Бесплатный фрагмент - Когда откроется дорога в ад

Роман
Когда откроется дорога в ад

Книга 1

Пролог

Стих первый

Там, где-то, подле Преисподней,

Кривые красные сутулые тела

Мешают снег рогами прошлогодний

И раскаляют сковородку до бела́.

Там обитает первобытный ужас

В потоках магмы, что растопят ледники,

Несущих в рот Хозяину на ужин

Чумные, скверные, распутные грехи.

Немые тени и кривые отражения

В бездонных лужах, расплескавшихся вокруг,

Сжирают поедом прообразы спасения,

А жизни след, притопчет бремя неизбежных мук.

Дома из грязи и прогнившие строения,

В чьи окна больше не проникнет свет,

Стоят под вечным знаменем затмения

И ждут гостей на дьявольский обед.

Нельзя трапезничать, нельзя отведать кубка,

За стол нельзя садиться и просить, —

Несётся от еды, по ветру, запах трупный

И, кроме ртути в глотку нечего залить.

Столы накрыты, ломятся от снеди, —

Фондю и лакомства резвятся через край,

Но съешь кусочек и, пастушьей плетью

Погонят оборотня в поросячий рай.

Все те, кто пробовал в руинах угощение,

Вмиг в хряков обернулись, начиная жрать.

Логичное пути невежды завершение:

При жизни стаду — после смерти стадом стать!

По оголённым, бризом, пепельным равнинам,

Бредёт погонщик человечьего скота,

Гоня кнутом в последний путь табун скотины,

Стыдливо прячет кончик от хвоста.

Не может в стремя, — с залихво́й на лошадь,

В фургоне ехать на запря́женных мула́х,

Сбежать с Чистилища был бы не прочь он,

Но ключ от выхода у Цербера «в зубах».

Все те, другие, кто не жаждал алчно

Зловонных яств, испорченной еды,

Остались в виде обликов прозрачных,

Встав на дорогу в Мёртвые сады.

Стих второй

На небеса, святому, путь лежит иной, —

Не устлан полосой жестоких испытаний.

Душа посмертно попадает в Рай земной,

Избегнув, по Чистилищу, пустых скитаний.

Туда, где звуки бесподобных птиц

Дают заслуженным покоем насладиться.

Где нет мучителей, терзавших сотней спиц,

Кровью, заставивших, избранников умыться.

А здесь, из чёрной меланхолии цветы

Цветут в садах, раскинувшихся у порога,

Не льёт из лейки дождь на них воды,

Не соберёт в букет их путник у дороги.

Молчат лужайки. Заснувшие средь ив аллеи,

Терновником, снопом колючих роз,

Не сделают маршрут до Преисподней веселее,

Меж зарослей проли́тых детских слёз.

В кустах, выжлятники, кривой загонной цепью

Выстраивали гончих, в костяной трубили рог,

Щёлкали, из человечьих жил, кнутом, прицельно

Чтобы с тропы проторенной никто сойти не смог.

И сквозь луга с некошеной травой,

С витой лозой, цепляющей за ноги,

Бредут усопшие тропинкою кривой,

В одной стезе богатый и убогий.

Тягучими пульсациями разъедает швы

В пространстве, и зовёт магнитом,

Портал под аркой из гнилой листвы, —

Проход на обе стороны открытый.

Нельзя ступить в него без разрешения:

Ползком, на четвереньках, в полный рост, —

Ведь вход в, Хозяина, бескрайние владения,

Большой и трёхголовый, охраняет, пёс.

Стих третий

Гнилая плоть, пласты обвисшей кожи,

Вместо скелета — призрачный фантом,

Покинуть пост пёс никогда не сможет —

Загадка Цербера упрятана в шестом.

Пять глаз исчезли в покосившихся веха́х,

И человечьи слепят звёздами страдания,

Остался одинокий соглядатай в головах,

У стража смерти, безобразного создания.

Его пронзи, — и к Адской пади отворишь ворота,

Живой иль мёртвый чрез границу станет вхож.

Осталось воину происхождения людского рода,

Вонзить рукой в глазницу заострённый нож.

Героя, впрочем, натурально не нашлось,

За все прошедшие, минувшие декады,

Комет уж сколько с небосвода сорвалось, —

Никто не прорывался в Ад-из-Ада.

Врага в бою пёс разрывает на куски, —

Предупреждениями не горазд грозиться,

И нету в мире, нет такой руки,

Что с Цербером посмела бы сразиться!

Чтоб подкупить, можно мечтать не сметь,

И, ни единой в мире, пёс, не укротится силой,

Он охраняет, с ненавистью, смерть,

Щенком уродливым взращённый из могилы.

И сотней пепельных немых очередей,

Закрученных в горбатые слои спирали,

Стекаются, как тучи оголтелых вшей,

Усопшие к порталу безнадёжной да́ли.

Безмолвными и кроткими агнцами,

Колышат очередь несбывшихся шагов,

Взрослые люди, старики с юнцами,

Железом бряцают невидимых оков.

Стих четвёртый

А за чертой, коль хватит откровений взгляда,

Сливаются в цветной калейдоскоп

Круги невиданных «щедрот» — ступени Ада,

Орбитами врезаясь в звёздный скоп.

Тоннель широкий, что ведёт всё ниже,

Где каждому маршрут на свой этаж,

Страшней чем грех — к Хозяину тем ближе,

Здесь мигом с лиц слетит мирская блажь.

Рукой портного, души, Чёрная игла,

Распределяет нитью преступлений совершённых, —

Будет в огне гореть тот вечно, как смола,

Кто храм в миру осмелился поджечь Господний!

Кто во́ром был или убийцей невиновных —

На сковородке плавиться настанет дивный срок;

Сполна получит впечатлений ярких, новых,

Кто на невинность детскую польститься смог!

Что стар, что мал, богатый или бедный,

Неважно, Род, что начертал тебе на лбу, —

Останутся незримы створки врат заветных,

Коль притаил с собой грешок в гробу!

Тех, кто послабже, кто грешил невольно,

Кого ошибки в жизни вынуждали совершать, —

Могут отделаться так, относительно не больно, —

С Геенной огненной единым целым стать.

И преклонить перед Хозяином колено,

Оборотится в тварь ту, что под масть, —

Суккуб, инкуб, хоть чёрт иль мелкий демон

Желания смертные, за плату, исполнять.

Те, что помельче, выполняют черти, —

Блага материальные, дать денег иль еду;

Желания плотские если потешить нечем —

Суккуб-инкуба присылают, на беду.

Хоть демон ме́лок — может жизнь менять,

Любые ситуации готовый наизнанку извратить.

Желания, что будут в ужас же ввергать, —

Ручные «псы» Владыки лишь способны совершить.

Есть и другие, га́дливей, сквернее прочих,

Продавшие при жизни душу за «пятак»,

Здесь стали бесами, с шерстью чернее ночи, —

Охочие любители легко доступных благ.

Стих пятый

В глубоких, тёмных, каменных сырых лачугах,

Живут и стороной обходят солнца чистый свет,

Без платы трудятся, страдая в страшных муках,

Дерзнувшие на сделку в миллионы лет.

Круговорот, в Аду, работы, бесконечный,

Катает Хронос непрерывно колесо,

Неведом бесам результат труда конечный,

Лишь каплет в чашах времени песок.

Начищенные сковородки пред чугунной печью,

Блестящие до маркости кипящие котлы,

Горных пород массив стремится в бесконечность,

Руда сметается хвостом худой метлы.

Средь старых, древних и седеющих глубин,

Жил один бес, совсем другого рода,

В подземной келье, среди пепла от картин,

Творил искусство, с лунного восхода.

И нет котлов, нет шлифовальных плит,

Ни щёток нет, ни куч известняковой глины;

Труд палача, что в жизни был, забыт, —

Продавший душу путь проделал длинный.

В порывах создавал шикарные картины,

Он красками, что от зарниц сверкали.

Но, вдруг, однажды став ему противны,

Кричали, в ужасе, и в пламени сгорали…

Хоть радужны и живы, красок ноты, —

Подолгу созерцать их бес не мог.

Картину каждую, с особою заботой,

Как налюбуется — он брал и жёг!

Но, как же так, средь адских, приключилось, штолен,

Что кто-то более к Хозяину прибли́жен стал?

Что вместо мук, страданий и стригущей боли,

Художества в подвале в полнолунье рисовал?!

Глава первая

Стих первый

Большой топор, что перерубит, мигом, шею,

Колпак на голову, из кожи, весь в крови.

И это атрибуты палача все? Неужели?

А как же безразличный, безучастный вид?

Что может разбудить на эшафоте чувства,

Помимо дыбы и прекрасных гильотин?!

Но стал заложником, палач, искусства, —

Искал спокойствие средь полчища картин.

В кошмарах чтоб не снились, по ночам,

Все те, чьей жизни путь он сократил,

Другим на хохму и потеху палачам,

Темницу в мастерскую превратил.

Писал и шаржи, и тоскливые, как тень, портреты,

Но шутки Бога-Солнца, ой, на ум остры, —

Творить в экстазе мог палач лишь чёрным цветом,

Углём, что плавили казённые костры.

Сколь не пытался камеру для пыток

Палитрой колеров цветных размалевать,

Но кровью пленников и сажею добытой,

Вокруг всё пачкал дочерна опять!

На стенах чёрные, как смоль, тона,

И крови алые средь них вкрапления.

Портреты жертв, всю ночь и до утра,

Писал палач, не получая наслаждения.

В желании яростном холсты марать,

Сверкала кисть, чтоб, как под солнцем волны, —

Палач решился к небесам воззвать,

Просить Всевышнего о милости Господней.

Стих второй

Внизу бегут, средь темноты, огни,

По венам тающей перед рассветом ночи.

«Мы, я уверен, в этом мире не одни,

Ответь же мне, терпеть уже нет мо́чи!

Скажи хоть слово мне, промолви,

Чтобы поверил я, Господь, в тебя, —

Жить здесь, в неведомом безмолвье,

Нельзя так больше, нет, нельзя!

Скажи мне, Боже, в чём я провинился?!

Что в своей жизни совершил не так?!

Ты хочешь, чтоб грехи я искупил все?!

Чтоб ползал на коленях как дурак?!

Я год за годом праведно тружусь,

Мой труд твоею волею помазан,

Быть палачом нисколько не стыжусь,

За что скажи, за что же я наказан?!

Ну, что мне сделать, чтоб цвета познать?

Чтобы не класть на холст проклятыми углями,

Чтоб светом праведным, как солнцем засиять,

И в полдень мастерски руководить тенями?!

Пусть жизни ход задуман от Начала,

Финалы все придуманы давно…»

Уж сойка трижды громко прокричала, —

Скоро рассвет, заря скребёт в окно…

Но, Бог был глух, не вне́млил он молитвам,

Стенал терзатель в комнате пустой.

И, всё ж ответ заезженный, избитый,

Палач нашёл, как пустота, простой…

Стих третий

«Демон… стрировать, — какая игра слов!

Незримая простому глазу не поэта».

Да, любит демон пировать, вкушая кровь,

Из вены в кубок лить, давать чертям советы.

«Простейшая, дурацкая, фиглярская работа, —

Приказ Хозяина. Эх, «в пояс поклон» ему.

Со смертными контракты — вот забота,

А ведь когда-то крылья разрезали тьму!

Древнее мира, полуночные создания,

Что обитали в первородной темноте,

Вселенной видели начало созидания,

Из пыли хаоса до солнечных людей.

Кошмары для блуждающих в ночи́,

В космическом, господствовали мраке,

Мы и свидетели, и судьи-палачи

В одном лице, — отродья-вурдалаки!

Охотились, существовали суверенно,

И никого средь равных не было равней,

Пока Царь солнца не разрушил стены —

Мир но́чи в ужасе пылал в его огне.

Господь, приславший пламенную смену,

Создав бесформенные двери меж миров,

Свои лучи пустил из хаоса Вселенной,

Сжигая всех, кто ему сдаться не готов!

От некогда огромной непокорной расы,

Остались единицы, что склонились.

И в мире новом, без чернильной кляксы,

Священно-солнцу, небесам молились.

Лучи сильнее, что сжигали без пощады,

Священной тьмы фанатиков пропащих —

Бог в Первородных обратил в награду,

Да… была и та, кто вскоре стала падшей.

В плену все выжившие оказались вскоре,

И были сосланы служить в подземный Ад.

Возникло, меж мирами, силовое поле,

Изгоям-демонам закрыв пути назад.

Приставлены Хозяину, внимать жестокой воле,

Благами смертных искушать в мирской суе́.

И света солнца не бояться, нам, Господь, позволил,

Расположив для службы, пленников, к себе.

Теперь немного ж праздных развлечений

Осталось прежним, заигравшимся «богам», —

Пить кровь, стремясь на дне найти забвение,

Точить, в унынии, из года в год, рога».

Закончился тоскливый монолог,

Ожившие вскричали, в голос, стены:

«Ещё один к нам достучаться смог, —

Он жаждет помощь огненной Геенны»!

Стих четвёртый

В годах утерянный, забытый ритуал,

Создал палач, размазав пентаграмму,

Дурных последствий не предполагал,

Мечтал о красках, был бы рад им.

Посланник в башне моментально появился.

С досадой глянул на подпорченный чертёж,

Плащом взмахнул и круг призыва испарился,

Оскалил зубы: «Что, художник, невтерпёж»?

Не струсил демона, петли ревнитель,

И было уж хотел просить начать, —

Прервал его лукавый искуситель

Бесцеремонно: «Сможешь рисовать.

Ты сможешь рисовать. Писать портреты,

Баталии, мари́ны, натюрморт, пейзаж,

Постигнешь тайный смысл любого цвета,

Лишь договор, с Геенной, подпиши, уваж.

Автограф кровью — и отдашь нам душу!

Взамен получишь безграничные блага́.

Художником великим станешь, лучшим

Не посетишь, покуда, Стикса берега.

Да, есть нюанс. При жизни, на мольбертах,

Работать ты не сможешь, это, увы, — факт…

Ну, всё, бывай, я договор пришлю конвертом,

Мы тебя ждём, ничтожный, приближай антракт»!

Зла эмиссар в пространстве растворился,

Дымящийся оставив, ртутно-серный, след.

Безмолвно, в воздухе, конверт кружился,

В движении к полу выполняя пируэт…

Стих пятый

«Прибыть на, Стикса, значит, берега?

Условия контракта не совсем понятны,

Но слушать, рода человечьего, врага,

Чего скрывать, конечно же приятно!

Лукавые, красивые, бессовестные речи,

Что льются песнею из недр черто́ва рта,