадора Дали.

Одна из моих вишен — это она, Latte di Cherry. В ней сладкий сок существует отдельно от ягоды, но формирует воспоминание о ее очертаниях: темно-бордовая вишня-черешня, немного оборотень, немного призрак и в значительной степени — сливочно-кремовый вишневый мусс, но не с десертного стола, а из надушенных пространств и комнат «Шоу ужасов Рокки Хоррора», к которому меня отсылает оформление флакона и сэмпла. Однако и в этой экспрессивной вишне скрывается тайна: близко к коже я ощущаю легкую нитевидную плесень, словно напоминающую о лесе, окружающем замок — и вновь неизбежно о том, что наблюдаемое «не то, чем оно кажется».

Meo Fusciuni «Viole Nere»

Фиалка в процессе сгустка неведомых трансформаций: здесь есть и всевозможные ее собственные проявления, и оттенки характера других растений, привычные для них, но не типичные для нее. Фиалка словно примеряет на себя «разнообразие самоощущений»: which one is the right one? Вопрос остается без ответа, но в процессе путешествия возникнет черная помада, мшистая паутина, индольный лепесток, чья прозрачность превращается в мутноватую пелену, крупинки сублимированной моркови — и подсушенный лист в темно-рыжих тонах с остатками прежней влаги: моментально узнаваемый (не декларируемый, но тонко совпадающий с контекстом) символ меланхолии.

Dr. Vranjes Firenze «Rosso Nobile»

Вероятно, единственный на данный момент аромат, который структурно ощущается мною простым и двухмерным, но одновременно с этим вызывает множество чувств и после погружения в возникающие образы раскрывает «бездну» аллюзий.

Гиперболизированный виноград, сладко-терпкая ягода в оболочке ароматизатора: она не пытается казаться природной — и именно поэтому парадоксально является именно ею, но с условиями: ее происхождение отсылает не к садам и зеленым пространствам, а переносит в вымышленный мир «по ту сторону зеркала».

В Зазеркалье правдоподобные темно-красные плоды винограда с мелкими трещинами, сквозь которые блестят бисерные капли переспевшей мякоти оказываются самым выразительным отражением сладкого фиолетового изюма, возвращенного в изначальную форму — и после перерождения ставшего более аутентичной ягодой, чем спелые гроздья на кустарниках.