электронная
160
печатная A5
315
18+
Книга любви

Бесплатный фрагмент - Книга любви

Собрание сочинений. Том 10

Объем:
172 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-7048-9
электронная
от 160
печатная A5
от 315

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Мое слово

Как поставил заголовок «Книга любви», поначалу сам испугался, а не воспримет ли современный читатель, отвыкший от высоких идей и естественных чувств, не воспримет ли он книгу как очередное пошловатое пособие по любви в ее современном извращенном понимании. Потом одумался: да что же мы, в самом деле, святого чувства, которое дано испытать каждому нормальному человеку, стали остерегаться. От его имени творились такие картины, такие стихи и такие музыки, что и сегодня кровь стынет в жилах от той силы страстной, в них вложенной. Во имя этого чувства люди муки терпели не только сердечные, но и кровь свою по капле отпускали, слабеющим взором прощаясь с любимой. Любовь возвышала души простых смертных до высот небесных, и тогда их любовный подвиг записан был на скрижалях нашей веры, чтобы поколения православных имели перед собой пример и в венчании перед Богом обещали приблизиться к нему.

Многие поколения и многие ученые мужи подступались к этому чувству со своими мерилами, тысячи трактатов написаны, вот уже и химики вывели, якобы, формулу любви. А парню с девушкой на это наплевать, их влечет друг к другу неведомая им сила, и они благодарны ей, они поддаются тому приятному влечению, и робкие объятия, и нежный поцелуй, и страстное запретное слово — через все пройдут, не ведая формул и ученых выводов. Никогда никому не удастся объяснить любовь, и это хорошо. Это, возможно, единственное в мире открытие, которое влюбленные пары делают сами изо дня в день, из века в век, не требуя гонораров за увиденный за открытием мир.

Редкий писатель сумеет обойти эту тему, обойтись без нее, скорей всего, нет таких писателей и нет книг без любви. Она разная, и это правильно. Не надо темнить, всякий пишет любовь, какую ему посчастливилось встретить. Она одна, но она многолика, и жизнь, и литература утверждают, что любовь всякой женщины иная, и мужчина, испытавший новизну чувства, навсегда запомнит ту, которая открыла ему эту маленькую тайну. Герои моих книг влюбчивы, страстны, ревнивы и жертвенны. Если человек не способен любить, он не интересен писателю, если писатель не умеет любить, он не интересен никому.

Николай Ольков

Крутые Озерки

Предисловие издателя

Перед вами грустная повесть о любви. Грустная не только потому, что ее героя и автора уже нет с нами. Повести о любви, согласитесь со мной, вообще редко бывают веселыми, если речь действительно о чувствах, а не кураж и не ерничанье на эту тему. Любовь по природе своей чувство тонкое и хрупкое, какая уж тут веселость. А тем более случилось это с человеком уже немолодым, в своей бурной, да простит­ся мне так о покойном, сумасбродной жизни влюблявшемся часто и почти всегда имевшем успех, женившемся неоднократно, но так и не создавшем своей настоящей семьи.

Он был неудержим в моменты влюбленности, любил каждую жен­щину так, будто переживал первое и последнее чувство. Правда, оно скоро проходило, но он уверял, что не лгал, объясняясь в любви, потому что в ту минуту, да, действительно, любил эту женщину. У нас были по этому поводу серьезные разговоры, которые не имели результата. Мой товарищ высказывал мне сочувствия в связи с отсутствием способности влюбляться. Он только что не называл меня человеком ущербным. Себя, следовательно, считал счастливым.

Он действительно был счастлив во время бурных романов с сест­рами. Я приезжал к нему, и он находил способ показать мне предметы своего восторга. Скажу честно, что не разделял его оценок, девушки они симпатичные, но не красавицы, и, судя по исповеди друга, одна характер имеет тяжелый, а вторая поражена пороком, как бы попроще сказать, легкого поведения. Но любил и писал он, а не я, потому все осталось в повести, как было в тексте на переданной мне компьютерной дискете.

Его внезапную гибель никто не склонен связывать с романтикой и драмой последней любви, хотя я уверен, что ему дорого обошлись эти полгода напряжения души.

У нас давно не было напечатано ничего похожего. Нежность и благородство его ухаживаний за девушками, а я вынужден это признать, плохо вписываются в современную расхристанную жизнь, повязанную расчетом и пошлым прагматизмом. Я искренне уверен, что повесть эта будет прочтена и понята. Ее издание посвящаю памяти талантливого писателя и влюбчивого мужчины, моего товарища по судьбе.

* * *

В обширном и ухоженном дворе стандартного домика гус­то стояли простые деревенские запахи. Пахло свежим коровьим навозом, соляркой из проржавевшей канистры, дегтем от недавно смазанных колес поношенного ходка. Хозяин, моло­дой мужик, вышел из открытых сеней, поправляя только, что надетую рубаху. Был он невысок ростом, коренаст, вроде как заспан или с похмелья. Меня узнал, когда-то, при социализме, работал по профсоюзной линии, и мы, видимо, встречались, назвал по имени–отчеству. Я похвалил себя, что предварительно спросил у проходящего мужика его имя, и тоже обратился по отчеству. Собственно, повод для встречи не требовал особой офи­циальности, моя подружка, женщина незамужняя и крайне кап­ризная, вдруг пожелала шашлыков, да не с придорожного манга­ла, а сделанных собственными руками. Я заехал в ближайшее к райцентру село и узнал, что Сергей Иванович может не только продать овечку, но и заколоть, обработать, как полагается.

— Здравствуйте. — Хозяин был рад гостю. Я тоже поздоровал­ся, пожав потную, но крепкую руку Сергея. — Какие проблемы? Давно мы с вами не виделись.

— Давненько. — Честно говоря, я не помнил ни одной встречи, хотя симпатичное лицо этого сорокалетнего крепыша казалось знакомым. То, что он на вы, это немножко от прошлого, от моего раикомовского положения, немножко от разницы в возрасте, мне на десяток побольше. — А проблема одна, нужен барашек.

— Живьем? — переспросил Сергей.

— На шашлык, зачем мне живьем?

— Сделаем, но только вечером, когда табун придет. Овечки-то в табуне.

— Это когда?

— Часов в девять. Да час на работу.

Меня устраивал такой расклад, потому что теплое мясо быс­тро принимает специи и приправы, к утру можно нажигать угли для мангала. Договорились, что я приеду к десяти часам. Чуть было не забыл о цене.

— Как везде, две сотни. Не смутит?

Вечером я приехал чуть раньше, барашек еще висел на пере­кладине сарая, и Сергей с соседом, у которого я уточнял его имя, сосредоточенно снимали шкуру.

— Ты, кум, аккуратней, чтобы ворсинки не попали на мясо, весь вкус испортят, — не выпуская изо рта сигареты, подучивал Сергей. Рядом стояла молодая пышнотелая женщина, видимо, его жена, ее фигура была вызывающе красива для столь скромного двора, только сама она, впрочем, едва ли понимала, насколько она красива, и едва ли помнила о своих прелестях. Но более всего меня поразила девочка лет пятнадцати, которая стояла, прижавшись к матери, и была очень ранней ее копией. Простень­кое платьишко не скрывало отсутствие каких-либо других одежд, что вполне нормально для такого возраста и теплого летнего вечера. Скорее всего, появление здесь постороннего мужчины было более неестественным, чем остренькие грудки, бесцеремон­но выпирающие из ситца, и платье, при каждом движении запол­зающее наверх по крутым возвышениям сзади. Я понимал бес­тактность быстрых и вроде незаметных взглядов, но не мог зап­ретить себе время от времени смотреть на нее. Девочка, как за­вороженная, наблюдала за действиями отца, превратившего в куски мяса барашка, которого она, возможно, кормила из соски или пасла на соседней полянке. Она совсем не замечала меня, первопричину этого трагического для нее события.

Сергей аккуратно сложил разделанные куски на скамейке, я принес из машины большой пакет, взял только задние ляжки, рассчитался с хозяином, и под безразличными взглядами краса­вицы и ее дочери вышел со двора.

Темнело. Небо над деревенским озером набрякло влагой, и оттуда несло тихую прохладу. Сергей проводил меня до машины.

— Надо было все забрать, нехорошо получается: рассчитался за барана, а взял половину.

— Перестань, сочтемся, не в последний раз. Это жена твоя?

— Жена, кто же еще?

— Красивая она у тебя.

— Ну, ты наговоришь. Красивые на телевизоре, а у нас бабы.

— Нет, правда, Сергей Иванович, жена твоя редкой красоты, и дочка будет такая же, когда подрастет.

— Эта-то? Симпатюля, я и сам ее люблю, да их пятеро у меня.

— И все дочери?

— Нет, два парня.

Мы пожали друг другу руки, я сел в машину, и тихонько, чтобы не поднимать пыль, выехал из деревни.

Шашлык получился отменный. Я не беру уксус, который су­шит мясо и крадет вкус, а пользуюсь яблочным соком и избы­точным количеством крупного репчатого лука. В эту пору он как раз в соку, так что мясо дышало ароматами лета, возбуждающей силы и смотрелось, как салат из помидоров. Моя подруга оста­лась очень довольна тем вечером на берегу озера с сухим вином и шашлыками, но я ей не стал говорить о поразившей меня де­вочке, зная ее ревнивую и несколько злобную натуру.

* * *

Прошли шесть лет. Перемены, случившиеся в стране, крепко потрепали меня, выбросили из колеи привычной жизни, заставили торить новую тропу, а это непросто в таком возрасте. Да еще стал замечать недостаток того, что раньше ничем о себе не напоминало. Здоровье, которое в прежние годы разбрасывал горстями, пришлось собирать и сохранять ампулами и таблетками. В голове моей посто­янно стоял шум, как от кузнечного горна, каким я заслушивался ребенком в деревенской кузнице хромого Остапа. Со временем горн стал все больше раздувать угли, и были моменты, когда я не нахо­дил покоя. Штатную работу пришлось оставить, но появились люди, достигшие в жизни почти всего, по крайней мере, им так казалось, потому что работа или, как теперь говорят, бизнес, приносит им хорошие деньги. Человек в таком состоянии становится капризным, ему кажется, что его персона незаслуженно обойдена обществен­ным вниманием. Ему очень хочется себя увековечить. И вот тут появляюсь я. За скромную плату пишу жизненный путь героя, тща­тельно обходя колеи и непролазную грязь биографии, а потом издаю скромным тиражом книжечки почти для личного пользования. По­скольку работаю добротно, очерки эти читаются легко и с интере­сом, коллеги по бизнесу говорят герою комплименты, а я получаю на жизнь.

За это время вошел в большие года, когда всякое упоминание об увлечении женщиной воспринимается знакомыми как бахваль­ство или шутка. Но или сказывается природа, или постоянная литературная работа требует творческой подзарядки — не знаю, только я увлекаюсь очень часто, порой отчаянно. Это становится иногда достоянием общественности, и относительный покой в моей семенной жизни обеспечивает только демонстрация моей последней женой полного безразличия к слухам и сплетням, ос­нованная на не очень уважительном отношении ко мне самому. Подтверждением этого будет очень скорый отъезд ее к мамаше в областную столицу, что можно расценивать как развод, ибо мы жили гражданским браком.

У меня в то время еще не было компьютера, а я давно оценил своеобразную красоту и классическое совершенство листа, испи­санного черной гелевой пастой, страницы получались красивые, старомодные, с оттенком архивности и документа. Но гель за­канчивался быстро, и я довольно часто ходил в ближайший ма­газин, в котором стержни и ручки такие были всегда. Выклады­вал на прилавок несколько десяток, продавщица отсчитывала товар, и сделка заканчивалась. Я никогда не говорил с продавщи­цей, потому что чаще всего прибегал, прервав работу на самом, казалось, интересном месте, да она и не вызывала у меня ника­кого интереса.

Все началось, помнится, в тот день, когда я в перерывах между работой пытался растопить печку в своем старом крестьянском доме. Наступала осенняя сырость, а печь никак не хотела выпус­кать дым наружу, стремясь загнать его в тесное пространство избы. Жена ворчала, я бросал работу и шел разбираться. Только что я мог? Распсиховавшись, выбросил шипящие головешки на улицу, кое-как умылся и пошел в магазин, потому что последний стержень заканчивался, а работы было на весь вечер.

Около отдела письменных принадлежностей, как всегда, ни­кого не было, попросил десяток стержней или ручек, продавщи­ца оторвала от рулона закатанные в пластик изделия, подала мне и улыбнулась:

— У вас сажа на щеке.

Я не смутился, вынул платок и попросил ее убрать пятно. Она с улыбкой легонько вытерла мне щеку, а я, чувствуя ее случайные и беззастенчивые прикосновения, наверное, впервые смотрел в ее лицо, еще ничего не понимая, но, лихорадочно соображая, где мог его видеть раньше, не сейчас, а давно, как будто в другой жизни.

— Тебя как зовут?

— Варя.

— Редкое имя по нынешним временам, сейчас все больше Жанны да Виктории…

Она засмеялась удивительно детским беззаботным смехом:

— У меня младшая сестра как раз Вика, а мое имя в честь бабушки Варюши.

— Варюша? Можно, я так буду тебя называть? Нет, лучше Варенька. Согласна?

— Чудно! Так меня никто не зовет. Конечно, можно, только не при хозяйке, она нас ревнует к каждому мужчине.

— Ко мне нельзя ревновать, я очень старый.

— Я бы не сказала. Какой же вы старый? А теперь девушки предпочитают самостоятельных мужчин, потому что молодежь спилась и колется. Вы по совместительству с писательством еще и печи ложите? — со смехом спросила она.

Я тоже рассмеялся и рассказал о своих злоключениях. Мы говорили, а в душе у меня возникало смутное и радостное пред­чувствие встречи с приятным прошлым, знакомое чувство, но я терялся в догадках, к чему оно тут.

— У нас в деревне есть хороший печкур, дядя Миша, наш сосед. Вы его попросите, он сделает.

— В какой деревне? — спросил я, чувствуя, что уже не могу сдержать волнение, что есть объяснение моему предчувствию, и предположение мое правильное. Много позже вернулся к этому разговору и выделил из него новое слово «печкур», на которое должен был обратить внимание сразу как пишущий человек. Только огромным волнением, вдруг охватившим меня, смог объяс­нить себе этот профессиональный промах.

— В Крутых Озерках. Хотите, вечером подъезжайте, заодно и меня довезете, чтоб не ждать автобуса, а я дом его покажу.

Сердце мое колотилось. Неужели это та самая девочка, что стояла тогда во дворе и наблюдала за работой отца, та маленькая точеная фигурка, закинутая бесцветным платьишком? Сколько времени тогда она преследовала меня, и только разум взрослого человека и, конечно, увлеченность очередной дамой удерживали от как будто случайной поездки в деревню к Сергею.

Дурацкие масхалаты, в которые частные предприниматели одели своих продавцов, сделали их безликими работниками при­лавка, в них потерялись женщины. Девушка вообще была ни на что не похожа, мешкообразное платье–халат прятало тело, и только высокая грудь выдавала упругую силу молодости и мамину на­следственность. Лицо — да, та же скуластость, тот же упрямый подбородок, острые глаза. Неужели это она?

Вечерняя встреча ничего не добавила к моим наблюдениям, девушка вышла из магазина в просторной куртке, потому что моросил дождь. Она села в машину, привычно откинувшись и притянув дверцу. Она молчала, я тоже не знал, о чем говорить. Печная тема исчерпана еще днем, какую-либо другую я боялся шевелить. Да и она ли это? А если даже и она, что это меняет? Я все еще сомневался и боялся, что, окажись эта девушка не из тех воспоминаний, у меня пропадет к ней всякий интерес.

— Вот тут тормозните, — попросила она, собирая пакеты с продуктами. — А дядя Миша напротив живет.

Все сомнения кончились. Мы стояли у дома Сергея Ивано­вича, когда-то готовившего по моей просьбе барашка для шаш­лыка.

* * *

Печь и связанные с ней проблемы стали заботить меня гораз­до больше, чем недописанная документальная повесть о боль­шом человеке, за которую должен был получить приличный го­норар. Обговаривал с Мишей варианты ремонта печи без капи­тальной разборки, вечерами он работал, потом я увозил его, что­бы следом перехватить Варю. Уже на следующий день догнал ее на полдороге в деревню, и все это выглядело вполне пристойно, Мы болтали о пустяках, среди которых выпадали зерна довольно значительные.

— Все мужчины подлецы, — заметила девушка, и я немедленно уточнил:

— У тебя была возможность в этом убедиться?

— Да, — ничуть не смутившись, ответила она.

В другой раз Варенька поинтересовалась, чем я оправдываю свои вечерние поездки перед женой, ведь печка отремонтирова­на, о чем полупьяный печкур Миша доложил ей по дороге нака­нуне. Я уклончиво ответил, что это мои проблемы, хотя большее значение все-таки имела ее забота о таких деталях.

Когда в очередной раз остановился рядом с только что закры­тым магазином, девушка запрыгнула в машину, я вынужден был сказать, что поездку в Крутые Озерки попутной назвать у меня уже нет оснований, значит, признаю, что ехал специально за ней.

— Варя, у меня к тебе есть один очень серьезный вопрос. Можно?

— Конечно.

— Тебя не смущает мое появление каждый вечер? Уже нельзя делать вид, что это случайности. Говоря современным молодеж­ным языком, я к тебе клеюсь.

— Похоже, — согласилась она.

— И тебя это не смущает? Ты же понимаешь, что я имею в виду разницу в возрасте. Узнают, будут над тобой подтрунивать…

— Почему вы решили, что кто-то может узнать? Я в машину сажусь в стороне от магазина, каждый раз там проходят разные люди. Никто ничего не узнает.

В тот раз разговор на этом и закончился, но меня не устраи­вала отведенная мне видимая роль ежедневного доставщика этой девушки с работы домой. Я чувствовал, что Варюша все опаснее входит в мою душу, хотя фактическую невозможность серьезных отношений с ровесницей своей старшей дочери отчетливо пони­мал.

Неожиданно и очень кстати жена собралась в гости к своей мамочке, и я охотно ее проводил. В тот же вечер предложил Варе поехать ко мне домой. Мне откровенно надоело пытаться про­никнуть к ней через шубку, в которую одели ее наступившие холода, хотелось спокойного и более тесного общения.

— Не сегодня, — уклончиво ответила она.

— Когда же?

— Я подумаю.

Меня бесила и одновременно умиляла ее рассудительность. Такая девушка не может попасть в глупое положение, ее вывод о подлецах–мужчинах, скорее всего, родился в результате доверчи­вости от большого первого чувства. Я, наверное, не был краси­вым, но молодым точно, был, и хорошо помню девчонок, которых мне удалось увлечь, и только боязнь ответственности и не израс­ходованная совесть сдерживали в тех случаях, когда мои подруж­ки уже теряли контроль над собой. Варенька моя влюбилась, видимо, в менее деликатного человечка…

— К вам в дом я не пойду ни за что.

Это было сказано уже следующим вечером. Быстро сообра­зил, что она не исключает встречи наедине, но только не у меня дома. Осторожно намекнул на возможность снятия квартиры.

— Вы же понимаете, что нельзя снимать квартиру здесь, где вас каждый знает, — ответила мне Варенька. Я был готов к подоб­ному ответу и предложил найти квартиру в соседнем райцентре.

— Смотрите, поосторожней, у нас там родни много, чтобы мне к какой-нибудь двоюродной тетушке в гости не приехать.

Годы не изменили меня, хотя многому научили. Я искренне поверил; что этот вариант ею будет принят, и к концу следующего дня вернулся домой с ключами от уютной однокомнатной квартир­ки, вернулся поздно, магазин был уже закрыт, я поехал в сторону Крутых Озерков и догнал Варю на выходе из райцентра. Рядом с ней шел молодой человек. У меня упало сердце. Она никак не про­реагировала на появление моей машины, хотя не узнать ее не могла. Сделав еще круг, я уехал домой. Ничего не клеилось, и работа ва­лилась из рук. Умом все понимал, а сердце протестовало. Ревность это была элементарная или жалость к самому себе — не знаю. Ни на следующий вечер, ни потом не искал с ней встречи.

Надо сказать, что постоянное обращение к письменному слову несколько разучило меня толковой и грамотной устной речи после того, как ушел из властных структур, и необходимость излагать мысли вслух возникала все реже. К тому же я стеснялся Варюши, боялся обидеть неуместным словом, потому обращение к письму показалось мне единственно возможным способом сказать все.

«Догадываюсь, что эта моя записка будет для тебя неожиданной и странной, но мне проще изъясняться вот так, на бумаге, потому что возможности сказать тебе хотя бы часть того, что я хотел и готов был сказать, у меня просто не было. Я приглашал тебя по­ехать со мной в командировку, и уверяю, что там было много ин­тересного, ты напрасно не поехала, если, конечно, не иметь в виду, что ты вообще никогда и никуда не собиралась со мной ехать. Ты не вышла и в то воскресенье, когда мы вечером вроде договорились поехать «в лес по ноябрьские грибы». Странно, но я не мог попро­сить у тебя каких-либо объяснений, потому что отношения наши настолько слабы и неустойчивы, что я боялся спугнуть их резкими вопросами и получить еще более резкие ответы.

Все равно благодарен тебе за несколько часов ожиданий, когда отвыкшее от эмоций сердце стучало чуть волнительнее, чем обыч­но, за несколько минут общения в машине, пусть самого пионерс­кого, но для меня приятного и, думаю, полезного. Я не буду больше путаться под ногами, потому что у меня есть собственное самолю­бие, которое не позволяет вытирать о мою душу ноги пусть даже очень красивой девушки. Я передам тебе эту записку лично, после прочтения, если, конечно, захочешь ее прочесть, записку уничтожь, ни тебе, ни мне не нужны пересуды на эту тему.

Будь счастлива».

Я был первым в это утро посетителем магазина, но ничего не купил, а положил на прилавок свернутый втрое листок и вышел. Вечером не вытерпел, догнал Варю и максимально независимо, насколько позволяло самообладание, спросил:

— Почему сегодня одна?

— А с кем я должна быть?

Меня выбивают из колеи эти еврейские приемы отвечать вопросом на вопрос.

— Где же тот молодой человек, который вас провожал?

— Это мой одноклассник, он живет в конце улицы, дошел до дома и простился.

— И ты степью одна шла?

— А вы в это время в машине злились?

Нет, все-таки влюбленный мужчина глуповат, достаточно не­скольких слов девушки, и он отринул все опасения и подозрения, облегченно вздохнул и уже готов нести всякую чушь, лишь бы загладить вину, хотя еще вилами по воде писано, что она сказала правду.

Я заходил иногда днем в магазин, чтобы получше ее рассмот­реть, но мешали покупатели и эта ужасная униформа. Раза два застал у ее прилавка местного коммерсанта по кличке Чукча, сожителя Вариной хозяйки. Мне говорили, что он и к ней давно ищет подходы.

Вечером, в машине, освещенная отраженным светом прибор­ной доски, одетая в модную шубку и хорошенькую шапочку, сидевшая гордо и независимо, ни разу не повернувшая лица в мою сторону, она казалась таинственной незнакомкой. В нем действительно было что-то от знаменитой героини картины Крам­ского. Я все более разжигал себя. Мне казалось, что внимание молодой и красивой девушки всколыхнет мою стареющую душу, обновит чувства, как обновляла в старые годы бурной весной застоявшиеся воды наших тихих омутов «большая вода», прихо­дившая в наши низинные края с огромными глыбами льда, с обломками мостов, с подвижными зарослями кустарников и ка­мышей.

Мне дорого даже то, что, подъехав к дому, она не спешила открывать дверь, мы говорили несколько минут, я пытался взять ее руку, она не была против, но я ни разу не почувствовал какого-либо движения, рука была теплой и неживой. Попытки тихонько обнять ее и привлечь к себе сводились на нет не столько объем­ной шубкой, сколько ее осторожными, но в то же время убеди­тельными уклонениями.

Она всегда выходила из машины, сразу забирая пакеты, а в этот раз оставила их на полу и, выйдя, наклонилась в машину, чтобы забрать вещи. Ее лицо было впервые так близко к моему, я осторожно придержал ее головку и поцеловал в щеку. Меня больше всего поразило, что не было никакой реакции. Варя взяла пакеты и прикрыла дверь.

На следующий вечер к теме невинного поцелуя мы не возвра­щались. Повторить его мне не удалось. Неопределенность терза­ла меня.

— Ответь на простой вопрос, Варюша: я в качестве кого нахо­жусь рядом с тобой? Ты ведь знаешь, что очень нравишься мне.

— Не одному вам.

— И это правильно. Но я боюсь, что мое увлечение перерас­тает в чувство, хотя уже смирился, что такое со мной больше не случится. Кажется, ошибался. Поэтому я хочу знать, на что рассчи­тывать. Ты же не отвергаешь меня, правда?

— Вам этого мало?

— Варюша, я мужчина, хотя, конечно, справедливости ради следовало бы добавить: пожилой мужчина. И ты садишься ко мне в машину каждый вечер, хочу верить, тоже не просто так.

— Мне интересно с вами.

— И все?

— А что бы вы еще хотели?

— Я хочу нормальных отношений… Варя, квартиру я снял, небольшая, благоустроенная, чистенькая. Поедем, посмотрим.

— Никуда я не поеду. И квартиру вы сняли напрасно.

— Значит, завтра мне не приезжать?

— Как хотите.

— А ты как хочешь?

Более жуткой тишины не слышал, кажется, в своей жизни. Она вышла, как всегда, не сказав ни слова на прощание. Я раз­вернул машину и рывком бросил ее на обледеневший и скольз­кий большак. Скорость была уже приличной, когда машину вдруг повело влево, я не сразу сообразил, в чем дело, находясь все еще во власти горьких эмоций, резко повернул руль и, кажется, тор­мознул. Машину круто развернуло и закружило по дороге, впро­чем, не очень широкой. Помню пару полных разворотов, потом несильный боковой удар и — тишина. Открываю дверь, машина вошла в кювет правой стороной, ничего не помяв. Потихоньку прихожу в себя и благодарю Бога за счастливый исход бездумно­го отношения к дороге. Самому выехать не удастся, придется ждать помощи.

Через полчаса остановилась легковушка, полная веселой мо­лодежи. Я, с трудом держась на льду, подошел к водителю.

— Что же вы так неосторожно, только что прошел дождь.

— Я его не заметил.

— Чем я помогу?

— А вы не ушиблись, нет? Вы Варю привезли? — Матовый свет салонного плафона высвечивал девичье лицо. Я не считал нужным говорить о Варе и ответил, что был в деревне по своим делам. Девушка, тем не менее, оказалась сообразительнее пар­ней: — Поедем в деревню, я дядюшку попрошу, он заведет грузо­вик.

Через час моя старенькая «восьмерка» стояла на средине дороги, я заплатил обоим водителям, девушка опять проявила обо мне заботу:

— Вы тихонько поезжайте, осторожней. Если вы Варю не привезли, то где она может быть, мы так и не нашли.

— Что-то случилось?

— Ничего. Хотели ее с работы забрать. Она сестра моя. А я Лена. А это двоюродный брат, из города приехал. Ну, счастливо.

Дома я ощутил какое-то странное чувство удивления, может быть, недоумения: родная сестра Варюши, моей недотроги и красивой льдинки, безразличной и безучастной к моим делам и проблемам, но необъяснимо притягательной, не допускающей, но и не отпускающей меня. Понял, что дошел до края, надо принимать решение, а я не готов. Завтра снова поеду к ее мага­зину, хотя знаю, что наше общение ограничится коротким «здрав­ствуйте» и, возможно, «до свидания». Не смогу не поехать.

А сестра ее совсем другая, интересуется, не ушибся ли… Странно. Я слышал о ней разное, но кто из молодых не погули­вает, не пьет пиво и не трясется на дискотеках? В деревне моло­дежь предоставлена сама себе, и Лена — только часть потерянно­го поколения. Впрочем, многие сумеют выкрутиться, найти себя, устроить личную жизнь, но беда, если вино возьмет верх.

Прошло несколько дней. Каждый вечер, как приговоренный, я выезжал на знакомую улицу и каждый вечер видел девушку, деловито идущую в сторону дома. Ни разу она ничем не прояви­ла интереса к проходящей мимо машине, а у меня не хватало смелости нажать на тормоза и открыть дверь. В очередной раз, вернувшись домой, написал Варе еще одно послание.


* * *

Когда Варюша на следующий вечер села в машину, я ждал вопроса о недавнем происшествии и уже приготовил рассказ с тонким намеком и на ее вину в случившемся. Ждал я напрасно. Она ни о чем не спросила. Ни одного слова не было сказано о письме, как будто она его не читала. Несколько вечеров мы езди­ли почти молча, нервная дрожь колотила меня, и сердце выпры­гивало.

Никогда до этого не видел многосерийных снов, хотя сно­видения мучили меня еженощно. Теперь привиделась Варя, страстно влюбленная в меня, мы целовались принародно, и никто не обращал на нас внимания. После первого сна очнул­ся с головной болью, видимо, сознание не очень соглашалось с правдоподобием моих грез. Велико же было мое изумление, когда сон продолжился, мы с Варенькой катались на машине, собирали цветы в лугах моего детства, хотя она там ни разу не была, к тому же на дворе декабрь, и цветочные сны вообще в диво.

Потом это стало происходить каждую ночь. Я уже подумывал было поехать к знакомому невропатологу, понимая, что сны эти — не от хорошей жизни и добром не кончатся, но победило же­лание видеть ее в таких ситуациях, какие в жизни уже никогда не случатся. Странно, но мы не говорили во сне, просто она знала, что я хочу сказать, а я буквально слышал ее мысли. Обнимал ее и ласкал, как только умел, как научился за тридцать лет практи­ки, она была послушна и гибка, порой загадочна, иногда игрива. Она была, наверное, такой, какой хотел ее видеть.

В очередной раз она явилась мне с животом, расстегнула халатик, точно так, как это сделала моя первая жена, показывая будущего первенца. Я осторожно обнял ее за располневшую та­лию и прислонил ухо к животу. От услышанного членораздель­ного «Папа, это я» мне стало весело, я поцеловал ее в пупок, отчего она радостно взвизгнула. Любопытно, что и во сне остал­ся верен своей подозрительности. Вдруг отчетливо вспомнил, что дальше снятия лифчика дело у нас не доходило, откуда мог взяться ребенок, так круто определивший меня как отца?

Чудеса стали происходить каждую ночь на фоне все усилива­ющейся головной боли. Я понимал, что воспаленный мозг дает сбои и выдает фантазии в угоду подсознательным желаниям сво­его хозяина. Сны уже раздражали и утомляли меня, потому что не имели ничего общего с действительностью.

Ребенок появился как-то вдруг. В какой-то квартире, очень напоминающей снятую мною для встреч с Варюшей, оказались ее родители, сестры и братья, и я тут же, но только чужой и никому не нужный. Когда родственники исчезли, она сказала мне, что будет жить здесь, а я останусь у себя дома, потому что, ви­дите ли, нельзя разрушать семью. Речь явно шла о моей семье, хотя в реальности я опять был свободен. Ребенка мне так и не показали, но я украдкой заглянул в кроватку и увидел в ней маленького голого коммерсанта Чукчу, который ехидно улыбался мне, обнажая желтые гнилые зубы.

Потом начались сцены ревности, в которых Варя гневно обви­няла меня в связях с женщинами, происходившими еще до ее появ­ления на свет. Сцены были очень реалистичные, потому что в архи­вах мозга остались сотни семейных ссор, и по эпизоду из каждой могли обеспечить меня повторной нервотрепкой на несколько ночей кряду. Я решил все это прекратить, и поехал в больницу.

— Ты все чудишь? — спросил мой давнишний друг–доктор. –Дорогой мой, пора перестать прыгать козликом, тебе шестой десяток.

— Что ты мне посоветуешь как врач, а не как брюзга? Что хорошего в том, что ты оброс внуками и лопухами на даче? Я живу, как могу, как требует моя душа. Мы с ней не хотим ста­риться.

— С этой молодухой у тебя действительно далеко зашло? –выслушав изложение моих ночных кошмаров, спросил доктор.

— В том смысле, который ты имеешь в виду, не зашло, я даже не могу поцеловать ее, как следует. А вообще — очень далеко, я от нее полностью зависим, не могу без нее жить, жду вечера, чтобы получить свою дозу наркотика. Теперь вижу, что все это мешает мне работать, лишает рассудка, но сделать ничего не могу.

— Тебе нужен мой совет? Давай недельки две прокапаемся, почистим мозги, может, какая дурь и вымоется. Отдохнешь. А напоследок скажу вот что: заведи какую-то бабенку, чтобы твоя краля знала. Не всерьез, конечно, но ты же опять холостяк, так что никто не мешает. И напечатай в местной газете что-ни­будь громкое, в депутаты изберись, короче, прославься. Помнишь, Пушкин сказал: «Чтоб именем моим твой слух был покорен все­часно». Поверь мне, она с ума сойдет от ревности, хотя, как ты считаешь, не любит тебя. Но такова женщина!

Мой доктор с литературным уклоном нагрузил меня процеду­рами, милые медсестры меняли одна другую с капельницами, шприцами, таблетками. Неделю я выдержал, потом попросил свои одежды, поблагодарил друга и поехал домой.

* * *

Из всего арсенала лечебных и профилактических средств, высказанного доктором, я твердо усвоил про альтернативную любовницу. Вся беда в том, что не было достойной фигуры. Все знакомые мне симпатии в тени Вареньки бледнели и терялись. С этими грустными мыслями я и явился к местам своих терзаний.

Хорошо попарившись в бане и побрившись, вошел в магазин с неисправимо виноватым видом. Варя не проявила ко мне ни­какого интереса. Выждав покупателей и оставшись один на один, спросил:

— Можно, я вечером встречу тебя?

— Можно, — односложно и бесстрастно ответила она. Дома долго обдумывал будущий разговор, но так ни до чего и не додумался, опять сел за компьютер и быстро изложил все, что меня волновало.

В машине она осталась верна своей манере поведения: тихое приветствие и молчание, лицо повернуто к стеклу дверцы, за которым ничего не видно.

— Ты ждешь кого-то?

— С чего вы взяли? Просто смотрю.

— Мы не виделись много дней. Тебе нечего мне сказать?

— Нечего.

Тогда я остановил машину, включил большой свет в салоне и положил перед ней свернутый лист. Она молча развернула его и стала читать. Это было еще одно письмо, выстраданное ночью и способное, по моему разумению, внести ясность в наши отноше­ния. Варенька читала без видимого интереса, так читают сводку погоды или объявления о продаже, когда денег нет, а время де­вать некуда.

* * *


— Варя, готов тысячу раз повторить, как ты дорога мне, как важны эти минутки рядом с тобой. Но ты сама-то определись, наконец. Я не прошу любви, ее не будет, если не случилась сразу, да и грех мне рассчитывать на взаимность. Но ты можешь ска­зать, что будет завтра? Ты не говоришь «нет», тогда скажи реши­тельно «да». Ты можешь?

— Не могу, — ответила она и вышла, не попрощавшись.

Я редко бываю в таком диком состоянии. Всю ночь просидел за столом, сочиняя ей грубые письма, но они всегда заканчива­лись признанием в любви и ожиданием примирения и взаимно­сти. Под утро понял, что писать нет смысла, бумага никогда не была лучше прямого общения. Да и чего я хочу? Заставить мо­лодую девушку хорошо относиться к мужчине, который старше ее отца? Глупости, невозможно добиться этого убеждением, но цепляюсь за соломинку, придаю слишком большое значение тому, что она не гонит меня, позволяет взять за руку и даже поцеловать щечку.

Вчера произошел интересный разговор. Я остановил машину, и прямо перед нами на чернильном небе оказался нарождающий­ся яркий серп.

— Посмотри, какая красивая луна.

— Это не луна.

— А что?

— Луна — когда круглая, а сейчас месяц. Мне бабушка Варюша говорила. В детстве.

Я был удивлен. Бабушка учила точности русского языка. Весь день писал на компьютере очередное повествование о передовом крестьянском хозяйстве и его руководителе, чтобы заработать тысячу долларов, привезя заказчику готовую книжеч­ку из издательства. Вечером встретил Варю, она привычно и буднично поставила пакеты на пол и сдержанно поздоровалась. Варенька моя сильно изменилась, в начале она была проще, от­крытая вся, с улыбкой и дробненьким, почти детским смехом. Теперь в ней появилась грустинка, даже тоска в глазах, в голосе, в отрешенном виде. Я тоже молчал, выбирая момент для начала последнего, как решил, разговора. Молчание тяготило, о пустя­ках говорить не хотелось, о главном не мог насмелиться. Подъе­хали к дому. Сердце мое колотилось.

— Варюша, я хочу ясности. Когда же ты, наконец…

Она повернула ко мне свое лицо и спросила тихо и назидательно:

— Вам не надоело задавать один и тот же вопрос?

Да, давненько меня так сильно не били по физиономии. Не могу сказать, что в большой и неловкой жизни не получал от ворот поворот, что не бросали меня женщины мордой в грязь, что не рвал на себе волосы и не пил от досады водку. Было. И отказ такой девочки в другое время пережил бы легко. Но почему сейчас слезы обиды душат меня, и в голове злые мерзавчики опять разжигают горны, поджаривая мозги и лишая сознания? Кто она такая, эта простенькая, в общем-то, девчонка, что трепе­щу при ней и не могу внятно выразить надуманные за день мысли? Или удел всех мужчин, живущих эмоциями, заканчивать вот так бесславно? Что нашел в ней такого, от чего невозможно отказаться? Может, действительно придумал ее такою, какую мечтал встретить в жизни, да так и не встретил? И вот на излете реализовал свой идеал в деревенской девчонке, ставшей в моих глазах олицетворением чистоты и красоты, хотя определенно понимал, что ни того, ни другого у нее не богато…

Не считаю себя всерьез просвещенным человеком, но когда-то увлекался философами и перечитал многое из того, что было доступно провинциалу, включая книги из областной библиотеки. Многие авторы рассуждали о любви, и все по-разному ее трак­товали. В конце концов, пришел к выводу, что наука не может объяснить природу этого удивительного состояния человека, ког­да чувство влияет буквально на все — от аппетита до тяги к сти­хотворному творчеству напрочь лишенного таланта человека. Ученые мужи толкуют любовь в меру своего понимания и своего опыта, который, как мне казалось, был слабоват, и давал мало оснований для универсальных выводов и советов.

Зачем человеку дается любовь, которая приносит только стра­дания? Никто не знает ответа на этот вопрос…

***

Как часто мы ошибаемся в пустяках, неправильно выбрав время для разговора, не подумав о месте. Пока сочинял это на­зидательное поучение потертого поклонника молодой девушке, отказавшей ему в любезностях, Вареньку мою скорая помощь привезла в районную больницу. Ее младшая сестренка Вика доложила мне по телефону, что Варя «лежит в гинекологическом отделении под капельницами». Потому мой посланник не нашел ее, и на другой день к вечеру вернул затасканный конверт.

Перед самым больничным отбоем, когда еще разрешены те­лефонные разговоры, все-таки позвонил в отделение, опасаясь быть узнанным медсестрами, и попросил пригласить к телефону ее. Очень скоро она взяла трубку.

— Я не спрашиваю, что случилось, но, может быть, нужна помощь, лекарства, которых здесь нет?

— Ничего не нужно, спасибо, — неожиданно миролюбиво ска­зала она.

— Ты нашла не лучший способ отметить день рождения.

— Откуда вы знаете про мое день рождения?

Хотел поправить ее речь и сказать, что все про нее знаю, но воздержался. Приятно было, что ее хоть что-то заинтересовало.

— Варюша, не буду тебе звонить, но завтра в семь часов ве­чера выйди из отделения в коридор. Очень тебя прошу. Ровно в семь часов. Обещаешь?

— Я подумаю.

Господи, у нее поговорка такая или она действительно тща­тельно обдумывает все свои шаги, чтобы не сделать ошибки? Предполагать за простой деревенской девчонкой такой махровый прагматизм не хотелось, но другого объяснения не было.

Окрыленный, я хорошо поработал ночью и утром следующе­го дня, ближе к вечеру проехал все магазины и набрал большой пакет фруктов и сладостей. Отдельно в пакетиках положил са­мые крупные груши и кисти спелых бананов, которые она любит.

Без пяти семь был у корпуса больницы, осторожно поднялся на второй этаж и встал у дверей. Ждал минут десять, и только потом дверь скрипнула, выпустив Варю и ее спутницу. Обе были в затрапезных больничных халатах, Варюша не причесана, копна рыжих волос явно не украшала ее.

— Зачем вы пришли? — неожиданно спросила она. Увиденное, да и услышанное ошарашили меня, я не узнавал в этой чернавке моей красавицы, мой идеал. Только вчера она дала мне надежду не словами, нет, а тем, как произнесла эти слова. Я уже научился различать оттенки ее настроения. Сегодня все надежды были обвалены одним вопросом.

— Пришел поздравить тебя. А это — подарок.

— Мне ничего не нужно.

— От подарков нехорошо отказываться, тем более, в день рождения.

Она нехотя взяла пакет, и под любопытным взглядом ее со­провождения я пошел вниз.

Кажется, наступило отрезвление. Образ загадочной и недося­гаемой красавицы, созданный моим воображением, безжалостно разрушен появлением на лестничной площадке серенькой болез­ненной девчонки с манерами той, которую так безнадежно лю­бил. Я почти реально ощущал утрату своих иллюзий, душа мета­лась, самое разумное — сесть и писать. Я записал все, что чув­ствовал в тот момент, и воспроизвожу это письмо, адресованное Варе, но так ею и не прочитанное, потому что по трезвому ос­мыслению оно показалось мне очень резким. Вместе с предыду­щим посланием оно лежит сейчас в папке, забытое и никому не нужное.


* * *

Сейчас, по прошествии времени, понимаю, что письмо это никак не отражает моих истинных чувств, оно только слепок с тогдашнего состояния, и лишь этим интересно.

Впрочем, прощания не получилось. В больнице узнал, что Варюша выписана, а моя новая знакомая Вика объяснила по телефону, что Варя на работе. Был последний день декабря, канун Нового года. Уже к обеду поднялся сильный мороз с северным ветром. Конечно, она пойдет домой пешком, промерзнет, может снова зас­тудить свой недуг. Не будет ничего унизительного для меня, если в такой ситуации помогу девушке, хотя дал себе слово больше к ней не подходить. Зашел в магазин, сдержанно поздоровался и попро­сил подать самый красивый набор женской парфюмерии. Не знаю, зачем. Возможно, чтобы Варя подумала, что это для нее. Подала солидную коробку, я заплатил и ушел, так и не насмелившись спро­сить о вечерней встрече. Часа через два пришел снова и попросил еще одну такую же коробку. Варюша была явно заинтригована. Заметив искорку ее интереса, я спросил, есть ли у нее возможность уехать после работы домой. Она ответила, что нет.

— Тогда я могу довезти.

Она только кивнула.

В соседнем магазине закупил большую сумку фруктов, кон­фет, тортов. Варенька привычно села на переднее сиденье, де­монстративно быстро и без разговоров домчал ее до дома. С заднего сиденья достал пакет:

— Ты не имеешь права не взять, это не тебе, это твоей млад­шей сестренке, скажи, что дедушка Мороз, который часто говорит с ней по телефону, прислал. Она верит в сказки?

— Наверное.

— В отличие от сестры, которая ни во что не верит, — я с удовольствием воспользовался возможностью хоть чуточку ото­мстить. — С Новым годом тебя.

— И вас тоже с Новым годом.

— Спасибо. И будь счастлива.

Включил скорость и поехал домой, где никто не ждал и не было ничего новогоднего. Никого не хотелось видеть. Сидел в кресле, нажимая кнопки пульта, меняющие телевизионные кана­лы, но не надоевших исполнителей, вот уж десятилетие пичкаю­щих простодырых русичей откровенной туфтой. Плюнул и вык­лючил аппарат. Телефон позвал тихим гудением, я снял трубку.

— Это Лена, здравствуйте, с наступающим вас. И спасибо за подарок для Вики от деда Мороза. Чем вы занимаетесь?

— Ничем. Совершенно ничем.

— Ну, есть же кампания, где вы Новый год будете встречать?

— Нет такой кампании.

— Что-то я в это не верю, такой мужчина, и один в такую ночь…

— Но это так. Вы же не пожертвуете новогодним вечером ради меня.

— Пожертвую. Вы пригласите.

Я даже испугался такой откровенности, но отступать было некуда.

— Приглашаю.

— Тогда я буду ждать около дома. Постойте, а Варя?

— Не надо о ней, — многозначительно закрыл тему. — Выез­жаю.

Честно признаюсь, что злорадствовал. Наступал тот момент, о котором говорил мой доктор: Варя узнает о нашей встрече, и едва ли это ее обрадует. Лена села в машину со смехом и необъяс­нимой пока радостью, вопреки моим опасениям, она была трез­ва, запаха спиртного не чувствовалось. Я опасался этого, потому что с молодых лет не воспринимаю пьяных женщин. Когда вы­пивал сам, проблем не было, когда отказался от вина, все мои женщины были трезвы, чему многие из них сами удивлялись: впервые первый раз с мужчиной без вина. Мы постояли немного на обочине дороги, машин почти не было, и нам никто не мешал. Она не переставая щебетала, сняла шапку и шубку, в неярком свете салонного фонарика я видел ее лицо, очень похожее на Варино, но живое, эмоциональное. Ее полные губки откровенно манили, и я осторожно приблизился к ней, коснувшись сначала щеки, а потом губ. Она жадно отдалась поцелую, прижалась ко мне, и я чувствовал трепет ее плотного тела.

— Ты не поверишь, но я ждала тебя, — сказала она, глядя на меня полными слез глазами. — Ты не веришь?

— Какое это имеет значение, верю или нет. Мы с тобой сво­бодные люди, решили провести вместе новогодний вечер, но думаю, что это будет новогодняя ночь. Ты не против?

— Нет, мне нравится с тобой, ты классно целуешься. А почему ты язык мой не пускаешь?

— Не привык. Раньше так не целовались. Хочешь, покажу тебе классический советский поцелуй?

Она засмеялась, почти как Варя. Лишь несколько часов назад я слышал ее смех, когда она отбирала подарки для Чукчи. Как раз в это время я вошел в магазин за вторым набором парфюме­рии. Когда покупатель вышел, сухо заметил Варе, что очень ему признателен за возможность услышать ее смех. Она даже не ста­ла возражать.

Я крепко обнял Лену, и так долго нежно и мягко терзал ее пухленькие губы, что она стала вырываться.

— Ну, ты, блин, даешь! Так за один поцелуй можно созреть. А почему советский?

Мы оба громко расхохотались.

Заехали в магазин на окраине поселка, я закупил все, что в нем было вкусного, попросил бутылку шампанского. В доме включил свет, помог Лене раздеться и был приятно удивлен, как хорошо она сложена. Невысокого роста, с крепкой фигурой, высокая грудь чуть великовата, но соблазнительна, полные ножки в моих тапочках ка­зались смешными. Она подошла ко мне, обвила шею руками и стала целовать осторожно и нежно. Хотел было взять ее на руки, как это и должно быть, но вовремя одумался, медленно переступая, мы продвигались к кровати. Она заметила это и засмеялась.

— Не так сразу. Ишь ты, какой! В первый вечер я в постель не ложусь, что бы тебе про меня ни говорили.

— А я про тебя ничего и не знаю, кроме того, что ты — сестра Варвары.

— Сильно ты на нее обиделся, раньше Варюшей да Варенькой звал. Я письма твои читала. Не удивляйся, не я одна, Варя их всем давала читать. Зря, конечно, если бы мне такие письма писали, целовала бы их и хранила на божничке.

— Хватит о ней. Поцелуй меня еще. У тебя это так мило по­лучается.

— Потому что ты хороший, я это по письмам поняла. — Она вновь стала целовать меня в губы, в щеки, в шею. Мы сели на кровать, продолжая поцелуи, я расстегнул ее блузку, она быстро скинула ее с плеч, груди легко выпали из весьма условных чаше­чек и окончательно свели меня с ума. Когда под моими нелов­кими руками с юбки слетел первый крючок, она остановила меня, выключила свет и шепнула:

— А ты разве не будешь раздеваться?

Я давно не испытывал такой страсти. Молодое упругое тело дразнило и звало, жалобные и призывные стоны девушки увле­кали в бешеный и благостный ритм страсти, пока она не выгну­лась и не остановила меня, охватив руками. Я послушно затих. Она еще минуту лежала с закрытыми глазами, потом улыбнулась, засмеялась и сказала, что готова продолжить, чтобы и я получил столько же счастья.

— Ты плохо про меня думаешь? — спросила Лена.

— Я думаю про тебя хорошо.

— Ты не считаешь меня шлюхой за то, что в первый вечер легла с тобой?

— Заметь, со мной — в этом нет ничего плохого.

— А других у меня нет, и теперь не будет, — беззаботно пообе­щала она.

Хотя я всякий раз одергивал Лену, что разговоры о Варюше неуместны, все, что она успевала сказать, было мне интересно. Представлял с ее рассказов, как Варя по утрам долго сидит на кровати, медленно просыпаясь, потом лениво умывается, приводит себя в порядок и бодро идет на работу. Она не любит гото­вить и вообще кухню. Засыпает сразу, но спит беспокойно, иног­да что-то бормочет во сне, но Лена ни разу не разобрала, что. У Вари, оказывается, было два романа с женатыми мужчина­ми и, соответственно, два объяснения с их женами, которые она выдержала мужественно и проводила незадачливых жен чуть не с позором.

— Варю направляют в городскую больницу, автобусом ей за день не успеть, — сообщила поздним вечером Лена, уже собира­ясь домой.

— Я свожу ее.

— Правда? Ты знаешь, я ей предложила тебя попросить, она запретила, говорит, так жестоко с ним поступила, он не простит. Я бы, говорит, на его месте не простила.

— Глупости все это. Уточни, когда ей нужно ехать, чтобы я мог спланировать.

— Да хоть завтра, ей в любой день.

Всю дорогу, и туда, и обратно, я молчал, сестры, сидя на заднем сидении, тихо переговаривались. Судя по их невеселому виду на обратном пути, диагностика ничего хорошего Варюше не пообещала. Украдкой смотрел на них в зеркало, они сильно похожи и очень разные. Варя серьезна и сосредоточена, она как бы всегда готова к защите, не замкнута, но и открытой не назо­вешь. Лена легкомысленна, и по жизни идет тоже легко, не глупа и остра на язык.

Когда приехали к дому, Варя вышла, а Лена осталась в маши­не, отчего мне стало не по себе. Она перескочила на переднее сиденье, обняла и поцеловала советским поцелуем, который не­плохо освоила.

— Мы едем к тебе? — как бы вскользь спросила она.

— Сегодня нет, я очень устал. — Мне не хотелось говорить. — Тебя Варя опять разбередила? Понятно!

— Перестань. Работал ночью и недоспал.

Она нехотя открыла дверцу.

— Завтра мне позвонишь?

— Позвоню.

Я тронул машину.


Лена была права в своем предположении, что на мое настро­ение повлияло присутствие Вари. Мы не виделись двадцать дней, все это время Лена уводила от дурных мыслей, затушевывала терзавший меня образ. Но я плохой психолог, если не видел, что в Ленке мне нравилась частичка ее родной сестры, все то, что едва уловимыми намеками напоминало о ней. Понимал, что не получится заменить одну другой. Ко всем прежним чувствам при­бавилась жалость. Меня не посвящали в тонкости, но я видел, что Варюша очень боится повторной проверки. Стояли сильные морозы, а Варя ходит с работы пешком, потому что последний автобус отправляется за час до закрытия магазина. Решил вече­рами увозить ее, ничего с моим самолюбием не случится.

Перед обедом позвонил Лене, но младшая сестренка ответи­ла, что ее нет дома.

— А вы Вика?

— Да, — важно ответила она. Девчонке двенадцать лет, хочется быть солидной, к тому же Лена говорила, что сестричка узнает меня по голосу.

— Как же мне найти Лену?

— А вам ее не найти, она вчера еще уехала с друзьями.

— Куда?

— Не знаю, она мне не докладывается. Гулять, наверно.

Такого я не ожидал. Зная о ее залихватском образе жизни и страстной, неудержимой натуре, в первый вечер попросил ее не пить и не встречаться со своими вчерашними дружками, если она хочет быть со мной. Помню, что она прореагировала так, как я этого хотел.

— Мне никто не нужен, кроме тебя. Мне с тобой классно!

— Не надо преувеличивать. Но просьба моя очень серьезна.

— Да я не преувеличиваю! — Она обняла и обдала серией ничего не значащих поцелуйчиков. — Прикинь, у меня оргазма никогда не было, а с тобой я млею.

Было неловко от очевидной неправды и явной лести, хотя в постели она всегда выглядела удовлетворенной, а, может, просто делала вид.


Вечером выехал навстречу идущей домой Варюше, остано­вился и приоткрыл дверь. Она села и тихо поздоровалась.

— Что нового в вашей молодой и цветущей жизни? — спросил нарочито бодренько.

— Ничего, — так же тихо ответила она.

— Лена сегодня не ночевала дома?

— Откуда вы знаете? Она меня обвинит, что ее сдала.

— Разве дело в том, кто сказал? Она часто так теряется?

— Постоянно. Когда с вами стала встречаться, пить перестала, все время дома. Мама ее разговорила, она все рассказала про вас, даже что вы…, ну, спите. Мама сказала, что это ее дело, а хорошо хоть то, что она не бичует.

Мне стоило большого труда сдержаться от удивления, насколь­ко я стал своим в этой семье.

— Ты правда не знаешь, куда она уехала?

— К подружке в город, она за ней и приезжала со своим ка­валером.

— Я завтра там буду. У тебя есть какие-нибудь координаты этой подруги?

— Больно мне надо.

— Ладно. Даже если я уеду, к вечеру вернусь, заберу тебя. Ты не возражаешь?

— Да нет, не возражаю.

И так она сказала это — со значением, что ли, или показалось мне, но около дома спросила:

— Если Лена дома, сказать ей, чтоб позвонила?

Я кивнул.

Звонок прозвучал через час. Варя сказала, что звонила Лена из города, спрашивала, не искал ли я, и попросила убедить меня, что она у больной тети в соседнем районе.

— Я сказала, что не видела вас, и что вы не звонили, но по определителю записала городской телефон. Вам надо?

В городе по телефону нашел Лену, предложил выйти, если хочет поехать домой. Она села в машину припухшая и нетрезвая, несказанно обрадовалась моему появлению, пыталась поцеловать. Я знаю истинную цену полупьяных ласк и попросил ее сидеть спокойно. Лена плакалась, что она несчастна, что я ее не люблю, уже две недели не приглашал.


По жизни мне крайне неприятны две вещи: бродячие собаки и пьяные женщины, никогда не знаешь, что они выкинут. Пья­ную Лену я не воспринимал. Она нравилась мне и умела созда­вать хорошее настроение, когда мы оставались вдвоем. Никогда не ставлю своим женщинам условий, потому что они всегда най­дут способ объяснить или скрыть их нарушения. Вот и с Леной вел себя, как всегда, попросив ее не пить, пьянство может быть причиной прекращения наших отношений. Не стал напоминать поговорку, что у пьяной бабы все чужое, она это знала получше меня.

— Мы едем к тебе?

— Ты едешь домой.

— А, ты меня уже не любишь, ты опять за Варюшей своей ухаживаешь. Давай, давай… Сестричка тебя еще обует. Значит, ты меня бросаешь?

Машину остановил перед самой деревней. Подумалось, что здесь надо памятный знак поставить, и с Варей, и с Леной вся­кий раз, подвозя их домой, притормаживаю тут.

— Лена, я умею прощать, тем более, что ты свободная девуш­ка, никто не вправе от тебя требовать верности. Но мы не будем встречаться, пока ты пьешь.

— Хочешь, завтра же брошу, лечиться поеду, хочешь? Я же могу не пить.

— Пока вижу только, что можешь пить, у тебя сил нет бро­сить. Как жить дальше — сама решай. Лена, ты же красивая, здо­ровая девка, тебе замуж надо, детей рожать, работать, а ты… ты же на шее у родителей сидишь, на сигареты стреляешь. Успокой­ся, я не упрекаю… Ты нравишься мне, ты помогла пережить…, ну, понимаешь, что. Я тебе очень признателен, и никогда бы не отказался от тебя…

Чуть было не сказал, что она со мной женщина, а не чопор­ная девица, как сестра, которую, не знаю, почему, боготворю, хотя надежд никаких и ни на что…

— Потому давай договоримся: приходи в себя и определяйся, в нетрезвом виде не звони и встреч не ищи. И последнее: Варю оставь в покое, она тебе дорогу не перебегала.

Лена пыталась было обнять, я осторожно отвел ее руки. Гру­стное расставание…

Варю догнал уже на полдороге к дому, включил свет в сало­не. Она разместила свои пакеты и облегченно вздохнула, отки­нувшись в кресле. Морозец разукрасил ее лицо, легким куржаком окаймил его, отбелив ворсинки шапки и воротника. Я смот­рел на нее, как смотрю на картины и скульптуры в редких теперь музейных бываниях. Она заметила мой взгляд, но не смутилась, достойно отвела глаза. Едва ли она избалована подобным внима­нием, но откуда эти гордые повадки, эта независимость и недо­ступность?

— Вы помните, говорили, что свозите меня на повторное об­следование? В конце недели мне надо ехать.

— Надо — значит, поедем.

— А Лена? Она ведь тоже хотела…

— Лена не поедет. Я не хочу.

Рано утром Варя ждала меня одна, мы выбрались на трассу в сторону города. Асфальт покрыт тонким слоем мягкого снега, местами прикатанного в лед, я ехал тихо и осторожно.

— Вы больше не гоняете так, как тогда? — спросила Варя.

— Когда? — Конечно, мне не удалось разыграть забывчивость, и это развеселило мою спутницу. Она заметно изменилась за последнее время, особенно после крутого моего разговора с Леной, который та, конечно, пересказала. Наверное, Вареньку успокоило мое нейтральное поведение, я не говорил о своих чувствах, не лез с претензиями, ни о чем не просил. Она стала свободнее в обращении, рассказывала о событиях на работе, о ревностях хозяйки, в которых фигурировало и мое имя.

— И как только она догадалась? — искренне возмутилась Варя. Ах, молодость, нельзя же так подставляться! Конечно, я воспользовался ее оплошностью:

— О чем догадалась?

Варя заметила промах, но было уже поздно. Она достойно вышла из замешательства:

— Что мы с вами встречаемся. Она так и сказала.

— Вот видишь, про нас уже легенды слагают, а мы все еще на «вы».

Как всегда, Варя мудро промолчала.

Повторное обследование она прошла быстро и прибежала из клиники возбужденная и счастливая. Я сидел в машине, мелкий нервный озноб усиливался с каждым часом, после разговора с нашим гинекологом я слишком хорошо знал, чем может обер­нуться безобидное новообразование на внутреннем органе. К счастью, ничего не подтвердилось. Предложил ей поехать в со­седний район, где у меня было дело на полчаса. Она с готовно­стью согласилась, сняла шубку и осталась в тоненьком свитере, так откровенно облегавшем фигуру, что я боялся смотреть в ее сторону. Несколько раз она перехватывала мои робкие взгляды, и мне почудилось удовлетворение в ее улыбке.

— Варюша, я должен в ближайшие дни съездить на родину, на могилы родителей моих, давно не был, душа требует. Поедешь ли со мной?

— Поеду. У меня выходной послезавтра. Подходит? Только отоспаться должна, а потом еще от Ленки. уйти, она ведь не от­станет, если узнает.

— Об этом мы завтра договоримся, хорошо?

Перед будущим знаком у деревни остановил машину. Варя устало откинулась в кресле и с улыбкой смотрела на меня. Тем­нело. Мне не хотелось ее отпускать, но утром ей на работу. Я боялся пошевелиться, потому что за весь последний месяц даже руки не касался, а сейчас мучительно сдерживал желание поце­ловать тоненькие нервные губки. Понял, что просто так не отпу­щу ее, да и она, я чувствовал, ждала чего-то.

— Варюша, можно, я поцелую тебя за праздничный сегодняш­ний день?

— Можно, если вам от этого легче станет.

Господи, зачем она это сказала?! Что за язык такой, способ­ный в самое неподходящее время все испортить?! Я мгновенно отрезвел, решительность улетучилась, осталась горечь. Мужчи­ны, действительно, не плачут, они огорчаются.

— Я, Варя, не милостыню прошу.

— Ну вот, опять вы себя загружаете.

Это точно было приглашение к продолжению темы, и надо было говорить, говорить и целовать ее, она готова, я определенно знал, видел, чувствовал. Но уже заклинило, разыгрались больные фантазии, и я рванул машину, шипованные колеса резали прикатанный снег, в этот яростный рев двигателя и стремительный бросок вложил свой протест, свое возмущение, и она уже знала, почему так делаю.

Когда подъехали к дому, она задержалась на мгновение, и я неуклюже попытался привлечь ее к себе, но дверь была уже от­крыта, и Варя вышла, не попрощавшись.

Как же противен я себе был в этот вечер! Тоже мне, Дон Жуан перезрелый, ослеплен девчонкой, и даже не в состоянии понять, что неприятен ей. Этот вывод крепко засел в сознании и сверлил мозг до тупой боли в затылке.

Ночь была страшной. Я опять боялся умереть, впервые после периода системных пьянок, когда возвращение в жизнь всякий раз по трудности было сродни новому рождению, и еще не изве­стно, будет ли оно успешным. Мне снились мои родители. Как в кинохронике, еще раз просмотрел их похороны, незатейливые и грустные. Эти картины приходили ко мне регулярно, уже знал, что в конце кто-то из моих стариков позовет меня. Говорят, это плохая примета, но я жил с этими видениями уже два десятка лет.

Неожиданно поймал себя на том, что со стороны смотрю уже на собственные похороны, с горечью отмечая, что плачущих по мне совсем нет. Само собой сложилось четверостишье: схорони­те легко и просто, без оркестров и без речей, только тихой печа­ли простынь, только несколько тонких свечей… С трудом отвлек­ся от невеселых мыслей и попытался подремать.

Очнувшись после очередного кошмара, понял, что больше не уснуть, выпил кофе и сел за стол. Прямо с экрана монитора прочел все, что написал за время странных отношений с моими девоч­ками. В ноющее мое сердце вошла теплота, увидел себя счастли­вым, потому что с первой до последней встречи с Варюшей был другим человеком. Не тем биологическим существом, которое до этого много лет бесстрастно переносило на бумагу чьи-то рас­сказы о трудовых победах, жевало вареную колбасу и глотало снотворное, чтобы хоть сколько-нибудь отдохнуть. Я опять стал мужчиной, у которого появилась цель, который началом дня счи­тал не подъем и восход солнца, а время закрытия магазина, когда из него выходит маленькая девочка в короткой шубке и маномаховской шапке. Сердце мое замирало, как в былые годы, я не признавал себя пятидесятилетним и не стыдился своего чувства.

Да, ни разу не проявил настойчивости и активности, и она могла расценить это как инфантильность. Но я рассказал ей, как один мой знакомый стучался к женщине в квартиру и убеждал, что он ее не тронет. Та резонно ответила, что в таком разе ему и откры­вать незачем. Она смеялась, но не могла не запомнить моих слов, что я таких обещаний не даю, хотя ничего не сделаю без ее со­гласия.

Вечером мы медленно и долго ехали в Крутые Озерки молча, потом Варя, вопреки обыкновению, заговорила первой:

— Выходной у меня отменили, буду работать, так что поездка наша в это воскресенье не состоится… Почему вы молчите?

— Довольно того, что вчера наговорил много лишнего.

— Я не помню ничего лишнего.

— Очень хотелось бы верить, но поцелуй так и не состоялся.

— Вы ждали, что я от первого предложения на шею брошусь?

— Надо было предложить еще раз?

— Нет, просто время еще не подошло.

— Варюша, время проходит, мое время, а ты полгода держишь меня на поводке. Прости, но вчера у меня появилось опасение, что я тебе… ну, неприятен, что ли.

— Господи, что вы себе нагоняете! Будь так, я бы ни минуты с вами не осталась, а я жалею, что в воскресенье не встретимся.

— Хорошо. Тогда давай встретимся в субботу. Все равно в машине сидим по часу, лучше это время провести в тепле. Ты очень устала, мне просто жалко тебя. Я приготовлю стол, вина хорошего. Отдохнешь, расслабишься, выпьешь рюмку хорошего вина.

Она засмеялась дробненько, отчего сердце мое заныло редкой и счастливой болью.

— Только рюмку, не больше.

— Неужели ты согласна?

— Но я же сказала.

Ни я, ни она не уточняли, но оба понимали, что именно мой дом подразумевается местом субботней встречи.

Договорились, что в половине седьмого она позвонит мне, чтобы убедиться, что вернулся из командировки. Уже не раз пострадавший от несостоявшихся телефонных звонков, вновь опрометчиво доверил себя случаю, и был наказан.

Утром в пятницу поехал в город, это и была моя командиров­ка, в лучшем магазине закупил фрукты, торт, коробку конфет, бутылку дорогого вина. Не думалось о деньгах (правда, они у меня оказались), хотелось сделать вечер необычным и приятным для нее. Дома разложил все на столе, натюрморт получился за­манчивый, она будет удивлена.

Вечером не дождался оговоренного накануне звонка, поехал к магазину ровно в семь, свет в окнах уже не горел. Проехал до ее дома, опять вернулся, — Вари нигде не было. Дома напрасно ждал от нее звонка.

* * *


Лена говорила мне, что все рассказывает Варе, даже подроб­ности наших вечерних игр. Скрытная Варя ни разу не намекнула о своей осведомленности. Сестре она никаких суждений обо мне не высказывала, в связи со мной не упрекала. Лена время от времени возмущалась, что я подолгу задерживаюсь с Варей по дороге домой, ей приходится ждать на морозе. Странно, что я не придавал значения мирному сосуществованию сестер, встречаю­щихся со мной почти посменно, правда, уровень встреч разный, но все равно…

Я отчетливо понимал, что Лена не заменит мне Вареньку никогда, что только тяну время, наслаждаясь почти забытыми ласками молодой и здоровой девушки. Это не благородно, но мужское существо не могло отказаться от радости таких встреч.

Сегодня надо уладить наши с Варюшей отношения после случившегося недоразумения. Двух моих вечерних неявок ей достаточно, чтобы вспомнить о моем существовании. Так мне казалось. Или хотелось…

С первого взгляда понял, что Варя не чувствует никакой вины в случившемся и не жалеет о несостоявшейся встрече. Удиви­тельная похожесть сестер: после событий чрезвычайных, на мой взгляд, делать вид, что ничего не случилось. Она была даже ве­селее, чем обычно по вечерам после трудного дня за прилавком.

— Варя, ты помнишь, в городской поездке я сказал о своем ощущении, что это наша последняя встреча?

— Я слышала.

— Но не придала значения? Напрасно, это была не мистика. Есть такое наблюдение: раз, два произошло нечто — могут быть случайности, но когда три и четыре — система. У нас с тобой, как только улучшаются отношения, и дело идет к совместной поез­дке или даже встрече наедине, что-нибудь вмешивается. Помнишь, один раз телефон как будто не работал, ты не могла до меня дозвониться. Потом у тебя дома возникли проблемы, Лена при­грозила, что, если поедешь со мной, она скандал устроит. В этот раз хозяйка магазина позаботилась некстати, решила тебя до дома довезти, потому что мороз, и ты не нашла возможности отказать­ся от ее несвоевременных услуг.

— Все так и было! Она не отпустила меня к телефону!

— Но ты из дома могла позвонить мне, сказать, что все нор­мально, завтрашняя встреча не отменяется?

— Могла. Но я не додумалась…

— Потому что не думала. Тебе в голову не пришло, что я могу потерять тебя, искать. Я звонил в больницу, домой тебе, но после первого сигнала нажимал на рычаг. Что я мог спросить, если не ты снимешь трубку? Я не спал всю ночь, утром подключил ма­шину к обогреву, мороз за тридцать, в половине седьмого был у твоего дома. В семь ты вышла, живая, здоровая. Развернул маши­ну и поехал домой.

— Я видела машину, но не подумала, что это вы.

— У тебя на примете есть еще один такой сумасшедший?

Она засмеялась, и смех этот звучал признанием, обещанием и радостью. Или мне хотелось его таким слышать? Я почему-то поду­мал, что самое время поговорить о наших отношениях, она опять была открытой, доступной и какой-то домашней. Чего еще ждать?

— Варюша, в прошлый раз, когда я пролетел с поцелуем, у меня появилось опасение, что я тебе не только не симпатичен, но даже неприятен. Мы уже говорили об этом, и ты отвергла мои предположения, сказала, что все иначе, по-другому. Правда, не уточнила, как по-другому, а я постеснялся спросить. Если это так, тогда есть предложение: Варенька, посмотри на нас со сто­роны, любопытную увидишь картину. Мы полгода в одной маши­не, и ничего не происходит! Что нас объединяет? Со мной все ясно, я люблю тебя. А ты почему садишься в мою машину? Неужели только потому, что другая не ездит в твою деревню? Если все по-другому, как ты утверждаешь, то почему я до сих пор не могу даже поцеловать тебя, хотя боготворю, обожаю, люблю до сумасшествия?

Она слушала напряженно и молча. Я ожидал подобной реак­ции, потому спросил:

— Такой трудный вопрос?

— Да, я не знаю ответа.

— Это неправда. Тогда задам наводящий, как в школе на уро­ке. Что у нас будет дальше? Вот так и будем сидеть в салоне на разных креслах, слегка соприкоснувшись рукавами?»

— А как вы хотите?

— Варя, ты ведь взрослая девушка, а ведешь себя, как ребе­нок. Я хочу, чтобы рядом была любимая женщина, а не пасса­жирка случайная. Обнимать, целовать тебя хочу.

Она сказала сухо:

— Поцелуев не будет.

— Это твое последнее слово?

— Да.

На душе моей стало вдруг удивительно спокойно.

— Варюша, мне трудно продолжать общение с тобой таким платоническим образом, не дорос я до высокого совершенства личности. Видеть рядом красивую девушку и не иметь права обнять ее? Это кара, наказание, я не могу так. Мы больше не будем встречаться. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Скажи, ты заметишь мое отсутствие?

— Не знаю.

— Значит, завтра я не подъезжаю?

— Как хотите.

— Я так и знал! Нет ничего проще переложить на другого принятие решения, потом можно оправдаться, что ты не сказала «да» или «нет».

Она сидела молча и безучастно, происходящее не очень ее интересовало. Я тронул машину, время от времени поглядывая на высвеченный уличными фонарями ее четкий профиль. Едва ли она заметила, что прощаюсь с ней. Остановившись рядом с домом, включил фонарь в салоне. Она не спешила уходить. Оби­да, досада и полнейшая безнадera овладели мною. Не хотел ни­чего говорить, но против воли своей выдохнул:

— Господи, как же я люблю тебя!

Варя вышла из машины и оставила дверь открытой. Поехал тихо, чтобы не наломать дров, дверца, покачиваясь, захлопну­лась, оставив по ту сторону мои мечты и надежды.

* * *

Удар случился со мной ночью. Я дополз до телефона и позво­нил в «скорую помощь». Знакомая фельдшерица крикнула в труб­ку, что сейчас приедет. Больше ничего не помню. Говорят, вызы­вали по рации милицию и застрелили моего бедного пса. Он никого не пускал во двор. Двери я никогда не закрываю на запо­ры. А то бы еще сколько времени потеряли. Лечили меня больше месяца. Приезжали доктора из области. Сказали, что буду жить. Но я знаю, что не буду. Соображаю тяжело. Девочки у меня не были. Вся эта история мне приснилась в бреду. Не могу писать.

Послесловие издателя

Я застал его довольно слабым и безразличным. Передвигался он с трудом, говорил медленно и несвязно, от былой удали ниче­го не осталось. Попросил меня прочитать ему с компьютера весь текст записок, связанных с его увлечением девушками. В несколь­ких местах тихонько сжимал мою руку, и я замолкал. Слезы тек­ли по его лицу. Понимая, что слова мои бесполезны, я молчал. Он кивал, и я продолжал чтение.

Последний абзац он набрал сам, попросил сбросить текст на дискету и забрать с собой. Предисловие, напечатанное в начале, оказывается, им написано еще до болезни. Судя по стилю после­днего текста, мозг ему отказал в услугах.

После его смерти нашел в столе и на полках несколько маши­нописных текстов и рукописей, о которых слышал от него, но не читал. Мы хотя и считались товарищами, но крепко спорили. Покойный не любил партию и советскую власть, они ему плати­ли той же монетой, но больнее: его не издавали. В пьяном засто­лье он говорил: «Я пишу только то, что чувствую, а вы то, что видите. Издают вас, а читать будут меня».

Работаю с этими записками и понимаю, что где-то он был прав…

2004

Черемухи цвет

Мне рассказал эту незатейливую на первый взгляд историю, но полную загадочных совпадений и немыслимых поворотов сюжета, пожилой уже журналист, с которым мы оказались в одном доме отдыха в сезон, надо сказать, не самый лучший. Была зима, сильные февральские морозы со свойственными такой поре ветрами, не выпускали отдыхающих в сосновый бор, который был единственной достопримечательностью этих мест. Мы заехали в один день, сразу сошлись, разница в возрасте как-то сама собой потерялась, потому что сосед мой оказался человеком довольно общительным и эмоциональным. Когда я узнал его профессию, все стало понятно: нельзя людям его дела быть равнодушными и флегматичными, такие не могут заинтересовать меня своим скучным изложением увиденного, а переживаний у них не бывает по определению.

Он назвался Петром Петровичем, был среднего роста и средней же полноты, черты лица приятные, чуть поредевшие волосы зачесаны на косой пробор и всегда в полном порядке, чистые и спокойные. Выпить мой сосед в первый же день отказался, без затей объяснив, что «ему пая нет», чем ввел меня в крайнее смущение: я подумал, что он говорит о неучастии в приобретении бутылки коньяка. Заметив мое замешательство, Петр Петрович заливисто засмеялся, несколько раз сильно хлопнув в ладоши. Смеялся он примечательно, громко и от души, в самые пиковые моменты переходя даже на свист, у нас еще будет много поводов для этого. Мне же он объяснил, что имеет в виду отведенную ему норму, «свой пай выпил давно», но против ничего не имеет, если я развлекусь коньячком.

Раскрыв свою большую сумку, он вынул портативный компьютер и большой фотоаппарат, улыбнулся, развел руками:

— Думаю тут поработать, надо написать одну вещицу. Я ведь, брат, балуюсь письмом, не могу не писать. Правда, не предполагал, что окажусь с соседом, это меняет условия, придется выходить в холл.

— Нет-нет, вы работайте, я буду уходить.

— Куда? — весело спросил Петр Петрович. — Вы не сумеете мне угодить, вот уйдете, будете где-то маяться, а я ни строки не напишу, потому что настроения нет. И напротив, вы в комнате, а меня подперло, дрожь в руках. Уж лучше я застолблю место в холле, там замечательно, в углу за фикусом, уже присмотрел.

Он вставал удивительно рано, забирал свой компьютер и уходил, оставив меня досыпать, возвращался перед завтраком, хмурый, недовольный собой, ел без аппетита, потом снова прятался за своим фикусом. Только после ужина оставался в комнате, ложился на кровать и молча смотрел в потолок. Я не знал, как себя вести. Перемена с моим соседом случилась быстро и столь неожиданно, что подумалось, не заболел ли.

— Вы не спите, Петр Петрович?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 160
печатная A5
от 315