электронная
360
печатная A5
770
16+
Книга странствий

Бесплатный фрагмент - Книга странствий

Том второй

Объем:
386 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-7653-5
электронная
от 360
печатная A5
от 770

Книга странствий

В новой книге Эльдара Ахадова, написанной в лучших традициях Русского географического общества, в художественно-публицистической форме освещаются реальные события многогранной жизни автора на Крайнем Севере и в Сибири, в Азербайджане и Пензенской области, а также его путешествия по Азиатскому и Южноамериканскому континентам. Герои книги — ненцы в чумах из оленьих шкур, бронзовый якут на въезде в анабарский посёлок, тувинская шаманка с бубном, строители газопроводов и буровики-нефтяники, дельфины Эгейского моря и поющие индейцы племени гуарани, китайские таксисты и турецкий султан, геолог, играющий на саксофоне посреди бескрайней тайги, аргентинская девушка, танцующая танго в квартале Ла Бока, и гордая Сары Гялин из горного азербайджанского селения… множество персонажей населяет книгу воспоминаний писателя и легенд, с которымиему довелось познакомиться.

Сибирские страницы

Два кремля

У каждого исторического архитектурного ансамбля есть свои уникальные черты, сложившиеся за долгое время его существования. Мне довелось наблюдать вблизи кремлёвские башни двух государственных цитаделей: в Москве и Тобольске. О величии, своеобразии и истории башен московского кремля упоминать не стану, поскольку и без того об этом написано и сказано более чем достаточно. Впрочем, не существует недостатка в соответствующей информации и о тобольском кремле. Поэтому ограничусь тем, что обратило на себя моё внимание при первом же сравнении впечатлений от увиденного. На сегодняшний день в силу исторических обстоятельств ни в том, ни в этом кремле не существует жилых зданий, в которых бы жили люди, а не служили только чиновники и обслуга, как в Москве, или музейные работники, как в Тобольске. Отсутствие жителей придаёт любому месту казённый, музейный или кладбищенский вид. И никакая ухоженность здесь не исправит положения. Мёртвое — оно и есть мёртвое. Не живут там люди, не ссорятся и не мирятся с жёнами-мужьями, не плодятся, не воспитывают детей…

Для тех, кого хлебом не корми, дай только покритиковать любое моё высказывание, особо подчеркну, что не придаю своему наблюдению никакой политической или эмоциональной окраски, ограничившись констатацией факта: люди там не живут. Нахождение людей на этих территориях связано либо исключительно с их служебными обязанностями, либо с туризмом.

Но ведь изначально было не так. Беклемишевская, Свибловская и другие московские кремлёвские башни сохранили фамилии семей, дома которых находились возле них. Водовзводная, Тайницкая башни имели отношение к снабжению жителей кремля водой. Не для праздного музейного любопытства они возводились.

В тобольском кремле я побывал дважды — в разные годы. И оба раза — в самом начале марта. Ещё издали, далеко за чертой города, вид тобольского кремля наводит на мысль о том, что место под строительство крепости выбирали люди, обладавшие не только способностями в деле фортификации, но и несомненным поэтическим художественным чутьём. Белостенный кремль, словно облако, плыл под пронзительно синими мартовскими небесами.

Это ощущение усилилось во время пребывания внутри и возле кремля благодаря одной детали, которая совершенно отличает единственный каменный сибирский кремль от московского: там, где на башнях второго красуются алые звёзды или золочёные флажки, на большинстве тобольских башен возвышаются… парящие в небесах ангелы. Ангелы над кремлём — впечатляющее зрелище!

На мой взгляд наряду с несомненной важнейшей ролью в создании тобольского кремля Семёна Ульяновича Ремезова (картографа, архитектора, строителя, историка, художника и писателя одновременно) и митрополита Павла (бывшего ранее архимандритом Чудова монастыря в московском кремле) до сей поры недооценена деятельность выдающегося русского государственного деятеля — первого губернатора Сибири, Матвея Петровича Гагарина, казнённого в 1721 году по навету влиятельных петербургских завистников и казнокрадов, начиная с Меншикова.

Именно Гагарин начал строительство в Тобольске каменного кремля. Им были заложены Дмитровские ворота кремля. При нём началось строительство каменных стен и башен Малого города, руководимые Ремезовым. При нём в Тобольске впервые появились мостовые на улицах, первый кукольный театр, школа для детей чиновников и купцов. Благодаря ему были построены морские суда и налажено водное сообщение между Охотском и Камчаткой. Он развивал дипломатические отношения с казахскими и китайскими правителями. С 1707 года при дворце Гагарина жил первый японец в России — преподаватель и переводчик с японского языка Дэмбэй, сын Дэнсэя из японского города Осака. С Дэмбэем в Россию впервые попали японские книги по искусству. В 1716 году Гагарин подарил Петру Первому 96 крупных золотых изделий и 20 мелких золотых вещей общим весом более 22 кг из найденных и исследованных скифских курганов…

В городе Осака при местном отделении Общества «Япония — страны Евразии» создано «Общество Дэмбэя» (Дэмбэ-но кай). Дэмбэй жил в Осаке в квартале Танимати. У нас в стране, кроме памятной доски на западной стене тюремного замка в Тобольске, изготовленной совсем недавно художником А. Баклановым, памяти Матвея Гагарина, как это ни стыдно признать, не посвящено ничего.

В музее Григория Распутина

В Ярковском районе Тюменской области находится село Покровское. В нём расположен дом-музей Григория Ефимовича Распутина. Сегодня довелось побывать там и познакомиться с хозяйкой музея Мариной Юрьевной Смирновой, основавшей в этом селе вместе с супругом Владимиром Смирновым на собственные семейные средства уникальный частный музей. Дом Распутина был сознательно разрушен государством в 1980 году. Супруги на свои деньги, как могли, восстановили его, по крупицам собрали материалы о Распутине и подлинные вещи, принадлежавшие его семье. Смирновыми написаны три книги о жизни Григория Ефимовича, из которых становится ясным, что этого человека чудовищно оболгали и зверски убили враги России, а советская власть этому всячески способствовала.

Названия этих книг, которые следует прочитать всякому русскому человеку, интересующемуся ПОДЛИННОЙ историей России и считающему себя интеллигентным человеком: «Неизвестное о Распутине» (1999 год), «Распутин. Постскриптум» (2003 год), «Неизвестное о Распутине. Постскриптум» (2006 год). Кстати, в третьей из этих книг приводится полный текст книги самого Григория Ефимовича — «Мои мысли и размышления». Книга опубликована в Петрограде в 1915 году, то есть, всего за год до его убийства известными питерскими гомосексуалистами, услужливо отработавшими заказ британской разведки на устранение сибирского крестьянина, волею судьбы оказавшегося в центре исторических российских событий.

Увы. Реальный Григорий Распутин практически до сих пор мало известен широкой публике. Та наглая сознательная чушь, которую на него возвели и возводят поныне, нисколько не соответствует реальному образу искренне богомольного, абсолютно непьющего и никогда в жизни своей ни с кем не блудодействовавшего единственного реального спасителя малолетнего наследника престола.

Из личных впечатлений должен отметить, что Марина Юрьевна не только бескорыстный служитель музейного дела и автор исторических книг, но и замечательный рассказчик. Уверен: её страстное душевное выступление перед экскурсантами с рассказом о жизни и смерти Распутина долго не забудется никому из тех, кто его слышал.

Магнетизм личности Распутина продолжает влиять на судьбы людей. Среди посетителей музея были и всем известный Анатолий Чубайс, и первый заместитель правительства России Игорь Шувалов, и журналист НТВ Леонид Парфёнов, и модельер Вячеслав Зайцев, и чемпион мира по смешанным единоборствам Федор Емельяненко, и актеры Георгий Жжёнов и Александр Михайлов… Сергей Собянин после посещения музея получил повышение — стал мэром Москвы, создав тем самым новую примету. Знаменитые «Бони-М» не только посетили музей, но и пели здесь свои песни. Кстати, именно здесь, напротив дома Распутина, направляясь к последнему месту своего земного существования в Екатеринбург, 14 апреля 1918 года два с половиной часа простояла семья императора Николая, ожидая перепряжки лошадей, словно прощаясь с духом хранителя династии…

Марина Юрьевна любезно подписала мне свою книгу, а я подарил ей свою — книгу стихов «Ожидание чуда» с фотографией солнечного ангела на обложке. На прощание мы сфотографировались.

Последний поклон (воспоминания о В. П. Астафьеве)

«Эльдару Ахадову с поклоном и на добрую память

Виктор Астафьев, 14.02.2000г.»

(надпись на книге)

Мысль записать то, что сохранилось в моей памяти о встречах с Виктором Петровичем, появилась у меня практически сразу же после известия о кончине великого русского писателя. Да, всё никак не мог заставить себя собраться, только теперь, спустя несколько месяцев после похорон…

Каким же он запомнился мне? Весёлым. Его жизнерадостный от сердца открытый смех помню очень хорошо. В декабре 1995 года в помещении редакции литературного журнала «День и ночь» от всей души развеселил его мой застольный рассказ о первом знакомстве с Сибирью. Беседовали мы довольно долго, Виктору Петровичу кто-то пытался напомнить о времени, да он всё отмахивался. Впрочем, я и сам, увлекшись своим рассказом, сгоряча так и не заметил сновавших вокруг нас телевизионщиков. Только после, уже дома — увидел фрагмент нашей беседы с Астафьевым по телевизору. Видимо повествование о моих приключениях пришлось ему по душе: отборного коньячку по ходу дела он улыбаясь подливал сам… Ещё от той нашей встречи у меня сохранилась первая подписанная самим писателем книга.

Помню Виктора Петровича взволнованным и растроганным. Это было на церемонии посвящения в лицеисты одаренных ребят из Красноярского литературного лицея. Вокруг писателя всегда вращались разные люди: чиновники от литературы и просто чиновники, литераторы, которым что-нибудь нужно было от него, просто восторженные поклонники и поклонницы. Быть назойливым — не в моем характере. От того, что ни разу я не навязал ему своего присутствия, непосредственное общение с ним, было для меня бесценным, ибо случалось оно только естественным ненамеренным образом. А в тот раз наши места в актовом зале дома Союза Писателей случайно оказались рядом: он поздоровался и присел справа возле меня. Выступления юных лицеистов, церемония их награждения, посвящение в лицеисты новичков и само вручение ученических билетов ребятишкам — дела, которыми в тот день пришлось отчасти заниматься и самому Виктору Петровичу, всерьёз взволновали его. У него было доброе отзывчивое сердце…

После того, как молодежь ушла, на чаепитии с Виктором Петровичем осталось несколько красноярских писателей и педагогов литературного лицея. Были Михаил Успенский, Сергей Задереев, Марина Саввиных, ещё несколько человек. Рассказывал он тогда о том, как разные политически ангажированные местные и московские организации постоянно обращаются к нему с просьбами высказаться по тому или иному событию, поддержать их позиции, и о том, как он устал от всего этого, постоянно отказываясь участвовать в этих сиюминутных игрищах…

Ещё помню великого писателя огорченным до глубины души после заседания писательской организации, на котором как-то разом вылезли наружу все накопившиеся противоречия, взаимные обиды, обнаружился раскол в писательских рядах…

Виктору Петровичу было уже нелегко ходить. Он вышел, опираясь на палочку, встал перед всем обществом и в качестве аргумента против раскола организации зачитал отрывок статьи Валентина Курбатова. Я помню его резкий и гневный голос в тот вечер.

А ещё я помню Астафьева одиноким. Это было после торжественного праздничного концерта в Большом Концертном Зале города. Концерт был посвящен двухсотлетию со дня рождения другого великого русского писателя и поэта — Александра Сергеевича Пушкина. В зале присутствовали потомки Пушкина со всего мира, было множество людей из местной и приезжей культурной элиты общества, руководители города и края. И вот по окончании действа, когда народ стал расходиться, получилось так, что я поотстал от схлынувшей уже из зала толпы, увлекшись беседой с одним из потомков Александра Сергеевича, приехавшего из Иркутской области. В холле было уже наполовину пусто, когда я неожиданно для себя заметил впереди одинокую фигуру опирающегося на трость, медленно и тяжело идущего пожилого человека. Это был Виктор Петрович Астафьев. Помню, как поразила меня эта одинокость, тем более удивительная при том обилии людей бомонда и временщиков разного толка, которые постоянно вились вокруг!.. Никто не предложил ему помощи, никто вроде как… не заметил его! При том ажиотаже вокруг его имени, который ощущался все время, это было невообразимо, но… Он был ОДИНОК. И ни одна живая душа этого не заметила в тот ликующий праздничный день.

Помню нашу с ним короткую беседу в день Победы. Мы сидели рядом на одном бежевом диване в кабинете председателя писательской организации. Он пригубил вина за ту самую Победу, за которую заплатил когда-то собственной кровью, и сидел, тихий, задумавшийся о чем-то, о своём…

Все знали, какую тяжелую борьбу вел он в то время со своими болезнями, как держался на одном только своём несломленном великом духе. Мне захотелось как-то приободрить, поддержать Виктора Петровича. Я спросил у Астафьева насколько интересно ему жить в нынешнее время, когда каждый день приносит что-то новое в жизнь общества, страны и мира в целом. И вдруг услышал в ответ совсем не то, что ожидал… «Нет,» — сказал Виктор Петрович, — « Всё уже было в моей жизни и ничего интересного или нового, кроме давно мной ожиданного и предвиденного не будет. Одно только меня радует по-прежнему: Это когда солнышко утром восходит и птички поют…» И столько было мудрого спокойствия в этих его словах, что запомнились они мне с той поры на всю жизнь.

Я не знаю: читал ли Виктор Петрович мою книгу, которую я передал его супруге Марии Семёновне, заглянув однажды в их всегда гостеприимный дом в Академгородке. Надеюсь, что успел полистать, Он тогда лежал в больнице после очередного кризиса. Мария Семёновна поблагодарила меня, участливо спросив о трудностях с финансированием издания поэтических произведений. А книга называлась — «ВСЯ ЖИЗНЬ», в память о той нашей беседе с Виктором Петровичем.

Зван-гора

— А я вам говорю — есть там пещера! Ну, как это «нет»? Ну, и что? Ну, ходили вы там двести двадцать раз, там не только вы ходили, там и до вас и без вас много народу перебывало… Только не каждому то место открывается! Не каждому!.. Почему мне открылось?.. Да, потому что… Это… А шут его знает! Буду я ещё тут с вами гадать! Открылось и открылось. В роду у нас люди были простые, работящие… Червоточины в нас нет… Может, поэтому? Не завидовали никому никогда. Работали и работали. Знали, каким потом честный хлеб достаётся.

— Егорыч, а можно кому-нибудь ещё ту пещеру увидеть? Ведь всё вокруг с пацанами излазили, везде тусовались, и по Зван-горе чуть не каждый день ходим, всё о ней слыхали, а видеть там — ничего не видели… Только один ты остался из тех, кто ту пещеру видел и сам в ней побывал… Ну, будь человеком! Своди нас туда хоть разок, покажи! Мы и отстанем. И смеяться не будем… Честно-честно!..

— Это вы-то, оглоеды, смеяться не будете?! Ну, да!.. Нет у меня к вам веры никакой! Вы ж безобразники натуральные… Сколько раз вы надо мной смеялись? Сколько озоровали, бесстыдники?.. Я вас спрашиваю!!

— Да ладно, Егорыч, наезжать-то… Мы ж по-честному хотели. Правда, Вовка? Хотели по-честному?..

— Правда!.. Своди нас туда, Иван Егорыч! Паж-жа-луста!..

— Ну, ты глянь в Вовкины глаза! Смотри, как парень в пещеру хочет! Раньше титьку у мамки так не просил!.. А тебя просит. С уважением. Да, Вовк?..

— Эх, ребята, замучили вы меня!.. Лучше отстаньте!.. Не верю я вам. Не верю!

— Ну, ладно, Егорыч… Ты уж на нас не обижайся. Мы даже думали тебе… может… денег предложить? Ну, это… как за работу, в общем… Как проводнику — за труд как бы…

— Деньги?.. Мне?!.. Ах, вы!.. А, ну, марш отсюда! Чтоб духу вашего здесь не было!.. Вот же поганцы какие!.. Ну, я тебе, Митька, припомню!.. И чтоб мимо ворот моих!.. Чтоб!.. А-а.. Ну, вас, к Аллаху!..

Поганцы такие: всё на деньги переводят. А? И откуда в них это? Паразиты! Особенно Митька Лалетин! Вовка-то, ладно, пацанёнок ещё. А тот!.. Бугай здоровый! И шебутной — в отца! Ох, Генка Лалетин, Геннадий Иваныч не знает! Ох, он Митьку исполосовал бы ремешком-то по мягкому месту!.. Ви-идел я, как Митюня с такими же, как сам, охламонами водочку-то за огородами попивал… Поди и покуривал!… Не могёт быть, чтоб их мамка про то не знала! Значит, выгораживат… Генка дознается, ну, и влетит же поганцу! Батя на двух работах вкалывает, а сынок, значит, водочку… И Лалетихе достанется. Жалко её, да, что поделашь? « Кошка скребёт на свой хребёт».

— Иван Егорыч!..

— Чего тебе, Вовка? Что за братцем-то своим не побёг? Думашь, не знаю, что он за огородами делат? А кто прошлым летом мне на лысине зубной пастой крест нарисовал? Да ещё ведь кружочком обвели! Думашь, Егорыч не догадался?.. Самый жаркий день был в году! Ну, вздремнул я чуток возле своих облепих в своём саду… Кому какое дело?! Да, ладно, не мотай головой!.. Знаю, что братец тебя надоумил. У самого — тямы бы на то не хватило.

— Не я это…

— Не ври! В глаза смотреть!.. Вот так. Что? Голова опускается? Значит, не совсем ты ещё спорченный?.. Уже хорошо.

— А про пещеру расскажете?..

— Ишь, навострился!.. Ладно, расскажу. Слушай, только не перебивай, не то по шеям получишь… Значит, так. Чтоб тебе жизнь мёдом не казалась, рассказывать я тебе начну с самого начала, про которое ты думаешь, что ты его знаешь… Ничего подобного! В этой истории никто не могёт знать всего. Никто! Кроме Господа Бога!

А было так: давно ещё, лет, поди сто пятьдесят назад, если не больше, проходил в наших краях тракт купеческий. Как раз промеж Малой да Большой Зван-горами. И поселились там, в пещерах, лихие люди, душегубы. Шайка. Разбойничали. Атаманами у них два брата были, два Ивана: старшой да меньшой. Слыхал про золотых зайцев-то?..

— Не-ет… Из золота, что ли?..

— Ну, да! Людей так работящих называли. Старателей. Уходили они в одиночку в тайгу за лучшей долей, золотишко там мыли. Работа тяжёлая. Впроголодь жили. А потом с добычей к людям возвращались. Только мало кто из них разбогател. Грабили их. Охотились на них, как на зверей. Отнимали у них золото, а самих — убивали. Приходилось им выходить из тайги тайно, петлять, как зайцам. Оттого их и прозвали в ту пору «золотыми зайцами». Вот на них и охотились братья Иваны с подручниками своими. Много они людских душ загубили. И купчишками, конечно, не брезговали, грабили всех подряд, кто попадётся.

Только сколь верёвочке, говорят, не виться, а концу — быть. То ли облаву на них жандармы устроили, то ли сами они друг дружку поубивали-перессорились: но кончилось их время.

Время-то кончилось, а слухи пошли, что спрятано в пещере под Зван-горой кровью омытое, награбленное золото. Нашлись, конечно, охотники. Начали его разыскивать. Говорят, находили даже чего-то в разных местах. Но мало. Основное-то место никому в руки не давалось. Будто исчезла та пещера с лица земли! Начисто.

Стали поговаривать, что дружили братья с духом Зван-горы, с хозяином, значит, и просили его напоследок зорко стеречь своё золото, не выдавать никому. И заклятье наложили. А кто шибко искать будет: либо сгинет, либо умом тронется!.. Да-а…

Мать моя, покойница, царство ей небесное, сказывала мне: в девках, ох, бойкая была! В те времена (уже советская власть началась) открыли у нас рудник золотой. Как раз неподалёку от Зван-горы. Ну, ты там по штольням лазил, знаешь. До войны-то он гремел! Ого!

— На всю Россию?

— На весь Советский Союз, дурак! Историю учить надо! Вроде ведь немного времени прошло, а вы, пацаньё, уж и не знаете ни черта! Куда учительница-то смотрит?! Запоминай, Вовка, пока я жив. Не станет меня, вырастешь, вспомнишь Егорыча. И за свои проказы стыдно станет. Вот, помяни моё слово! Так оно и будет!..

Так вот, мать моя с подружками на Зван-гору тогда по ягоду ходила. Полный короб брусники набирала. Это после смены! Она ведь на шахте стволовой работала, за клетью следила, за подъёмником значит. А тогда на работе пахали по-комсомольски — на совесть. Сейчас и близко того нет!.. И неподалёку от тропы, где вы бегаете, в войнушки играете, в Чечню эту дурацкую, завидела она покрытый мхом камень. Присела на нём передохнуть. А камень… провалился! То ли промоина, то ли яма под ним оказалась, а сбоку так в той яме — скала обнажилась. А в ней — трещина. Проход как бы…

Ну, матушка тогда — девка смелая была — комсомолка, активистка, ударница, во всякие пережитки прошлого не верила. Созвала она подруг, показала всё, место это платком своим пометила… Повязала его на лиственницу, которая возле ямы росла.

На следующий вечер после работы девчонки парней с рудника с собой позвали. Решили они вместе в трещину войти, обследовать там всё: поняли, что там пещера раскрылась. Взяли они с собой аккумуляторы шахтные, с какими горняки под землю спускаются, свечей набрали ещё. Ну, и пошли с песнями да с шутками, как обычно девки с парнями ходят: на прогулку вроде, на экскурсию…

Сначала им зал открылся. Довольно широкий. И потолки — высо-око так! А потом из зала — как бы колидор пошёл. Всё уже да уже… Кое-где протискиваться приходилось. Недолго они там были. Никак, говорила, не больше часа. Вдруг лампы чахнуть начали, аккумуляторы сели. В шахте-то они на шесть-восемь часов рассчитаны. Вроде заряженные были. А тут садиться начали. Оказалось, что и свечи у них прогорели почти…

А тут в пещере расширение началось, только они хотели в него идти, как оттуда загудело что-то. Потом крик был — жуткий такой. Мать про него как вспоминала — сразу с лица менялась. Будто мучают кого-то, убивают… И рыдания. В голос… А следом — земля под ногами у них затряслась. И вихорь чёрный из темноты — как налетит!.. Говорила, вихрь этот крутил их, крутил и выталкивать начал. Напугались все вусмерть! Вышвырнуло их вихрем из пещеры-то! Одного за другим: как семечки! Мать говорила, только она Божий свет увидела — упала в траву и сознание потеряла! И все они одновременно сознания лишились… А ведь их там человек пятнадцать было, не меньше! Во-от…

Очухались они, оглянулись: а трещины той нет! Обвалилось всё! Пробовали разгрести. Куда там! Ещё пуще валиться стало. Осыпалась земля: и скалы уж не видно. Вот тогда-то и припомнили историю про братьев-разбойников…

— А ты, Иван Егорович, как? Ты же говоришь, сам там побывал?..

— Ээ… То опосля было. Много лет прошло. Война кончилась. Сталин умер. Я уж годов на семь старше твоего Митьки был. Взрослый мужик. Послали меня, зачем не помню, в райцентр. Председатель коня дал. Колхоз у нас был: «Заря коммунизма» назывался. Ты хоть слыхал про коммунизм-то? А? Чего молчишь?..

— Ты лучше про пещеру расскажи…

— Эх, ты! Неуч! Распустил вас Геннадий-то Иваныч!.. Ладно, лопоухий, слухай дальше. В райцентре я припозднился. Темнеть начало. Обратно еду, погода испортилась. Ну, я свернул напрямки между Зван-горами. Ветер гудит. Деревья шумят. Конь храпит. Вижу: впереди маячит кто-то: тёмный, большой. Вроде мужик. Думал: догоню, курева спрошу у мужика-то.

Догоняю. Ага. Окликнул даже. «Закурить,» — говорю, — «не найдётся?» Глядь: а это медведь. Как заревёт он! Конь шарахнулся, меня сбросил. Я об дерево шибанулся и со страху сознание потерял. Очнулся на рассвете: холодно стало. Сыро. Роса кругом. Туман.

Очнулся. Гляжу: вроде камень большой напротив меня, а за камнем на взгорке — дыра в земле. Но, не нора, а поболе будет. И с чего, не знаю, полезть туда решил, посмотреть. Дурак же молодой, чего там!

Пролез туда, в дыру эту. А там расширение. Явно. Спичками маленько почиркал: точно, потолка даже не видно. Ну, дальше лезти не стал: сообразил хоть, что освещение у меня хиловатое. Но дури хватило «ау» крикнуть. Тут такое началось!.. Всё вокруг сыпется! Стон жуткий прям из-под земли… Никогда того не забуду!.. Ух! Аж мороз по коже!.. И вихрь поднялся. Да как швырнёт меня! Раз!.. И второй!.. И наружу меня выбросило. Как взрывом… Со страху думал, что и дух из меня вон… Да нет. Очухался. Зашибло только маленько. Домой побёг. Не оглядывался даже. Тут не шибко-то и далеко. Сам знаешь.

Дня три меня колотило со страху-то. Матери рассказать пришлось. Она мне строго-настрого тогда наказала в ту сторону не ходить.

Ну, как не ходить?! Конечно, пошёл. Только не нашёл я там ничего больше. Сколько потом ни искал: не нашёл. Я ж вам с Митькой объясняю-объясняю. А вы всё понять не хотите: пещера та существует. Только открывается она редко. И входить в неё опасно. Нелюдью оттуда тянет. И не всякий её найдёт. И не всякий в неё войдёт… И не всякий потом выйти сможет.

Война колдуниц

Мы, уходя от слов и обязательств,

Оглянемся: стоит Судьба с мешком

И потихоньку давится смешком

И курит козью ножку обстоятельств…

— И вот тогда-то у них и началась война!…

— Когда «тогда»? Какая война? Ой, чё ты, дед, буровишь-то?..

— Вот что знаю, о том и говорю! За сколько купил, за столько и продаю. Война, я тебе, Федька, говорю, самая настоящая началась! В самый солнцеворот, в «страшные» вечера между новогодьем и крещеньем!

— Да, ну, брехать-то! В солнцеворот — согласен. Только не в «страшные» вечера, а в страстную неделю перед пасхой!

— Вот ты меня, старика, будешь учить!.. Да ты хоть кого спроси, хоть куму мою!..

— Кого? Бабу Аришу, что ли? Ага, помнит она!.. Ты у ней какой сегодня день спроси, она тебе нагородит. У неё куры по три раза в день несутся, а потом замуж хотят.

— Ну, и не буду тогда тебе ничего рассказывать, раз ты умный такой. Ишь, выискался. Вчера вылупился, а сегодня уж всё знает…

— Ладно, дед. Бреши дальше. Интересно же.

— Не буду. Это пёс брешет, а я правду говорю.

— Ладно, ладно… Пусть будет правда.

— Тогда не перебивай. И гармошку свою убери подальше. А то звону от неё много…

— Ладно, убрал.

— А налить? Глянь: у меня уж и стопочка пустая.

— Да, тебе ж, дед, много-то нельзя. Сейчас окосеешь ведь, заговариваться начнёшь и уснёшь ещё…

— Вот это — не твоё дело! Налей-ка. Ну-ка, ну-ка, во-от столько и хватит. Дед меру знает, не то, что вы, молодёжь, пьёте да дуреете. А с нашего самогона даже похмелья не бывает. Сам знашь — как слеза.

— Ага, вонючий только.

— Ну, и что. Не нравится — не пей. Мал ещё…

— Так ты говоришь: Степаниха у Петровны огород перекопала? Ну, и что? Сам себе противоречишь, дед! Зимой-то кто копает?..

— Фёдор! Последний раз говорю: заткнёшься ты или нет?!.. Ты чем слушаешь? Задницей, что ли?! Я ж тебе объяснял про то, что раньше ещё было! До настоящей войны. С чего у них всё началось, по-русски говоря. Ты пойми: жили мы когда-то тихо, мирно. У нас, у чалдонов, волхидок прежде отродясь не бывало. Степаниха-то у нас пришлая, только живёт здесь уже долго. А раньше, по моей ещё молодости, не было её. И Петровна — пришлая. Она ещё поздней приехала с сыном-то. Ты что? Забыл поди? Помнить должен!.. Хотя нет. Тебя ещё и на свете-то не было. Сын-то ейный лет на десять тебя старше будет, так ведь?

— Ага, «на десять»!.. На пятнадцать не хочешь?

— Вот то-то и оно… А у Степанихи Нюрка уж взрослая была: ух, колдовка настоящая! Я её глазёнки как увидел — сразу понял. На меня глядит, а в зрачках-то моего отражения не видать. Чисто омуты. И чудно, и жутковато… А раз ты такой недотёпа, то я повторю для тебя кое-что с самого начала… Ну-ка, налей-ка…

— Да, ты чё, дед! Только что ж пили!…

— Лини, лини, тебе говорю! Да помалкивай… Во-от… Дай-ка картошечки со сковороды… Да хватит тебе! Мне ж закусить только, куда навалил столько-то! Во-от… Слушай, значит. Собралась как-то Петровна в своём огороде лук с репой садить. А чует, что Степаниха-то — глазливая баба. Они ведь, волхидки, всё друг про дружку чуят! Так то ж ещё доказать надо. Садит она, значит, глядь: Степаниха прётся. Ну, там «здрасьте — здрасьте», тудым-сюдым… Ага, а сама-то копает да садит. А Степаниха-то её огород всё нахваливает. Ну, поболтали маленько да Степаниха дальше пошла. А через час как Петровна-то садить закончила, подходит к её забору Степаниха и молчком банку червяков ей в огород сыпет. Высыпала она всё, что в банке было в Петровнину землицу, перекувыркнулась троекратно да и оборотилась свиньёй. Забежала свинья в огород и давай там всё перекапывать рылом-то. А Петровна углядела и давай свинью палкой охаживать да крапивой стегать! Знает ведь, чем надо!

Наутро Степаниха-то вся в синяках была. Лежит в избе своей, охает, с полатей встать не могёт. А Петровна-то и зашла. В гости как бы… Ага. «Ох, да что с тобой, соседушка?!» «Ой-ёй! В подпол лазила, чуть не убилася!..»

— Дед! А ты сам-то часом не ворожишь втихаря? Откель у тя этакие познания, а?

— Оттель. Поживи с моё, помыкайся. Ага… Ну, живут они этак дальше. А Нюрка у Степанихи девка-то на выданье была. И присватался к ней тут один парень, не из нашей деревни, конечно. Из нашей-то её бы никто не взял. Побаивались тогда ещё… Петровна-то виду не показыват, а сама задумала нечистое дело. Сваты сговорились. По осени свадьбу играть решили. Как поехал свадебный поезд, тут Петровна себя и выказала. Наговор такой есть: с горошинами. Сказать надо: «Девять горошин, десята невеста — конь ни с места!» И кони-то встали, как вкопанные и не идут! Очумели кони-то заговорённые! Вот страху-то было! Ага!..

Степаниха сразу поняла, чьих это рук дело. А молчит сама-то. Ох, недобрые они все. До-олго свои обиды копят. Да всё равно себя проявят. Злость в них особая, ведьмовская. Нюрка опосля всё ж замуж-то вышла, от мамки уехала. Да, говорят, недолго ейный супружник протянул. Отдал Богу душу. И осталась Нюрка одна с малым дитём. А у колдуниц — оно почти всегда так. Я по-другому чтоб — и не слыхал чего-то. Не терпит рядом с ними душа человеческая. Сохнет.

Начала Степаниха грезить. Это по-ихнему, по-волхидски. У нас, на Ангаре, в прежние времена и не знали такого. Ворожить, значит, начала на соседку на свою втихаря-то. Глядь: через какое-то время Малышка, корова Петровнина, блудить зачала. Не идёт домой — и всё тут. Одичала. Убежит в елань и стоит там недоёная. Мычит только. Громко так. Жалостливо. Кто слыхал, говорят, аж плачет будто. А домой — не идёт. Ну, ни в какую! Поймать её Петровна пыталась… Кого! Как хозяйку свою завидит: бежит прочь, только копыта сверкают.

Тут и зима пришла. Сгинула корова у Петровны. Бают, волки её извели. Ну, да, волки! Куда уж… Дай-ка, Федюня, спичку деду. Подымить маленько хочу.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 770