Бесплатный фрагмент - Клятвенник империи: Присяга из пепла

Глава 1. Пепельный рынок

648 год от О.И. (Основания Империи)

Архиграммат Варфоломей умирал. Не потому, что болел или был дряхлым, несмотря на преодолённый порог в шесть сотен лет. Поджарый старик стоял на пороге в иной мир из-за собственной клятвы. В год основания Империи он скрепил первую Великую Хартию Основания, вплетя в неё свою жизнь в качестве гарантии её нерушимости. Тогда всё было просто. Девять Домов ещё не превратились в ожиревших хищников. Первый Император стоял рядом, держа перо так же крепко, как меч, и клянясь, что Хартия станет щитом для слабых. Варфоломей в те времена верил, что слова можно удержать в рамках смысла. Что закон всегда будет поверх жадности. Теперь же Хартия трещала по швам, разъедаемая ложью и двусмысленностями, которые, как раковая опухоль, прорастали в бесконечных указах Девяти Домов.

Варфоломей стоял в центре Зала Судеб. Вокруг, повинуясь воле словесного мага, в воздухе огненными буквами мелькали тексты договоров, указов и присяг. Вся правовая ткань Империи. Архиграммат искал источник заразы. Когда-то могущественный голос мага, теперь был похож на скрежет камня о камень. С каждым произнесённым словом с седой бороды осыпался буквенный пепел.

— Нашёл! — просипел он.

Конструкция сияющих текстов чуть содрогнулась. Одна-единственная фраза в новеньком договоре о поставке зерна в одну из приграничных провинций, подписанная накануне, подсвечивалась ядовито-багровым светом. Фраза казалась идеальной. Юридически безупречной. Но всё же, несущей в себе семя хаоса. Она позволяла в одностороннем порядке расторгнуть договор в случае «ненадлежащих погодных условий». Пара сухих строк — и внезапно «дожди не те», «не тот урожай», «неблагоприятные ветры». Бумага объявит погоду виновной, а Дом Монеты останется агнцем безгрешным. Там, где согласно строке договора должны лечь мешки с мукой, лягут тела. Это обрекло бы тысячи людей на голодную смерть.

Варфоломей знал, что попытаться просто разорвать её, бессмысленная затея. Фраза была вплетена слишком искусно. Он не был Клятворезом, но и не просто так носил титул Архиграммата. Старый маг воздел руки. Предсмертный обет прозвучал на языке самой реальности:

— Да будет так. Отныне сила подобных пунктов обратно пропорциональна чистоте помыслов подписавшего! Ложь, ими порождённая, да обратится против лжеца!

Раздался звук, словно треснуло само небо. Багровая фраза не погасла, но изменилась, обретя серебряную колючую оправу. Цена обета была мгновенной и ужасающей. Архиграммат Варфоломей рассы́пался в прах, подобно древнему свитку. Где-то высоко в небе, над столицей, пока невидимая никому, вспыхнула и стала чуть шире багровая трещина. Шов в ткани мира, за которым шевелилось нечто голодное.

667 год от О.И.

Воздух Пепельного рынка ощущался густым, липким соусом, вываренным из человеческого пота, перегара и сладковатой гнили перезревающих фруктов. Он не то, что бы наполнял лёгкие, а больше устилал их изнутри, въедаясь в одежду, кожу и даже душу. Илья Сиверов ненавидел рынок всеми фибрами юной души. Слишком многое в жизни семнадцатилетнего парня начиналось и заканчивалось именно здесь. На Пепельном мать когда-то дрожащей рукой поставила подпись под хартией, которой не понимала. Здесь их семья официально превратилась из «бедных, но свободных» в «должников с перспективой».

Каждый раз, когда он ступал на территорию рынка, Илья ощущал, будто возвращается на место чужих преступлений. Товаром здесь были не столько продукты, сколько человеческие судьбы, цинично расписанные на грубой бумаге. Империя с момента своего зарождения, держалась на магии слов. Девять Домов — Щита, Монеты, Клинка и остальные спорили за власть в судах и утверждали в указах. Пепельный рынок стоял на границе владений Домов — серая территория, где переписывали клятвы, продавали как долги, так и имена. Любой документ здесь был не просто бумагой, а узлом главного смысла: поставь подпись — и мир признаёт. На запястьях — копчёные печати, на языках — швы договоров. За медяки меняли судьбу, а за золото — прошлое.

Семнадцатилетний Илья, прижав локти к бокам, с трудом протискивался сквозь толпу. Взгляд, привыкший цепляться за детали, скользил по прилавкам. На полусгнивших строениях, вместо мяса, овощей или фруктов, лежали свитки и документы. Одни, потрёпанные и перевязанные бечёвкой, светились в глазах парнишки тусклым, угасающим светом. Другие, новее, на качественной бумаге пылали ровным, уверенным светом. Торговцы, если можно было так назвать продавцов душ, в белых перчатках обращались со свитками максимально почтительно. Долговые расписки. Кабальные хартии. Обещания, скреплённые магией слов, что была крепче прутьев в железной клетке.

Илья с рождения мог чувствовать нутром каждую. Это было его личной способностью и главным секретом в жизни. Мама с детства твердила ему, что никто не должен об этом узнать. Мол, тогда его навсегда заберут из семьи и начнут изучать в подвалах Коллегии Клятв. Месте, где обучали магии слов. А точнее, способам вплетать её в юридические документы. Но, мамы не стало, а Илья должен был позаботиться о сестре. Любыми средствами. Вот почему он уже час рыскал по рынку, в поисках Ани, стараясь не смотреть лишний раз на товар. Все эти клятвы и обязательства давили на подсознание раздражающим гулом. Он слышал их даже не барабанными перепонками, а кожей, нервами, чем-то глубинным, что сидело в Илье от рождения. Вон там, за прилавком, ярко-жёлтым горел договор о поставке зерна — честный, пахнущий полем и потом фермера. А вот здесь алым, ядовитым пламенем, полыхала хартия на якобы «добровольное» услужение, от которой юношу стало подташнивать.

Он нашёл сестру в конце рядов, упирающихся в грязный пирс. Место откуда в сторону Дома Монеты уплывали лодки с рабами. Напуганная Аня стояла, вжавшись в стену. Худенькие плечи девочки тряслись мелкой дрожью. Перед ней, уместив толстый зад на скрипучий табурет, сидел ростовщик. Судя по знаку весов с золотыми гирями на его рукаве, Человек Дома Монеты. Тучное тело, истекающее потом с невыносимой примесью запаха чеснока, было облачено в камзол цвета тусклого золота. На лоснящейся шее поблёскивала тяжёлая цепь, на которой висел напёрсток из тёмного металла с крошечными, идеально отточенными чашами весов. Знак гильдии ростовщиков. Боров щёлкнул им по печати на свитке, лежавшем у него на коленях, лёгким, выверенным жестом.

— Ну что, милая? — голос ростовщика был ровным, почти вежливым. От чего становилось ещё страшнее. — Все сроки вышли. Или плати, или подписывай это.

Ростовщик потряс в воздухе ещё одним свитком. Маленьким и аккуратным. От документа исходил прохладный, но цепкий свет.

— Пункт седьмой, подпункт «б»: «В случае кончины одной из сторон, обязательства переходят на ближайших кровных родственников, с моментальным взысканием всей суммы». Всё честно.

Испуганная Аня, едва сдерживая слёзы, качала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Не можешь заплатить? — ростовщик щёлкнул языком. — Ничего, у Дома Монеты всегда есть альтернативные варианты. Новая хартия… она лояльна. Всего пять лет службы в прачечных. А там, глядишь, грудь с попкой вырастет, сможешь себя проявить в ином статусе.

Взбешённый Илья рванулся вперёд, заслоняя собой сестру.

— Отстань от неё. У нас с Домом Моста была договорённость. Отсрочка до конца месяца.

— Была, — согласился ростовщик, ещё раз щёлкнув напёрстком по печати. — Но, как видишь, мальчик, обстоятельства изменились. Да и проценты капают. Каждый час. Так что… Или платите, или пусть подписывает.

Он протянул новенький свиток, без подписи, Ане. Бумага зашелестела. Холодный свет отбрасывал блики на испуганное лицо. Девочка рванулась вперёд, пытаясь выбить свиток из рук жирдяя.

— Не смей! — крикнула она, но голос предательски сорвался на всхлип.

Ростовщик даже не шелохнулся. Лишь чуть отвёл руку, а взгляд скользнул куда-то в сторону. Последовал почти незаметный кивок.

Илья посмотрел на их старую хартию, лежащую на коленях ублюдка. Единственное, что осталось от мамы. Он вспомнил, как та подписывала её. Затхлая лавка, тот же запах, но другое лицо. Ростовщик помоложе с глазами, видевшими в людях только цифры. Мама долго водила пером поверх строк, бормоча: «Это временно, Илюша… мы выберемся…». Эта хартия стала их общим позором и гарантией, что их «заметят» в Реестре. С тех пор Илья ненавидел документ почти так же сильно, как ненавидел бессилие, которое заставило мать его подписать. Ненавидел в нём каждую буковку. От накопившегося отчаянья с яростью, с парнем стало происходить то, что он всегда старался в себе подавлять.

Мир в глазах Сиверова померк. Гул рынка стих. Илья видел перед собой только свиток. Но, не просто видел — он его чувствовал. Текст в его взгляде стремительно переставал быть текстом и становился структурой. Переплетением сияющих, пульсирующих нитей из обязательств семьи. Одни из них были толстыми и прочными — основной долг семьи. Другие, помельче, но жилистые — проценты. Следом показались тончайшие, почти невидимые паутинки. Те самые коварные пункты о немедленном взыскании и перекладывании долга. Они искривляли все полотно договора, словно кривое зеркало.

Одна из магических паутинок, та самая, в которую тыкал жирный палец, тянулась к сестре, чтобы опутать девочку навсегда.

«Клятва без согласия — узда, а не договор», — пронеслось в голове Ильи.

Рука сама собой рванула вперёд. Он не собирался красть свиток и не знал ни единого заклинания. Просто ухватился за эту тонкую, ядовитую нить и мыслено, всеми фибрами разъярённой души, рванул на себя. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Резкий, высокий, болезненный.

Свет старой, семейной хартии ослепительно вспыхнул и тут же погас. Бумага на глазах начала чернеть и рассыпаться в пепел. Люди вокруг застыли в немом изумлении. Наступила напряжённая тишина.

Ростовщик, остолбенев, пялился на ошмётки пепла, щедро засыпающие его колени. Его лицо медленно наливалось кровью.

— Как… ты это сделал? — шёпот мужчины был похож на шипение змеи. — Самоучка? Грязный, нищий самоучка!

Мужчина вскочил. Тучная тень накрыла Илью вместе с Анной. Ростовщик резко кивнул кому-то, кого видел за спиной юных нарушителей.

В рыночный шум добавилось тяжёлое, нарастающее по экспоненте, гудение. Из-за прилавка вышли два стражника в потускневших кольчугах. На нагрудниках у обоих мерцали служебные печати вояк. Клятва на защиту интересов Дома Монеты. Шум толпы, казалось, подпитывал их, делая свет ярче, а гул ещё громче.

— Взять живыми обоих, — прорычал первый стражник, чьё лицо скрывало забрало шлема. — Начальство наверняка захочет поговорить с ними.

Илья пропихнул Аню за спину, заталкивая в узкую щель между двумя лавками.

— Беги, — попытался он крикнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый шёпот. Последствия за вмешательство в магию слов.

Стражники двигались навстречу нарушителям синхронно и неумолимо. Первый занёс алебарду, чтобы прижать смутьяна древком к земле. Илья отпрыгнул. Спина упёрлась в липкую от грязи стену. Пути к отступлению не было.

Снова мир в глазах юноши сузился. Звуки ушли, оставив навязчивый, визгливый гул многочисленных печатей. Илья посмотрел на стражей не как на людей, а как на сгустки чужих обязательств. Доспехи обоих были испещрены сияющими нитями клятв — «стеречь», «защищать», «подчиняться». Под этими обязательствами располагались другие — тусклые, личные обеты: «кормить семью» и «выжить любой ценой». Два слоя клятв перечили друг другу, создавая между собой лёгкое напряжение, видимое только ему.

Илья не успел даже подумать. Инстинктивно нашёл нужную точку — крошечный узел, где личное «кормить» подпирало служебное «подчиняться», и сделал то, что умел. Отсечку.

Раздался короткий, высокий писк. Свет печатей на мгновение стал ослепительно-белым, а затем погас, оставив после себя тусклое мерцание. Стражники неестественно дёрнулись. Это даже показалось Илье забавным. Один захватил воздух ртом, другой уронил древко алебарды, сбившись с шага. Идеальный, совместный угрожающий ритм распался. На миг, которого должно было хватить. Илья рванул Аню за руку и прохрипел:

— Бежим!

Брат с сестрой нырнули в ближайший проулок, заваленный ящиками со сгнившей капустой, и побежали, не разбирая дороги, пока в лёгких не запылал огонь. Удивительно, но погони за ними не было. Свернув в очередную из подворотен, воняющую мочой и фекалиями, оба рухнули на землю в изнеможении. Молчание повисло между родственниками невысказанным грузом. Аня нарушила его первая.

— Илья… твой голос… — она смотрела на старшего брата с жалостью. Девочка знала о способностях брата и знала, какую цену он платит за них.

Илья попытался ответить, но, буквы «л» и «р» не желали извлекаться из связок, выдавая наружу лишь хриплый шёпот. В голове образовалась ледяная гладь растаявшего воспоминания. Он помнил, как мама пела им колыбельную, но слова песни расползались, подобно мокрым чернилам. Лишь смутный образ и крошечные обрывки мелодии. Если речь в конечном счёте вернётся, то воспоминание — никогда. Такое происходило с ним не впервые. Маленькие кусочки воспоминаний отваливались после каждого вмешательства в чужие клятвы. То забытое имя друга из детства, то неуловимый запах, связанный с домом, то обрывок из старой сказки. Дар не просто царапал юношу изнутри — он каждый раз выкупал попытки «исправить мир» по цене памяти. В какой-то момент Илья перестал считать эти потери.

— Ничего… — просипел он. — Это… достойная цена. За тебя, сестрёнка.

Илья закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Он не только сделал что-то запретное, но и раскрыл на людях свой дар. Хотя дар это или проклятие, он сам не знал. Дом Монеты теперь не оставит его в покое. Никогда! За голову нарушителя наверняка будет назначена награда.

Юноша открыл глаза и посмотрел на сестру. На бледное, испуганное личико девочки. Он не мог подвергать Анну опасности. Решение было только одно. Прямое и, в какой-то мере, безумное.

— Аня, слушай меня внимательно, — хриплый, постепенно восстанавливающийся голос звучал особенно жутко в темноте проулка. — Ты вернёшься домой. Никому ничего не рассказывай. Возьми всё, что мама спрятала в синей шкатулке под полом, и отправляйся к тёте Лукерье в деревню. Сегодня же.

— А как же ты? — в глазах девочки читался ужас.

— Я попробую поступить в Коллегию Клятв, — ответил он. В голосе брата девочка услышала незнакомую сталь. — Не станут же они убивать меня просто так. Наверняка сначала захотят допросить или испытать. Вдруг они знают, что делать с моими способностями. Это даст тебе время скрыться, а мне понять, что во мне сломано и можно ли это перековать.

На самом деле Илья не особо верил в успех этого плана. Коллегия Клятв не славилась милосердием. Но, сидеть в подворотне и ждать, пока Дом Монеты придёт за их шеями, было глупо. Если его всё равно бросят в жерло этой машины, лучше сделать первый шаг самому. Возможно, удастся понять, как устроены в ней шестерёнки. В тот момент у Сиверова был один мотив: не дать системе забрать Аню. Всё остальное приложится. Илья встал, отряхивая грязь с колен. Мышцы ныли, в горле першило, а в душе царил хаос из расползающихся воспоминаний. Но, решение было принято.

— Теперь беги, — велел он сестре. — И не оглядывайся.

Юноша вышел из арки, оставляя Аню одну в темноте, скрепя сердце. Оборачиваться не решился. Он боялся, что если сделает так, то не сможет уйти. Бурча под нос проклятия на головы всех ростовщиков Империи, парень быстро шагал по тёмным переулкам. Хриплый кашель отлетал эхом от мокрых заборов, пугая дворовых собак.

Вдалеке над крышами лавок, сияли огнями Врата Коллегии Клятв. Это был не просто суд или храм, а спаянный в один механизм регистр-банк-трибунал слова. Здесь любое «обещаю» превращалось в документ, долговое обязательство или печать, а любое «клянусь» — в рычаг, способный ломать судьбы. Место, где ковались законы, державшие тысячи семей Империи в нищете. Коллегия фиксировала каждую присягу и договор. От деревенского займа на мешок зерна до брачных союзов среди Домов, вплетая их в Единый Реестр. Нарушишь срок, исказишь формулу, попытаешься выкрутиться полуправдой, Реестр отзовётся болью, штрафом, конфискацией или вызовом Стражи Щита для принудительного исполнения. Здесь слова взвешивали, мерили на чистоту и соразмерность процедуре. Сперва — проверка формулы (чтобы без двусмысленностей), затем — хор Певчих для скрепления, следом — печать Коллегии и запись процента-санкции за просрочку. Дом Монеты приносил сюда свои ростовщические договоры, Дом Тени — двусмысленные формулы с ловушками, а Дом Щита исполнял вердикты, если должник вдруг «терялся».

Сомневаешься в клятве — проси аудит. Клятвенные аудиторы вскрывали текст и подложные смысловые швы. Искали запрещённый подтекст и несоответствие должной процедуре. Но никто, ни один живой человек, не мог вторгаться в уже скреплённую печать и менять её голосом. На такое был один термин — ересь.

Глава 2. Врата коллегии

Свет огромных, в несколько ярусов, врат Коллегии Клятв бил в глаза ледяными, режущими лучами. Это были не просто двери. Массивное архитектурное сооружение из бледного, почти белого камня, испещрённого кружевной вязью сияющих букв. Вместо завитушек резного узора — Устав Коллегии. Её конституция, высеченная в камне и залитая в металл. Воздух на подходе к вратам вибрировал от сдерживаемой силы. Даже пыль возле них казалась обычному человеку священной.

Сиверов нерешительно стоял по другую сторону улицы, укрывшись в тени узкого переулка. Горло саднило, каждый вдох отдавался лёгким хрипом. Одежда отдавала вонью Пепельного рынка, а нервы с мышцами звенели после забега. Парень чувствовал себя грязным пятном на безупречном «исподнем» центра столицы.

Люди, поднимающиеся по широким ступеням к вратам, были иными. Юноши и девушки в богатых, но строгих одеждах, с гербами Девяти Домов на отворотах плащей. Их лица излучали уверенность — право быть здесь, зачастую полученное с рождения. Для них Коллегия была естественным продолжением дома. Сначала семейный наставник, потом частные преподаватели по логомантии, следом — эти ступени. Молодёжь перебрасывалась фразами, а смех звучал звонко, тепло и непринуждённо. Никакой суеты. Только размеренность и порядок.

Илья сглотнул. Ком сомнений в горле не исчезал. Он сделал пару шагов на солнечную мостовую и тут же почувствовал на себе взгляды. Невраждебные. Скорее… недоумённые. Так смотрят на заблудившуюся корову в императорском парке. Парень поправил потёртый кафтан, пытаясь стряхнуть невидимую пыль, и двинулся через улицу.

Чем ближе подходил Илья к входу, тем сильнее давила аура этого места. Сияющие буквы врат пульсировали в такт юного сердца, навязывая свой ритм. Илья воспринимал слова не как произведение искусства, а как угрозу. Он то видел, что каждая фраза, каждый виток вязи был ловушкой, законом, который можно было повернуть против тебя. «Все входящие обязуются…», «Вступающий в права абитуриента принимает…», «Нарушивший устав подлежит…».

У подножия ступеней перед самым входом поток разделялся на два ручья. Справа у широкой арки, где представители Девяти Домов просто кивали стражам и проходили внутрь. Слева располагался узкий проход, контролируемый двумя магистрами в серых мантиях с нашитыми на грудь свитками-символами. Здесь выстроилась небольшая очередь таких же, как Илья. Оборванцев, самоучек, провинциалов с горящими амбициями и пустыми карманами. На них смотрели с лёгким презрением, как на неизбежное зло.

Илья встал в конец очереди. Парень перед ним, коренастый и плечистый, с руками, достойными кузнецкого ремесла, нервно переминался с ноги на ногу.

— Говорят, задачи здесь дают адские, — пробормотал он, не глядя на Илью. — Целый торговый договор за час переписать. А я пока только простые расписки правил.

Илья молча кивнул. Его собственный опыт ограничивался лишь инстинктивным, яростным взломом. О «договорах» он даже не думал.

Девушка, стоя́щая перед «кузнецом», худая, с умным взглядом и удивлённо-приподнятыми бровями, обернулась.

— Главное — не разрушить исходник. А то отбракуют сразу же. И смотрите внимательно, какие вам чернила подсунут. Если с серебряной пылью, это для восстановления. С красной — для дополнений. Не перепутайте, а то весь смысл перекосит напрочь.

Она говорила так быстро, словно цитировала лекцию. Было видно, что девушка опытная. Возможно, не первый раз пытавшаяся закрепиться в Коллегии.

— Спасибо, — хрипло выдавил Илья.

Девушка вздрогнула, услышав грубый голос, но быстро отвернулась.

Наконец, подошла очередь и Илья. Один из магистров, костлявый мужчина, с лицом, на котором застыло выражение хронического недовольства, протянул деревянную бирку с выжженным номером.

— Следующий. Держись подальше от потока сотрудников. Жди вызова в предварительном зале. Там прочтёшь правила допуска. Нарушишь — вылетишь. Следующий!

Предварительный зал оказался просторным, но удивительно пустым. Голые каменные стены и такие же каменные скамьи вдоль них, ничего более. Ни украшений, ни окон. Только на противоположной стене висел огромный свиток, исписанный убористым текстом. Здесь уже сидело человек двадцать, излучая запах волнения и пота.

Илья присел на краешек скамьи, стараясь занять как можно меньше места. Он посмотрел на свиток. Правила. Десять пунктов. Начал читать. С каждой строкой его сердце опускалось всё ниже. В область старых, дырявых сапог.

«…абитуриент не имеет права применять собственные техники…»

«…запрещено вносить изменения, меняющие изначальную волю сторон…»

«…любое усиление договора должно быть эквивалентно по силе ослаблению в ином пункте…»

«…результат работы подлежит немедленной проверке на детекторе лживых клятв…»

Правила лишний раз доказывали, что его дар — грубый и интуитивный, был в этом месте вне закона. Илью в лучшем случае вышвырнут, даже не дав себя проявить. Сиверов впервые разглядел ситуацию в чёрно-белом цвете. Всё, что он сделал с клятвой на Пепельном, здесь считалось нарушением процедуры. Никаких «врезаться в готовую печать», никаких «рвать ядовитые нити голыми руками». В логомантии было позволено только то, что можно прописать формулой и занести в учебник. Он же пришёл в «храм словесных искусств» с набором уличных отмычек, собравшись вскрыть ими сейф под пристальным взглядом «жрецов».

Дверь открылась. Вошёл тот самый костлявый магистр, что стоял на входе. В руках мужчина держал пачку пергаментов.

— По порядку номеров. Заходите, получайте задание. На выполнение тридцать минут. Промедление приравнивается к провалу.

Заходили внутрь небольшими группами. Номера называли быстро. Кто-то возвращался с сияющей физиономией, другие выходили бледные, с опущенными головами. Девушка с приподнятыми бровями вышла, шепча про себя и рисуя в воздухе пальцем. «Кузнец» вернулся мрачнее тучи и, не глядя ни на кого, швырнул бирку на пол.

— Сорок седьмой! — раздался голос магистра.

Илья поднялся и прошёл в круглую комнату без мебели. В центре, на невысоком пьедестале, лежал свиток. Рядом на столике стояли чернильницы. Как и предупреждала добрая душа в очереди, двух цветов. Одна с мерцающими серебряными чернилами, другая — с густыми, алыми. Рядом несколько перьев.

— Задача проста. Восстанови договор, — сухо произнёс магистр, оставшись у входа. — Верни его к изначальной воле сторон. Приступай. Время пошло.

Илья подошёл к свитку. На первый взгляд это был простой договор о поставке древесины. Старый и потрёпанный. Он развернул его… и чуть не задохнулся.

Текст договора был испещрён правками, дописками и вставками на полях. Одни абзацы сияли ровным, добротным светом, другие тускло, будто зачахли, а третьи отдавали ядовито-зелёным, искривляя вокруг себя всё. Договор казался живым, но явно больным, словно заражён паразитами.

Илья коснулся пергамента пальцами и сосредоточился, нервно косясь в сторону магистра. Заметит ли? Мир плавно сузился. Звуки ушли, и он начал «вчитываться» как умел. Интуитивно ощутил «жадные щупальца» пункта о «неустойке за досрочную поставку», который высасывал силы из поставщика. Увидел, как «оговорка о форс-мажоре» была намеренно прописана столь туманно, что позволяла покупателю отказаться от оплаты почти в любой ситуации. Перед юношей лежал даже не договор. Это было оружие.

Сиверов знал цену словам не из книг. Познал с грязного стола квартального пристава, у которого подрабатывал мальчишкой. Носил чернильницы, сушил печати, переписывал жалобы. На полях списанных хартий Илья учился читать формулы так же, как другие учатся читать лица.

Первым импульсом Ильи было желание рвануть ядовитые нити. Выжечь дотла, как он это сделал с долговой хартией. Но он вовремя вспомнил правила на входе. «Не применять собственные техники». «Не менять изначальную волю».

Пришлось крепко задуматься. А в чём, собственно, была изначальная воля? Илья чуть прикрыл глаза, вглядываясь в сердцевину документа. Стараясь увидеть не то, что написано, а то, что подразумевалось. Есть две стороны. Одна желает продать лес. Другая — его купить. Казалось бы, всё просто и всё честно.

Он окунул перо в серебряные чернила — чернила восстановления. И начал осторожно зачищать. Аккуратно, словно скальпелем, Илья вымарывал кабальные связи. Находил в тексте «слова-паразиты» прикрывавшее произвол. «Безусловно», «естественно», «вероятно». Всё, что маскировало невыгодное условие для продавца. Илья делал так, чтобы эти слова прочитывались иначе, вставляя крошечные уточняющие слоги, меняя падежи, расставляя запятые, меняя основной смысл.

Это была не магия грубой силы, а труд ювелира. Тончайшая реставрация. С губ юноши слетали бессвязные слова. Он чувствовал, как снова напрягаются голосовые связки, но на этот раз цена использования своей магии была иной. Не память, а чисто физическое истощение. Со лба градом лил пот, хотя в помещении было прохладно.

Сиверов увлёкся, полностью погрузившись в работу и не замечая времени. Он старательно возвращал договору первоначальный, справедливый облик. Не идеальный, но вполне честный.

— Время! — внезапно прозвучал голос магистра.

Юноша вздрогнул и отшатнулся от пьедестала. Он едва стоял на ногах.

Магистр приблизился, смерив экзаменуемого холодным взглядом, и поднёс к свитку странный прибор. Бронзовый диск с несколькими иглами.

— Детектор лживых клятв, — ответил магистр на вопросительный взгляд Ильи. — Проверим твою работу.

Иглы завибрировали, заходили по кругу, то замедляясь, то ускоряясь. Лицо экзаменатора оставалось непроницаемым. Наконец, иглы замерли, издав тихий, ровный гул.

Магистр поднял на Илью глаза. В них мелькнуло… Не явное одобрение, но… интерес. Любопытство хищника, унюхавшего незнакомый след.

— Проходи, — произнёс он, отходя от пьедестала. — В главный зал. К следующим испытаниям.

Сиверов, не веря, что справился, направился к нужной двери. Но только его рука легла на дверную ручку, как голос экзаменатора остановил: — Сорок седьмой.

Илья обернулся.

— Ты не дописал, — магистр указал на чернильницу с алыми чернилами. — Не усилил договор. Не добавил ничего от себя. Почему?

Илья посмотрел на него прямо. Собственный голос прозвучал излишне громко.

— Его не надо было усиливать. Его надо было просто… починить. Чтобы не врал.

Уголок рта магистра дрогнул. Он словно услышал давно забытую шутку.

— Ступай, — повторил он. — Но запомни. В этих стенах ценят умение не только чинить, но и приумножать. Силу.

Дверь за Ильёй захлопнулась, выводя парня в длинный коридор. Впереди послышались голоса и шаги. Главный зал. Сердце Коллегии. Он сделал нерешительный шаг. Взгляд ненароком упал на собственную, запылённую, потрескавшуюся обувь и идеально отполированный каменный пол. Пропасть между ним и этим местом всё ещё была огромна.

Сиверов подозревал, что прошёл лишь некий, первый фильтр. Главные испытания впереди. Игры Домов, зависть конкурентов, холодная, безразличная машина Коллегии. И собственный дар, который мог оказаться как ценностью, так и смертным приговором.

Проход в главный зал оказался не обычным проёмом в стене. Массивный арочный портал, обрамленный двумя спиральными колоннами, по которым непрерывно, как вода по жёлобу, струились мерцающие строки текста. Воздух внутри ощущался иначе — не монотонное гудение сил, а многоголосый, сложный шум, напоминающий переговорную биржи или зал суда в момент апелляции. Гул голосов, скрип перьев, металлический лязг невидимых механизмов и повсюду — пляшущие в воздухе светящиеся буквы, формулы, целые абзацы, которые возникали прямо в воздухе, сталкивались и рассыпа́лись в искры.

Зал был огромен, словно Наос (центральная часть в соборе). Сводчатый потолок терялся наверху, а на боковые стены проецировались гигантские, постоянно обновляющиеся списки. Возможно, имена испытуемых и результаты. По периметру стояли ряды стоек, за которыми абитуриенты, сосредоточенно хмурясь, водили перьями по пергаментам. Их писанина оживала над головами, превращаясь в сложные трёхмерные схемы из света.

В центре зала располагалась круглая арена, огороженная низким барьером. Над ней витало особенно плотное облако сияющих символов. Время от времени раздавался чёткий, звенящий голос: «Протокол дуэли завершён. Победитель — Дом Моста». Или: «Нарушение регламента. Дисквалификация».

Сиверов нерешительно замер, пытаясь сориентироваться в этом хаосе. Инстинкты парня кричали об опасности. Каждый уголок этого помещения был пронизан магией. Каждое взаимодействие между присутствующими — потенциальный договор или испытание.

— Эй, сорок седьмой! — окликнул его знакомый голос. К нему приближалась та самая худая девчушка из очереди снаружи, с умными глазками. Её брови сейчас были задраны так высоко, что казалось, вот-вот сольются с чёлкой. — Ты тоже прошёл? Отлично! Тогда можно знакомиться. Я Лика. А ты?

— Илья, — хрипло ответил он, с трудом выговаривая собственное имя.

— Вижу, с голосом у тебя проблемы, — без обиняков констатировала Лика. — Ничего, так бывает после сильных вложений. Смотри не сорви до конца. Сейчас время группового тестирования. Будут разбивать на пары случайно. Нужно будет составить договор обмена. Я слышала, в этом году дают сложный кейс. Обмен правами на воздух над участками между Домом Колоса и Домом Моря. Спорный прецедент!

Девушка вывалила всю эту информацию одним махом. Илья лишь кивнул, чувствуя, как начинает раскалываться голова от информационного щебета.

— Пары формируются у западного пульта! — пронёсся над залом усиленный голос. — Подходите и касайтесь сенсора одновременно с напарником.

Лика схватила Илью за рукав и потащила через весь зал, ловко лавируя между группами абитуриентов. У западной стены стоял необычный аппарат — кристаллическая сфера на бронзовом основании, к которой уже выстраивалась очередь.

— Главное, с кем-то из реальных «Клинков» или «Монетников» не попасть, — прошептала Лика, вставая в очередь. — Они любят давить новичков. Считают, что мы лишь портим статистику.

Илья наблюдал. Молча. Пары формировались быстро. Два человека одновременно касались сферы, та вспыхивала определённым цветом, имена появлялись на одном из светящихся табло над ареной. Большинство старалось найти себе пару заранее, по принципу «свой-к-своему». Знатные со знатными, плебеи с плебеями.

Подошла их очередь. Лика поддерживающе ткнула Илью локтем, и они почти синхронно коснулись гладкой поверхности. Кристалл вспыхнул тревожным оранжевым светом, а затем застыл в неприятном, ядовито-зелёном оттенке. На табло всплыли имена: «Лика Ветрогон. Илья Сиверов. Сектор семь».

— Фух, главное не красный, — выдохнула Лика. — Красный — это сразу на арену, в дуэль. Зелёный — договорная работа. Пошли, поищем седьмой.

Седьмой сектор оказался одним из многих отгороженных пространств по краям зала. За пультом уже стоял экзаменатор. Не просто знатный. Облачённый в тёмно-синий камзол с вышитым на груди стилизованным воланом, символ Дома Тени. Его лицо было абсолютно бесстрастным, а руки спрятаны в чёрные, плотно облегающие перчатки.

— Упс, — прошептала Лика. — Тень. Это нехорошо. Они редко идут в абитуриенты. Обычно их сразу на особых правах зачисляют.

Пара заняла место за пультом напротив него. Мужчина из Дома Тени лишь кивком указал на пергамент, лежавший перед ними. Задание.

Кейс и вправду был сложным. Дом Колоса продавал права на пространство над своими угодьями Дому Моря, который собирался строить там воздушные причалы для дирижаблей. Но, в договоре была заковырка. Дом Колоса настаивал на пункте о «неприкосновенности почвенного слоя», что, по сути, запрещало Дому Моря возводить на земле любые опоры. Дом Моря, в свою очередь, требовал гарантий «беспрепятственного и постоянного доступа». Это могло быть истолковано как право летать на любой высоте, вплоть до самой земли, уничтожая посевы лопастями винтов.

— Классический паритет силы, — тут же защебетала Лика, глаза которой загорелись. — Нужно найти точку равновесия. Ввести ограничивающие условия. Например, прописать чёткие высотные коридоры для взлёта и посадки и закрепить их в приложении к договору с координатами…

Илья слушал девушку молча, его взгляд был прикован к тексту. Когда-то в их подворотне жил сухой, как палка, старик с кличкой Сухарь. Бывший писец из Дома Моста. За кружку похлёбки он учил Илью «не верить словам без печати» и разбивать любой договор по «четырём С»: Субъект, Суд, Срок, Санкция. Если одного нет — договор дырявый. Пункт о «неприкосновенности» был написан тяжеловесно. Его буквы, казалось, давили на остальную часть текста. А требование о «беспрепятственном доступе» было намерено размытым, расползающимся, словно клякса. Где-то между этими двумя пунктами, зияла невидимая дыра. Субъекты есть, предмет спора есть, сроки можно вытащить из приложений, а вот Санкция и Суд зависали в воздухе. В случае конфликта оба Дома получили бы идеальный повод объявить друг друга виноватыми и уйти в бесконечную войну толкований.

Сиверов осознал это даже не разумом, а тем самым внутренним зудом, что возникал, когда договор оставлял пространство для злоупотреблений. Экзаменатор наблюдал за обоими, не выражая эмоций.

— Ваше предложение? — произнёс наконец он. Голос был тихим, безжизненным и идеально ровным.

— Мы… предлагаем прописать точные параметры доступа, — начала Лика, но Илья перебил резко и неожиданно громко.

— Это никак не поможет. Оба Дома хотят одного — гарантий. Первый, что его землю не тронут. Второй, что не перекроют небо в любой момент. Дома изначально не доверяют друг другу.

— И что предлагаете? Доверие невозможно прописать в договоре.

— Это не так, — возразил Илья. Он ткнул пальцем в два конфликтующих пункта. — Здесь не хватает третьей стороны. Гаранта. Той же Коллегии Клятв. Нужно ввести арбитражную оговорку. Любой спор о толковании этих пунктов передаётся на рассмотрение третейского суда Коллегии. Его решение обязательно к исполнению. И добавляем санкцию для той стороны, что уклоняется от арбитража.

Лика замерла с открытым ртом, глядя на Илью с восхищением.

— Это… гениально! — прошептала она. — Мы не меняем волю сторон, а добавляем механизм разрешения спора! Эквивалентное усиление!

Они принялись за работу. Лика, обладая феноменальной памятью, надиктовывала канонические формулировки таких оговорок. Илья, с поразительной для уличного оборванца точностью, вписывал их в текст, находя идеальные места для вставки, чтобы новый пункт не конфликтовал с существующей структурой, а органично в неё вплетался. Когда оба закончили, контролёр взял в руку пергамент и поднёс к нему устройство, похожее на лупу с несколькими линзами. Словно изучая текст под разными углами.

— Баланс соблюдён, — произнёс наконец он. — Воля сторон не нарушена, сила договора увеличена благодаря снижению рисков. Решение принято.

Мужчина повернулся, чтобы уйти, но задержался, бросив взгляд на Илью.

— Любопытно, — сказал он всё тем же ровным, безжизненным голосом. — Вы не строите новые стены. Вы прорубаете дверь в тупике. Позвольте представиться, Агнотарх Паулин. Дом Тени.

Экзаменатор скрылся в толпе, оставив обоих в лёгком ступоре.

— Ты… слышал? — восхищённо выдохнула Лика. — Агнотарх! Член Коллегии Клятв. Глава Совета Признаний и Допусков. Хранитель Большого Реестра Печатей. И он нас запомнил!

Над залом снова прозвучал усиленный голос:

— Следующее испытание. Одиночное. Боевое моделирование. Сектора с первого по двадцатый, прошу на арену.

Сердце Ильи ёкнуло. Боевое моделирование. Всё, что он умел, это чинить или взламывать. А вот «драться» словами его не учили. Его в принципе никто ничему не учил. В мешках у скупщика на районе лежали прошлогодние «Своды Коллегии». Илья не раз вытаскивал оттуда листы — за копейку или спасибо. Частенько домой приносил не хлеб, а пункты и подпункты договоров. К утру те сами укладывались в голову, как костяшки из домино.

Они с Ликой вышли к арене. Круглая площадка была поделена на сектора, каждый из которых ограждён мерцающим световым барьером. В центре секторов стоял пульт, чуть сложнее предыдущего, с множеством рукоятей и проекторов.

Сиверов занял указанное место. Противник уже ожидал. Высокий, статный молодой мужчина в алом камзоле с вышитым на плече стилизованным клинком. Его взгляд — острый, насмешливый, скользнул по Илье, отразившись в едва заметной усмешке.

— Каспар Клинок, — представился соперник, голос которого был пропитан привычной уверенностью человека, знающего свои силы. — Надеюсь, ты хоть немного будешь сопротивляться, а то… мне скучно.

Илья не ответил. Лишь крепче сжал пальцы на холодных, незнакомых рукоятках пульта. Над ареной, между соперниками, всплыл текст задачи.

«Симуляция: Оборона торгового каравана от нападения рейдеров. Цель: сохранить не менее 70% груза. Доступные техники: Щит Верности, Обет Безмолвия, Клятва Крови (ограниченно)».

— Начинаем, — раздалась команда.

Пространство перед Ильёй словно ожило. Голографические телеги, запряжённые волами, двинулись по пыльной дороге. С другого конца на них уже неслась группа всадников со сверкающими в руках саблями — тоже голографическая, но от этого не менее грозная.

Каспар ждать не стал. Его пальцы взметнулись над пультом, уверено, быстро и точно. В воздухе перед караваном вспыхнул багровый свет, сложившийся в короткую, рубленую фразу: «КЛЯТВА КРОВИ: СТОЯТЬ НАСМЕРТЬ». Грубая, примитивная, но невероятно мощная техника. Сторожевые на телегах выпрямились, их виртуальные лица исказились яростью, и они ринулись навстречу всадникам.

Илья почувствовал, словно его отбрасывает волной чистой, агрессивной силы. Это была магия иного порядка. Не тонкая работа, а удар кувалдой.

Он попытался ответить. В голове всплыла техника «ЩИТ ВЕРНОСТИ» — более сложная, требующая выведения точных формул защиты. Пальцы дрожали, он с трудом выводил в воздухе дрожащие светящиеся линии. Щит получился бледным и невзрачным, тут же треснув и рассыпавшись под первым натиском рейдеров. Одна из телег вспыхнула красным — уничтожена.

— Слабо! — усмехнулся Каспар, уже плетя следующую клятву. — Тебе бы на огороде от кротов заклятия создавать.

Илья стиснул зубы, почувствовав, как в груди поднимается знакомая, холодная ярость. Он ещё раз осмотрел симуляцию. Караван, его люди… были всего лишь светом и образами, но он видел за ними реальных людей. Тех, кого не смог защитить. Илья не стал плести новый щит и атаковать тоже не стал, а смотрел на Каспара. На технику соперника и его уверенную, насмешливую ухмылку.

Дом Клинка. А значит, повсеместное использование Клятв Крови. Они были мощными, но… однообразными. Ритмичными. Как марш. Раз-два. Удар-отдача.

Илья прикрыл глаза, отключая визуальный ряд, и стал слушать. Вслушивался в ритм, который отбивали пальцы Каспара на пульте. Раз-два. Пауза. Раз-два. Пауза. В момент следующей паузы, когда Каспар только заносил пальцы для нового удара, Илья рванул свой пульт на себя. Он не знал стандартных боевых формул. Зато слишком хорошо понимал природу приказов. Клятва Крови — жёстко прошитая последовательность: «приказ-ответ», без права на сомнение. Стоит вклинить внутрь альтернативный импульс, как система начинает спотыкаться о противоречия. Илья не стал пытаться одолеть Дом Клинка силой. Он подбрасывал их клятве логическую банановую кожуру. Вбросил в симуляцию короткий, обрывистый приказ, нарушающий ритм: «СТОП».

На образном поле брани возник сбой. Виртуальные сторожа, ведо́мые клятвой Каспара, рванулись в атаку, но внезапно получили противоречащий приказ. Они замерли в нерешительности на долю секунды. Этого хватило. Атака рейдеров прошла вхолостую.

Каспар вздрогнул. Он снова ударил, быстрее и яростнее. «РУБИТЬ! КРОШИТЬ!»

Илья ждал, улавливая такт. И снова, в момент между командами, вбросил уже сбивающий импульс. «ОБОРОТ». Охрана, замахивающаяся для удара, вдруг начала разворачиваться, ломая строй.

— Что ты творишь, нищеброд?! — зарычал Каспар, лицо которого покраснело. Соперник явно терял концентрацию. Его техника, построенная на идеальном ритме, рассы́палась от точечных, дозированных помех.

Илья не отвечал. Он уже дышал тяжело обессилев. Он больше не пытался выиграть. Пытался выжить, найдя единственный способ — не противостоять силе, а выбивать почву у неё из-под ног.

Голографические рейдеры, не встретив организованного отпора, тем не менее несли потери от хаотичных действий спутанных стражей. Телеги гибли, но медленнее, чем могли бы.

Прозвучал гонг. Время вышло. Над ареной всплыли результаты. «Караван сохранён на 72%. Задача выполнена».

Илья едва устоял на ногах. Он прошёл. Чудом. Пусть не умением, а обманом.

Каспар сжимал рукоятки пульта так, что побелели костяшки пальцев. Он медленно подошёл к Илье.

— Ты… не сражался, — прошипел он. — Ты пакостил. Ты испортил мне музыку.

Илья поднял взгляд на соперника. Собственный голос прозвучал тихо:

— Я выживал. А в сражениях, как я слышал, всегда не до музыки.

На лице Каспара промелькнула неподдельная ярость. Он резко развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Илья потёр виски, пытаясь унять головную боль. Он был измотан до предела. Потом огляделся. Испытания заканчивались. Кто-то ликовал, кто-то злился. Лика куда-то исчезла.

Взгляд перетёк на балкон, опоясывающий второй ярус зала. Там, прислонившись к мраморной балюстраде, стояла она. Девушка в одеждах цвета серой стали с голубым отливом. Цвет Дома Щита. Светлые волосы были убраны в строгую, но изящную причёску, открывая высокий лоб и спокойные, внимательные глаза. Она не аплодировала и не улыбалась. Просто смотрела. Не взглядом восхищения и не любопытством девушки, заметившей «интересного мальчика». Скорее прикидкой офицера, оценившего нестандартное оружие. Девушка видела, что новичок не умеет красиво «играть в дуэли». Но заметила и другое. Как тот влез в структуру боевой клятвы, заставив её сфальшивить. Для Дома Щита, который по уставу должен стоять на страже процедур, такой человек был либо находкой, либо угрозой.

Незнакомка что-то сказала стоявшему рядом пожилому мужчине с бородкой, не отводя глаз от Ильи. Тот кивнул, достал блокнот и что-то в него записал. Потом она медленно, совершенно сознательно, кивнула Илье. Всего один раз. Не одобрительно. Констатирующе. Затем развернулась и скрылась в арке балкона.

Илья остался стоять с ощущением, что прошёл ещё одно непонятное, но важное испытание. И не понимал, выдержал ли он его.

Глава 3. Незваный гость

Сиверов лежал на жёсткой койке в каморке при общежитии для «приглашённых». Так, дипломатично называли тех, кто поступил в Коллегию не по праву родовой крови, а по отдельному допуску. Зачисление прошло стихийно, но блёкло. К нему подошёл незнакомый служка в мантии и проводил в Канцелярию, где обессиленный юноша должен был подписать типовой договор на обучение. Перо царапнуло в книге.

— Приглашённый. Особая категория. Без стипендии. Без пайка. С обязательством явки. Подпись — здесь. Капля крови — сюда.

На стол легла тонкая папка «Временный допуск слушателя (особая категория)». Внутри — три листа мелкого шрифта: «согласен на протокол наблюдения», «не оспариваю решения Совета», «обязуюсь являться по первому требованию», «отказ от подписи трактуется как признание недобросовестности». Павлиньими буквами внизу — «согласен» с сухим штампом Агнотарха: процедура признана.

— Я хочу прочитать, — выдавил он.

— Прочитаешь, когда станешь хоть кем-то. Сейчас подпись. — Регистратор подтолкнул перо и иглу для крови. — Не задерживай очередь, юноша.

Илья поставил подпись. Игла цапнула подушечку пальца, кровь впиталась в бумагу. Пахнуло железом и стыдом. Писец хмыкнул, щёлкнул пломбой и перевязал дело грубой ниткой. Затем шепнул сухую формулу: «принято, субъект, срок, санкция», и буквы, вспыхнув серебристой пылью, осели. От корешка к Книге Регистраций протянулась тонкая нить. В воздухе тихо щёлкнуло: мир зарегистрировал договор.

— Ключ от комнаты. — На стол упала латунная болванка с номером. — Питание не полагается. Столовая для «приглашённых» закрыта до осеннего распределения. Жалобы — через канцелярию по пятницам.

— Мне… плохо после испытаний, — попытался сказать он.

— Это к Певчим. Певчих вы не оплачивали, — без малейшего сочувствия ответили с другого конца стола.

После тот же служка проводил его в общежитие. Комендант свысока осмотрел новичка, презрительно фыркнув.

— Поздняя регистрация — без ужина, — сказала он, не глядя, и толкнул плечом дверь узкого коридора, пахнувшего кипячёным мылом и сыростью. — Бельё возьмёшь у дежурной, если останется. Воду — из крана на лестнице. Будешь шуметь — штраф.

Сон упорно не желал приходить, и Сиверов непрерывно ворочался. Воздух в крохотном помещении был пропитан дешёвым мылом и затхлостью. За веки будто насыпали песка, а в висках мерно перестукивались: унижение, ярость и страх. Картинки прошедшего дня прокручивались перед глазами с навязчивой чёткостью. Насмешливая ухмылка Каспара. Холодные, оценивающие глаза девушки Дома Щита. Безжизненный голос Агнотарха Паулина.

После испытаний горло болело, словно Илья поужинал ёжиком. Это была не только физическая боль. Больше походило на ощущение измены от собственного организма. Илья пытался прочистить горло, но раз за разом издавал лишь скрипучий звук, похожий на скрип ржавых петель.

Но, больше всего беспокоила пустота в голове. Провалы в памяти. Илья помнил мать. Её тепло, улыбку, обрывки мелодии. Слова колыбельной, те самые звуки, что убаюкивали его с сестрой в детстве — ушли. Словно кто-то взял и аккуратно вырезал их из ткани памяти скальпелем, оставив кровоточащую рану. Илья сжимал кулаки до боли, пытаясь силой воли вернуть утерянное, но взамен получал лишь смутные, размытые образы и ноющую пустоту в висках.

«Цена, — пронеслось в голове чужим, хриплым голосом. — Любая мощная клятва меняет того, кто её произносит».

Но он не давал клятвы, лишь разорвал. Но правило, видимо, работало в обе стороны.

Тишина снаружи была обманчива. За толстыми стенами древнего здания гудела, кипела и переливалась сиянием жизнь Коллегии Клятв. Слышен был отдалённый гул голосов, читающих хартии, металлический лязг механизмов, передвигающих тонны пергаментов, и вездесущий, едва уловимый вибрирующий гул магии. Тысячи действующих клятв, печатей, обетов, которые скрепляли это место в единое целое.

Илья поднялся с койки и подошёл к узкому оконцу. Ночь над Коллегией была неестественно ясной. Высоко, чуть левее башни Дома Хартий, он заметил… разрыв? Сначала Сиверов принял его за странное облако. Но нет. Это была именно трещина. Длинная, неровная, цвета запёкшейся крови и тлеющих углей. Она не светилась, скорее поглощала свет вокруг себя, оставляя бархатисто-чёрную пустоту, усеянную чуждыми, слишком яркими звёздами. Илья уже видел нечто подобное, мельком, ещё в детстве, над кварталами долговых контор. Тогда он решил, что это оптическая иллюзия. След от грозы или фантазия мальчика, слишком часто читающего чужие расписки.

В дверь постучали. Резко, нетерпеливо, без всяческого почтения. Илья вздрогнул, испуганно возвращаясь на койку. Сердце заколотилось. Страх был мгновенным и животным: за ним пришли! Дом Монеты выследил. Или на пороге стража Коллегии, чтобы предъявить обвинение в ереси.

— Открывай! По приказу магистра Кузьмы! — раздался за дверью знакомый, нарочито грубый голос.

Илья едва смог подняться. Ноги стали предательски ватными. Он сделал шаг, потом ещё один. Рука потянулась к потёртой железной скобе, исполнявшей роль замка.

За дверью стояли трое. Не стражи и не магистры. Те самые парни, сытые и уверенные, что смотрели на него с презрением в Главном Зале. Двое крепких, плечистых, с тупыми и надменными лицами, стояли по бокам. В центре — давешний красавчик в алом камзоле, Каспар Клинок. На лице сноба играла ядовитая, самодовольная ухмылка.

— Ну что, Сиверов? Прошляпил вечерний сбор? — Каспар без разрешения переступил порог, грубо отпихнув Илью плечом. Оглядел убогую каморку с видом патологоанатома, впервые увидевшего проказу. — Лежишь здесь, воздух коптишь. Непорядок. Нарушение устава для новичков. Пункт… э-э-э… — он сделал вид, что вспоминает, щёлкая пальцами. — Да любой пункт! Все они требуют блюсти чистоту и посещать обязательные мероприятия.

Илья упрямо молчал. Он просто стоял, сжав кулаки и чувствуя, как по спине бегут мурашки бессильной ярости.

— Ой, смотрите-ка, он и правда нем, — фальшиво удивился один из приспешников, толстогубый детина с крошечными глазками-щёлочками. — Думал, что слухи.

— Не нем, — поправил Каспар товарища, медленно прохаживаясь по комнате и тыча сапогом в пожитки Ильи, сложенные в углу. — Он голос сорвал. На колдовстве. Грязный самоучка. Таких, как он, обычно клеймят и отправляют на рудники. А он тут, в Коллегии, отдыхает.

Аристократ остановился перед Ильёй. Так близко, что тот почувствовал запах дорогого парфюма и лёгких душистых масел, которыми был умащен задира.

— Мы, представители высоких Домов, народ милосердный, — Каспар приторно улыбнулся. — Всегда даём шанс исправиться. Искупить, так сказать… вину. Потому мы и здесь, Сиверов. Пришли облачить на тебя «шутовской устав». Старая добрая традиция, помогающая влиться в коллектив. Осознать свою… так сказать, новую роль.

Один из громил достал из-за пояса небольшой, но плотный свиток, перевязанный пёстрой, кричаще-яркой лентой. Тот испускал неприятное, едва уловимое вибрационное поле — ощущение лёгкого, тошнотворного зуда в самой глубине черепа.

Илья отшатнулся. Инстинктивно. Он не знал, что такое «шутовской устав», однако нутро кричало об опасности. Эта вещь точно была неправильной. Она искривила воздух вокруг себя. На Пепельном рынке Илья повидал немало мерзости. Кабальные договоры на «радостную службу», брачные хартии, по сути, продававшие людей оптом. Но даже они пытались изображать добровольность. Здесь добровольности не было. Это даже не договор, а ярлык. Если подобная гадость прилипнет, Сиверов станет посмешищем всей Коллегии, а Реестр — посчитает процедуру законной. Любая попытка пожаловаться обратится в «нарушение собственной клятвы».

— Придержите его, — кивнул Каспар.

Громилы схватили Илью за руки, легко и профессионально прижав к стене. Хват стальной, тренированный. От обоих несло потом и дешёвым вином. Каспар развернул свиток. Текст на бумаге был написан мерцающим, переливающимся всеми цветами радуги, веществом и пульсировал. Буквы складывались в унизительные, похабные фразы.

— Дающий сию клятву, — начал читать нараспев Каспар, — обязуется именоваться не иначе как «Князь-Вонючка». Целовать сапоги каждому встречному из Дома Клинка и по первому требованию исполнять танец шута…

Илья не слушал слова. Он видел магию. Видел, как мерзкий, ядовитый текст словно начинает оживать. От пергамента в его сторону потянулись багровые щупальца, чтобы въесться, вплестись в его сущность. Это было насилие. Грязное, похабное, ломающее волю. Хуже, чем удар ножом в подворотне.

Ледяная, острая паника взорвала виски. Вместе с ней проснулась знакомая, ненавистная ярость. Чувство загнанного в угол зверя, у которого отнимают последнее. Он не думал. Не мог думать. Начал действовать.

Дар, эта дикая, неконтролируемая сила, рванулась изнутри, отвечая на угрозу. Мир сузился до тонких, сияющих нитей. Илья смотрел на структуру и видел, как уродливые, пёстрые нити «шутовского устава» готовятся опутать его. И снова первым импульсом было — рвануть. Разорвать. Сжечь дотла. Но он хорошо помнил пепел на коленях ростовщика. Помнил цену. Помнил испуганное лицо сестры.

Тогда Илья сделал иное.

Вместо того чтобы рвать… оттолкнул. Всей мощью своего отчаяния. Собрав клокочущую ярость, он создал вокруг себя тонкий, крошечный барьер. Абсолютное, тотальное ОТРИЦАНИЕ.

Мысленно на уровне инстинктов, проскрипев всего одно слово. Приказ, обращённый к реальности:

«НЕТ»!

Мир на миг моргнул и, к ужасу присутствующих, послушался. Это было не красиво и уж точно не по учебнику. Крик души, облечённый в магию. Но, эффект оказался впечатляющим.

В комнате резко и абсолютно стихли все звуки. Погас даже свет. Самый обычный, идущий от светящихся шаров под потолком коридора. Воцарилась тьма. Свиток в руках Каспара вспыхнул ослепительно-белым светом, и буквы с тихим шелестом рассыпались в мелкий, цветной пепел, щедро украсив камзол обидчика.

Громилы, державшие Илью, с глухим стоном отпустили пленника. Оба схватились за головы, словно от внезапного приступа головной боли. Каспар отпрянул не менее резко, смачно ударившись спиной о дверной косяк. Ухмылка сползла с лица аристократа, сменившись шоком, перетёкшим в чистейшую, неподдельную ярость.

— Ты… ты чёртов… — он не находил слов.

Илья едва стоял на ногах, крепко прислонившись к стене, и тяжело дышал. Мир перед глазами поплыл. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Горло не просто болело — оно онемело. Парень в данный момент не мог издать звука. Ни единого. Сиверов с ужасом осознал, что не может вспомнить… цвета глаз младшей сестры. Они были… они были… а какие? Безликий вакуум на месте воспоминания.

Расплата!

Каспар выпрямился. Ярость на лице сменилась ледяным, убийственным холодом. Он демонстративно стряхнул с рукавов пепел от свитка.

— Ты дорого заплатишь за это, грязнокровка, — тихо произнёс он, и в окружающей тишине эти слова прозвучали громче любого крика. — Ты не понимаешь, с кем связался. Ты не просто псина на приёме у императора. Ты псина, которая вдобавок гадит на ковёр. За такое не бьют по морде. За это режут горло.

Он развернулся и вышел. Громилы, всё ещё бледные и неуверенные, последовали за ним, захлопнув дверь.

Илья снова остался один. Он медленно сполз по стене, обхватив голову руками. Тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Он проиграл. Снова позволил ярости взять верх. Илья показал свою силу и сделал себя мишенью.

Сиверов долго сидел на полу, не зная, сколько времени прошло — минуты или часы. Дверь, скрипнув, снова открылась. На пороге стоял тот самый костлявый преподаватель с лицом хронического недовольства. Магистр Кузьма, что принимал первый экзамен. Мужчина держал в руке светящийся шар, который отбрасывал жёсткие тени на измождённое лицо.

— Ну что, сорок седьмой, — произнёс он без всякого предисловия. — Развлекаешься? Надо же… «Нулевая Клятва». На примитивнейшем, дикарском уровне, но всё же. Как интересно! И чертовски глупо с твоей стороны.

Илья, не понимающий, что имеет в виду магистр, хотел оправдаться. Но из горла вырвался лишь беззвучный, хриплый выдох.

— Молчи уж, — отрезал магистр. — Твои связки сейчас словно дырявое решето. Ты выплеснул всё, что было в тебе, единым махом. Поступок клинического идиота. Ради чего? Чтобы не целовать сапоги какому-то выскочке из Клинков?

Магистр вошёл в комнату и грузно опустился на табурет.

— Они, в общем-то, правы, — продолжил он, бесстрастно глядя на Илью. — Твоя магия — ересь чистой воды. Грубая, неотёсанная и опасная. Как кухонный нож в руках у ребёнка. Сегодня ты обнулил шутовской устав, а завтра, глядишь, случайно снимешь печать с демона, потому что его клятва тебе не понравилась.

Кузьма ненадолго замолк, изучая дрожащего юношу.

— Однако, — магистр тяжело вздохнул. — Ты смог это сделать. Без обучения. Без подготовки. На одних лишь инстинктах. Это… как минимум интересно. Коллегия всегда жаждет новых инструментов. Даже таких… топорных.

Магистр пошарил в складках мантии и вытащил маленький, тёмный флакон, заткнутый восковой пробкой.

— Держи, — он бросил флакон Илье. — Настой Дома Певчих. Три капли под язык. Не больше. Голос быстрей восстановится, да и снимет острую боль. Будешь хоть как-то крякать завтра на лекциях.

Илья поймал флакон дрожащими пальцами. Он недоумённо пялился на магистра. С чего подобная благосклонность?

— Это не доброта. — буркнул Кузьма, словно читая мысли. — Инвестиция. Мне поручили вести твою группу по основам логомантии. Не хотелось бы слушать твоё хриплое блеяние. Так что лечись. А потом… — он пристально посмотрел на Илью. В глазах мага мелькнул тот самый хищнический интерес, что был на экзамене. — Потом я покажу тебе, что такое магия слова на самом деле. И посмотрю, сломаешься ты на первом же занятии… или нет.

Магистр поднялся и вышел, оставив Илью наедине с темнотой, тишиной и маленьким флакончиком надежды в руке.

Три капли. Горькие, обжигающие, словно растопленный металл. Илья сглотнул судорожно и почувствовал, как по горлу разливается ледяная волна, смывая острую боль. Онемение отступило, сменившись странным, щекочущим холодком. Он попробовал издать звук.

— А-а-а…

Это был не его голос. Больше похоже на лязг заржавевших механизмов. Но, это уже были не беззвучные муки. Это был инструмент. Убогий, изувеченный, но инструмент.

***

Утро началось с того, что Илью разбудили оригинальным способом. Сбросили на пол, словно мешок картошки. Магистр Кузьма, не дав опомниться, грубо взял его за плечо, поднял и вытолкнул из комнаты, даже не дав умыться.

— Дрыхнуть он, видите ли, изволит! Шагай быстрее, сорок седьмой. Твоё первое индивидуальное занятие начинается. Пока остальные слушают скучную лекцию о классификации печатей, ты получишь… персональный вводный урок.

Он повёл Илью не вверх, по парадным лестницам, а вниз, в подвалы Коллегии. Воздух вокруг быстро менялся. Исчез запах воска, древесины и ладана. Их сменила тяжёлая, влажная прохлада, пахнущая старым камнем, пылью и чем-то едва уловимым, горьковатым, словно окислённая медь.

Лестница была крутой и узкой, а ступени стёрты до вогнутости. Редкие светильники на стенах едва освещали путь. Кузьма шёл быстро не оглядываясь. Серая мантия магистра мелькала в полумраке как призрак.

— Запомни, сорок седьмой, — голос преподавателя гулко отдавался от сырых стен, — то, чем ты владеешь, не совсем магия. Больше порча. Ты не создаёшь, не укрепляешь, не изменяешь. Ты рвёшь. Как дикарь, который видит тугую, сложную петлю и решает не развязывать, а разрубить топором. Последствия в нашем деле могут быть… непредсказуемыми.

Они спустились ещё глубже. Илья начал чувствовать знакомое давление на подсознание. Но, в этот раз это не был гул работающего механизма, что-то иное. Глухое и настойчивое. Словно огромное и древнее существо скребётся под полом, пытаясь выбраться. В нос проник запах тысячи старых книг или свитков.

— Мы идём в архивы? — проскрипел Илья, с трудом выговаривая слова. Холодный настой позволял говорить, но звуки давались с усилием.

— Верно, — подтвердил Кузьма не оборачиваясь. — Но не в те, что показывают любопытным аристократишкам. Мы идём в подвалы архива. Туда, где хранятся… отбракованные клятвы. Несостоявшиеся договоры. Ошибочные редакции. И кое-что ещё.

Магистр остановился перед массивной, окованной чёрным металлом дверью. На полотне не было ни замка, ни ручки. Только гладкая, отполированная до зеркального блеска пластина из тёмного камня.

Кузьма приложил к пластине ладонь и произнёс что-то. Очень тихо, почти шёпотом. Камень под рукой на мгновение вспыхнул тусклым, зелёным светом, и дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.

За дверью располагалось помещение, больше похожее на логово алхимика или лазарет, но только для книг. Полки от пола до потолка были заставлены не аккуратными свитками, а грудой смятых, обугленных, разорванных пергаментов. Некоторые были залиты странным, застывшим веществом, другие стянуты железными обручами, словно буйные звери. В густом, тяжёлом воздухе висела пыль, кружащаяся в лучах единственного светильника. Масляной лампы с зелёным стеклом, стоявшей на заваленном бумагами, массивном столе.

За этим столом, склонившись над древним, рассыпающимся фолиантом, сидел человек. Костлявый старикан, которого Илья заметил в день экзаменов.

— Привёл своего дикаря, Кузьма? — произнёс старик, не поднимая головы. Голос звучал сухо, похрустывающее. — Надеюсь, он у тебя хоть помылся? Больно уж воняет страхом и потом. Мешает концентрации.

— Помылся бы сам, старый крот, — огрызнулся Кузьма, протискиваясь между стеллажами. — От тебя несёт вековой пылью и забвением. Знакомься. Илья Сиверов. Сорок седьмой. Тот, кто умеет рвать. А это магистр Хрисанф, наш архивариус.

Хрисанф, наконец, поднял голову. Лицо старика было испещрено морщинами, но глаза, маленькие и невероятно живые, блестели из-под густых седых бровей с явной хитринкой. Старик снял очки в толстой оправе и протёр их краем мантии.

— Рва-а-ать? — повторил он, растягивая слово. — Примитивно, грубо и неэффективно. Как долбить скалу головой вместо того, чтобы найти в пласте трещину. Покажи-ка свои руки, мальчик.

Илья, опасаясь, протянул руки. Хрисанф схватил его запястья цепкими, костлявыми пальцами. Прикосновение было холодным и сухим.

— Вижу, — пробормотал он, всматриваясь в ладони, словно гадалка. — Вижу следы. Да ты не просто рвёшь, а… чувствуешь разрыв. Видишь его. Для такого, как ты клятвы — не священный текст. Ткань. И ты в этой ткани видишь дыры. Любопытно. Очень любопытно.

Магистр отпустил руки Сиверова и откинулся на спинку стула.

— Кузьма говорит, ты воспользовался «Нулевой Клятвой»? На примитивнейшем уровне, но воспользовался. Знаешь, что она означает?

Илья молча покачал головой.

— Крик, — сказал Хрисанф. — Детский, истеричный, но очень громкий крик в самое ухо вселенной. Ты завопил: «НЕТ». И на миг, на крошечную долю секунды, реальность вокруг согласилась, отменяя правила. Однако подобная грубость… имеет последствия. Она будит спящих и привлекает голодных.

Старик поднял лампу и поднёс к стене. На камне отчётливо виднелись глубокие, словно от когтей, царапины.

— Коллегия будет учить тебя, что магия слова — инструмент для порядка. Сила, что скрепляет мир, предотвращая хаос. Это ложь! — Хрисанф сплюнул в угол. — Магия слова — это самый мощный инструмент хаоса из всех существующих. Любое слово — это искажение тишины. Любая клятва — насилие над свободой воли. А любое насилие… рождает отпор.

Он вернул лампу на стол и пристально посмотрел на Илью.

— Ты, мальчик, по сути, не маг. Ты симптом. Следствие болезни всей нашей Империи. Ты появился на свет, потому что вся ткань реальности в дырах. А ты эти дыры способен увидеть. Ты словно щуп для болевых точек. А если не научишься лечить больные места, а будешь в них тыкать… тебя сожрут. И быстро.

— Кто? — хрипло выдохнул Илья. — Кто сожрёт?

Тень от лампы на стене вдруг дрогнула. Она выглядела нечёткой, размытой, но на мгновение очертания стали неестественно резкими, сложившись во что-то отдалённо напоминающее многоножку или паучью лапку. И тут же расплылись обратно.

Хрисанф не ответил. Он смотрел на тень с максимально серьёзным лицом.

— Всему своё время. Для начала тебе нужно познать азы. Не те дурацкие догмы, что изучают сверху. А настоящие. Первоосновы. То, что было до всех этих Домов, Хартий и Уставов. То, что Архиграммат Варфоломей попытался забыть, когда создавал нашу Империю.

Старик потянулся к полке и снял небольшой, потрёпанный свиток, покрытый странными, угловатыми письменами. Илья таких никогда прежде не видел.

— Слушай, мальчик, и запоминай. Забудь всё, что ты думал о магии слова. Есть только Три Столпа. Три закона, на которых всё держится. И если хоть один даёт трещину — мир разрушится.

Хрисанф развернул свиток. Древние буквы на бумаге засветились тусклым, пепельным светом.

— Первый: Добровольность. Клятва, данная под принуждением, не клятва — узда. Она не связывает, а уродует. Она слаба и ненадёжна, ибо в её основе лежит страх, а не воля. Страх же всегда ищет лазейку.

— Второй: Ясность. Слово должно быть точным, как лезвие. Двусмысленность — раковая опухоль в теле клятвы. Она плодит толкования, а толкования плодят споры. А из споров рождается…

Старик запнулся и снова демонстративно посмотрел на стену.

— Третий: Эквивалентность. Всякая клятва есть обмен. Ты что-то получаешь и что-то отдаёшь. Долг должен быть оплачен. Нарушение баланса… привлекает внимания тех, кто долгами питается. Ты уже работал по первым двум, сам того не понимая. На Пепельном нутром чуял, где нет настоящего «да», а есть только страх. Видел, где слова расползаются, словно слизь, скрывая второе дно. То, что для других «сложная формулировка», для тебя — вонь тухлого мяса.

Илья, затаив дыхание, слушал. Эти слова… они были простыми, и в то же время — глубинными. Они попадали прямо в душу, резонируя с тем, что он всегда чувствовал, но не мог выразить. Это было не в правилах Коллегии. Это было… правдой.

— А эта… «Нулевая Клятва»… — проскрипел он. — Всё разрушает?

— Не так всё примитивно, мальчик. Она, можно сказать, молоток, — покачал головой Хрисанф. — Который бьёт по всем трём столпам сразу. Вот почему у Клинков головы загудели и свет вырубило. Местная реальность на секунду осталась без привычного каркаса. Ты, например, заплатил голосом и частью памяти. Кто-то другой может заплатить разумом или жизнью. А может… призвать того, кто сам соберёт долг с окружающих.

Внезапно дверь в подвал приоткрылась. В проёме возник знакомый облик в серо-голубом платье. Строгая, идеально прямая осанка, светлые волосы, убранные в тугой узел. Снова та самая девушка. Холодный, ясный взгляд скользнул по Хрисанфу, Кузьме и остановился на Сиверове. В глазах гостьи не было ни удивления, ни презрения. Лишь холодная, аналитическая оценка.

— Магистр Кузьма, — голос прозвучал ровно, без единой эмоции. — Вас разыскивают. Декан желает видеть вас по поводу инцидента с повреждением имущества… и нарушения тишины.

Кузьма скривился, словно съел что-то кислое.

— Инцидент, — буркнул он. — Ладно. Сорок седьмой, останешься с архивариусом. Старик, проследи, чтобы он не сжёг здесь всё дотла.

Магистр вышел, не глядя на девушку, кторая уходить не спешила. Она замерла на пороге, а взгляд по-прежнему был прикован к Илье.

— «Нулевая Клятва», — произнесла она тихо. — Примитивная, но эффективная. Хотя и варварская. Вы понимаете, что ваши действия привлекли внимание не только магистров?

Илья молчал, чувствуя, как под взглядом становится не по себе. Она смотрела на него не как на человека, а как на интересный, но опасный предмет.

— Дом Клинка уже подал прошение о вашем отчислении, — продолжила она. — Они называют ваш дар «неконтролируемой ересью». Дом Тени, напротив, проявил… интерес. Дом Щита пока воздерживается от официальной позиции. Я советую быть осторожнее и тщательно выбрать, чью сторону примите. До того, как эта сторона сама не выберет вас.

С этими словами девушка развернулась и исчезла так же бесшумно, как появилась.

Илья остался наедине с Хрисанфом. Старик натянуто ухмыльнулся.

— М-да… Госпожа Щитогорская в своём классическом репертуаре. Ну что, мальчик? Понравилось первое занятие? Добро пожаловать в реальную Коллегию. Место, где за каждым углом не враги или друзья, а игроки. А ты — лишь пешка на их шахматной доске. Пока что.

Он сунул Илье в руки тот самый древний свиток.

— Держи. Поучи эти три правила наизусть. Только учи не слова́, а смысл. Когда поймёшь — возвращайся. А теперь проваливай. У меня работа.

Илья вышел из подвала, держа в руках свиток. Его голос ещё хрипел, а в голове зияла пустота на месте воспоминаний. Но, теперь там было и что-то ещё. Понимание. Да, он оказался не магом. Он был лишь симптомом. Щупом, способным вскрывать юридические гнойники всей Империи. Эта мысль обожгла самолюбие. Симптомы не лечат — их подавляют или игнорируют, пока болезнь не убьёт носителя. Он зажал свиток так, что хрустнула оболочка.

«Ладно, — подумал Илья. — Пусть пока считают меня симптомом. Я выучу правила. Их Столпы. Их любимые формулы. А потом посмотрим, кто кого будет вскрывать — я гнойники на теле Империи или Империя меня».

Глава 4. Первый суд слова

Первые недели в Коллегии ассоциировались для Ильи с непрерывной, изматывающей пыткой. Как физической, так и ментальной. Неизменная коморка, пропитанная дыханием общежития. Сырой камень, узкая койка, кувшин с водой и полка, заставленная «Клятвенными таблицами». По утрам Сиверов умывался из ледяной лохани в конце коридора. Стирал ворот рубахи хозяйственным мылом, суша её на тёплой трубе, пока дежурный не прогонял прочь. На стены Илья старался лишний раз не смотреть. Там постоянно шевелились тени чужих формул. Внизу в трапезной для «приглашённых», Илью ждала миска каши, кружка чая и чёрный хлеб. В журнале у казначея напротив фамилии СИверов неожиданно обнаружилась отметка «оплачено». Лишь на третий день он заметил там подпись из двух букв. «Хр.». Хрисанф оплатил? Без объяснений, словно снимая проценты с судьбы подопечного.

Илья попытался промямлить казначею что-то вроде «ошибка вышла». Тот лишь скользнул по юноше пустыми глазами человека, для которого любая запись в журнале священнее живого тела.

— Если стоит «оплачено», значит оплачено, — отрезал бородатый мужчина. — Кто, зачем и какой ценой — не в моей компетенции. Следующий.

Пришлось смириться. Есть чужой хлеб, не понимая, чем расплатишься, — привычное ощущение для Пепельного рынка. Однако, сейчас это был не ростовщик, а Хрисанф. От чего становилось только тревожнее.

Каждый день учёбы был расписан по клепсидре [1]. Утренние занятия по «Основам форматирования клятв» проходили в огромном, продуваемом ветрами зале. Два десятка учеников под диктовку магистра выводили перьями сложные, витиеватые формулы на особой, чувствительной к магии бумаге, стремительно реагирующей на ошибки. Один неверный завиток и лист воспламенялся синим пламенем, опаляя пальцы. Неточная формулировка и чернила начинали сочиться, словно кровь из раны, оставляя на столе и пальцах грязные пятна. А уж если допустить смысловую ошибку…

Илья на собственной шкуре узнал, что значит, когда «санкция» из составленного тобой договора внезапно применяется к автору. Его на три часа парализовало фразой о «ненадлежащем исполнении», он после этого старался быть предельно внимательным.

Не то что дружбы, но даже приятельских отношений Илья ни с кем не завёл. Хриплый, срывающийся голос новенького служил постоянным источником насмешек. Преподаватели заставляли Илью читать вслух, и каждый раз это воспринималось им унижением. Буквы цеплялись за голосовые связки, рвались и искажались. Буква «л» давался с таким заиканием, что казалось, вот-вот харкнешь кровью. Сокурсники из благородных Домов язвительно перешёптывались, пока он отвечал, а Каспар со свитой открыто хохотали.

Хуже всего было на уроках по практической магии — «Насыщение смыслом». От студентов требовалось не просто составить клятву, но и вдохнуть в неё жизнь силой голоса, воли и личной харизмы. Илья пытался заставить сиять простейшую «фразему»: «Свеча да будет гореть ровно».

Он хрипел, надсаживался, чувствуя, как рот наполняется привкусом крови. Свеча на его пульте лишь коптила, испуская чадящий, чёрный дым. А рядом, какой-нибудь потомок из Дома Певчих лёгким, бархатным шёпотом заставлял свою свечку полыхать ровным, ярким пламенем.

— Не сила, Сиверов, — шипел на ухо магистр Кузьма, с каменным лицом наблюдавший за стараниями подопечного. — Точность! Чистота намерений! Ты не в быка из арбалета стреляешь, ты в иголку нитку вдеваешь! Твой голос, как грязный обломок стекла! Им можно только порезаться, но не вышить узор!

Илья молча сжимал кулаки, чувствуя, как ярость гудит в ушах и рвётся наружу. Он хотел крикнуть, что его «грязное стекло» смогло порвать долговую хартию, которую все местные ученики со своими «иголочками» и за год не распутали бы. Но Сиверов молчал. Потому что подсознательно понимал — это правда. Он был грубым инструментом в мире тончайших механизмов. Тесак мясника в руках опытного хирурга.

Единственной отдушиной были визиты в подвал к Хрисанфу. Старый архивариус не учил его «вышивать». Зато учил «видеть нити и ткань». Погрузившись в мир взломанных и опасных клятв, Илья постигал азы настоящей, не приглаженной магии.

— Смотри, — тыкал костлявым пальцем Хрисанф в очередной, про́клятый свиток. — Видишь этот завиток? «Безусловно». Самое гнилое слово в логомантии. Его вставляют, когда хотят протащить какую-то западню. Оно как ржавый гвоздь в доске. Кажется, держит, но однажды всё непременно развалится. Запомни: любое «безусловно», «естественно» и «навечно» для тебя — красный флаг. Под ним всегда обнаружится гниль.

Илья учился. Сознание юноши, владеющее лишь грубым взломом, начало улавливать нюансы. Сиверов видел, как неверная запятая меняла весь смысл абзаца. Как намеренно размытая формулировка позволяла трактовать договор в свою пользу. Хрисанф не тренировал его голос. Он оттачивал взгляд. Делал из топора — скальпель. Кривой, зазубренный, но, невероятно точный.

Однажды после особенно унизительного занятия, где он снова опозорился перед курсом, Илья спустился в подвал, утопая в слезах ярости и бессилия. Хрисанф молча поднёс к лицу юноши кусок отполированного обсидиана.

— Глянь-ка, мальчик. На себя.

В тёмном стекле отразилось лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Но, не это было главным. Его глаза… светились. Тусклым, но ясным серебристым светом. Словно зажжённые изнутри.

— Это… что? — проскрипел он.

— Это ты, — хмыкнул Хрисанф. — Настоящий. Тот, кто видит. Наверху учат паучат плести паутину. А ты… можешь видеть, где в этой паутине самая тонкая нить, которую можно порвать. Не гонись за иглами. Точи свой клинок. Одно острое лезвие стоит сотни тупых игл.

Когда ежедневные унижения уже сжались в ярость, а ярость — в сдерживаемый холод, объявили о первом, практическом занятии. Выездной Суд Слова. Их группа под руководством магистра Кузьмы отправилась в один из беднейших кварталов столицы. К подножию моста, который вёл в районы Дома Монеты. Повод был для Ильи пугающе близким. Разбор дела о кабальном договоре, заключённом между ростовщиком и несколькими семьями докеров.

Когда повозка Коллегии остановилась на грязной, залитой помоями площади, Илью скрутило от спазмов из дежавю. Тот же убогий рынок, те же запахи отчаяния и нищеты. Только теперь он был не жертвой, а… кем? Представителем системы? Вероятным судьёй?

Процесс уже шёл. Посреди площади был обустроен импровизированный круг, огороженный голубоватым светящимся барьером. Временная «Зона Истины». Место, где любая ложь отзывалась физической болью. Внутри круга на простом деревянном стуле сидел тот самый тучный ростовщик, что пытался забрать Аню. Жирное, потное лицо сияло самодовольством. Он что-то живо доказывал судье, пожилому магистру в форменных одеяниях Коллегии.

Напротив обвинители — трое докеров. Измождённые, испуганные мужчины в драной одежде. Они молчали, опустив головы. Один, самый старший, с сединой в бороде и шрамом через всё лицо, сжимал и разжимал кулаки. Но, в глазах мужчины читалась покорность. Они уже проиграли… и знали это.

Илья почувствовал знакомый гул от документа в руках ростовщика. Тот самый, что исходил от долговой хартии его семьи. Такой же ядовитый, приторный свет. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Магистр Кузьма толкнул парня вперёд.

— Вперёд сорок седьмой. Твоя очередь. Посмотрим, чему ты научился, кроме как разрушать всё вокруг.

Илья шагнул в светящийся круг. Воздух внутри звенел, словно натянутая струна. Голос ростовщика, доносившийся до него, стал вдруг неестественно громким и чётким.

— …и я, милостивый суд, всего лишь следовал букве договора! — вещал толстяк, размахивая свитком. — Пункт четвёртый, подпункт «Г» ясно гласит: «В случае невыполнения обязательств по поставке, должник обязуется компенсировать убытки личным имуществом или трудом»! Всё честно! Они не вышли на погрузку — их долг переведён в трудовую повинность!

Судья, старый магистр, кивал с умным видом, сверяясь с каким-то фолиантом. Илья подошёл ближе. Его взволнованное дыхание заставило ростовщика обернуться. Узнав парня, тот сначала изобразил комическое удивление, а затем лоснящееся лицо расплылось в сладкой, торжествующей ухмылке.

— Ого! Да это же маленький бунтарь! — жирдяй смерил Илью презрительным взглядом, отмечая плащ представителя Коллегии Клятв. — Перебежал на сторону сильных? Или приполз вымаливать прощение?

Илья проигнорировал. Он посмотрел на судью.

— Я представитель обвинения. Требую предоставить договор для верификации.

Судья, не глядя, кивнул. Ростовщик с насмешливым поклоном протянул Илье свиток.

— На, мальчик. Полюбуйся на работу профессионала.

Илья взял пергамент. Бумага была качественной, чернила — дорогими, золочёными. Текст сиял ровным, уверенным светом. Всё было юридически безупречно. Слишком безупречно. Он пробежался взглядом по пунктам. Всё те же грабительские проценты, те же кабальные условия. Но сформулированные так виртуозно, что невозможно было придраться.

Сиверов прикрыл глаза, позволив дару оценить дело. Мир сузился. Илья увидел структуру. Красивую, отполированную, идеальную… и абсолютно двусмысленную. Это была не клятва. Это была ловушка, замаскированная под договор.

— Ну? — раздался насмешливый голос ростовщика. — Нашёл изъян, гений? Или признаёшь мою правоту?

Илья молчал. Он продолжил искать. Искать то, чему учил Хрисанф. Слабый шов. «Ржавый гвоздь». Слово-паразит. И нашёл. В предпоследнем пункте, в оговорке о форс-мажоре, мелким, почти нечитаемым почерком было вписано: «…за исключением случаев, когда подобные обстоятельства могут быть расценены как наступившие естественно и предсказуемо для этой местности…»

«Естественно».

Слово-паразит. Слово-убийца. Оно позволяло трактовать любой форс-мажор, хоть шторм, хоть эпидемию, как нечто «естественное», а значит, не являющееся уважительной причиной. Докеры не могли пропустить работу, даже если бы мост под ними рухнул.

Сиверов открыл глаза и торжествующе посмотрел на ростовщика.

— Пункт семнадцать. Слово «естественно». Оно делает оговорку о форс-мажоре недействительной.

Ростовщик сначала опешил, затем фальшиво рассмеялся.

— Что? Это? Да это же стандартная формулировка! Она во всех договорах! Судья, вы же понимаете!

Судья кивнул, бурча под нос что-то о «общепринятой практике».

Илья почувствовал, как клокочущая ярость просится наружу. Они же в сговоре. Они все покрывают эту систему.

— Это слово — гниль! — его голос прозвучал громче, сорвавшись на хрип. — Оно искривляет смысл! Оно…

— Довольно! — строго перебил судья. — Слово «естественно» является общеупотребимым и не меняет волю сторон. Требование обвинения отклонено. Договор признаётся чистым и имеющим силу.

Ростовщик торжествующе ухмыльнулся.

Илья ощутил, как земля уходит из-под ног. Он проиграл первый суд. И проиграл только лишь потому, что играл по правилам. Правилам, написанным ими же. Внезапно из толпы зевак, собравшихся вокруг круга, раздался крик. Женский, полный отчаяния.

— Врёшь ты всё, тварь жирная! Мой муж два года на тебя отработал, а долг только растёт! Он тебе что, всю жизнь должен?

Это была жена одного из докеров. Худая, измождённая женщина с младенцем на руках. Она рванулась вперёд, но стража Коллегии грубо отбросила её назад. Один из стражников, тот самый, что когда-то держал Илью на рынке, ударил женщину по ногам древком алебарды.

— Не мешать проведению Суда!

Женщина со стоном упала в лужу. Младенец на руках зашёлся в горьком плаче. Илья видел, как старый докер со шрамом на лице сжал кулаки так, что побелели костяшки. Как по щекам других женщин на площади текут слёзы бессилия. Увидел торжествующую рожу ростовщика.

Ярость нашла повод выплеснуться. Та самая злость, тёмная, дикая, что рвала клятвы на рынке. Она поднялась из нутра, зажгла горло, наполнив рот вкусом меди. Сиверов о последствиях даже не думал. Не думал он и о правилах. Илья видел только несправедливость и больше не мог терпеть. Рука сама рванулась вперёд. К тому самому слову — «Естественно». Больше не пытаясь оспорить, он его… выжег.

В сознании это выглядело как удар раскалённым ножом. Всю свою ярость, всю боль, всю ненависть к этой системе он вонзил в прокля́тое слово-паразит. В глазах окружающих это выглядело иначе. Пальцы студента даже не коснулись пергамента. Он словно резко, отрывисто выдохнул, а изо рта паренька вырвался луч искажённого, багрового света, который ударил в свиток.

Раздался звук. Точь-в-точь как тогда, на рынке. Звон лопнувшей струны. Высокий, болезненный и режущий слух.

Свиток вспыхнул ослепительным белым светом. Не целиком. Только в одном месте. Там, где было вписано «естественно». Буквы почернели, обуглились и рассы́пались в пепел, оставив после себя аккуратную, дымящееся отверстие. От дыры по всему документу побежали тонкие, как паутинка, трещины, гасившие сияние документа.

В «Зоне Истины» воцарилась мёртвая тишина. Ростовщик с недоверчивой ухмылкой застыл. Судья уставился на Сиверова с открытым от ужаса ртом. Илья же стоял, тяжело дыша. Из носа капала кровь. А в горле… в горло вернулось ощущение, будто он проглотил горсть битого стекла. Он не мог издать ни звука. Ни единого. Цена.

Первым опомнился судья.

— Что… ты наделал?! — голос пожилого мужчины дрожал от негодования и страха. — Ты… ты уничтожил вещественное доказательство! Нарушил целостность договора! Это… это варварство! Ересь!

Ростовщик, осознав, что его идеальный договор превратился в решето, завизжал:

— Он снова испортил его! Да что же это творится?! Взыскать! Он должен заплатить!

— Договор был нечист! — проскрипел Илья, вытирая кровь. Голос прозвучал едва различим. Хриплый шёпот из самой могилы. — Слово «естественно» делало его… кабальным. Я… избавил его от гнили.

— Избавил?! — взревел судья. — Ты его изувечил! Не оспорил, не обжаловал, как положено. Ты физически уничтожил часть текста! Так нельзя! Так не делалось никогда!

Судья схватился за голову, лихорадочно листая фолиант с правилами.

— Постановляю! — сказал он спустя двух минут раздумий. — В связи с уничтожением вещественного доказательства, договор… аннулируется! Все аргументы ответчика… отклоняются!

Сиверов смутно припоминал сухую строчку из учебника по процедурам: «При необратимой порче ключевого документа в процессе, если вина не доказана за одной из сторон, действует презумпция восстановления исходного положения». То есть, если уничтожить хартию, на которую всё завязано, дело отбрасывает назад к моменту, когда ещё никто никому ничего не был должен. Наверху это называли «крайним, теоретическим случаем». Илья только что превратил теорию в практику. И не потому, что схитрил — просто не смог по-другому.

Докеры, стоявшие в стороне, остолбенело переглянулись. Они не поняли, что произошло, но осознали главное — они свободны. Женщина, поднявшаяся с земли, вновь разрыдалась.

— Но! — судья повернулся к Илье, и лицо исказилось яростью. — Илья Сиверов! За применение несанкционированных, варварских методов. За нарушение регламента Суда Слова и порчу имущества… ему выносится строгий выговор с занесением! В наказание он лишается права доступа в Главный архив на один месяц! И да поможет тебе Небесный Писец, если ещё раз посмеешь вот так вот… РВАТЬ!

Илья слушал, не вникая в слова. Он смотрел лишь на лица докеров. На слёзы облегчения. На ребёнка, который перестал плакать. Да. Он чувствовал жгучую боль в горле и привкус крови. Чувствовал пустоту. Илья заплатил за победу крупицей голоса. Но, он выиграл. Пусть и в очередной раз был унижен, наказан и заклеймён варваром.

Ростовщик, багровый от ярости, тыкал в парня окольцованным пальцем.

— Я запомнил тебя, мальчишка! Дом Монеты тебя запомнил! Ты ещё пожалеешь, что связался с нами!

Илья повернулся и, не сказав больше ни слова, пошёл из круга. Прошёл мимо ошалевших однокурсников. Мимо магистра Кузьмы, который смотрел на ученика не то с ужасом, не то с одобрением. Мимо торжествующих докеров. Сиверов дошёл до повозки, прислонился к грубому дереву и закрыл глаза. В ушах звенело. В горле пылало. Но на губах играла чуть заметная, горькая улыбка. Он победил. Не по их правилам. По своим. Пусть все теперь знают, что Илья — непредсказуем. Что он опасен, как лезвие, которое порежет любого, кто попытается сжать его в кулаке.

***

Обратная дорога в Коллегию больше походила на похоронную процессию. Повозка, запряжённая двумя сонными клячами, подпрыгивала на выбоинах мостовой, а внутри царила тишина, нарушаемая храпом одного из студентов и вечным, назойливым шёпотом пергаментов, которые вёз с собой магистр Кузьма.

Илья расположился в углу, прислонившись головой к дребезжащей облучине. Физическая боль была знакомой, почти успокаивающей. Горло горело. Каждый глоток слюны отдавался резью, а из носа всё ещё сочилась кровь. Юноша прижимал к ноздрям окровавленный обрывок ткани, пахнущий потом и пылью. Но это было ничто по сравнению с метаниями в душе. Сиверов выиграл. Освободил людей. Но радость победы стремительно схлынула, сменяясь стыдом. Горячий, обжигающий стыдом изгоя, который на глазах у всех устроил истерику и был за это наказан. Он ловил на себе взгляды однокурсников — смесь страха, брезгливости и любопытства. Илья был для них дикарём, опасным зверем которого впустили в дом, а тот нагадил хозяевам на ковёр.

Магистр Кузьма уткнулся в свитки. Илья видел, как сжаты пальцы преподавателя и как напряжена его шея. Парень ждал расправы. Она последовала, как только повозка въехала в закрытый двор Коллегии, а студенты, перешёптываясь, разбежались по кельям.

— Сиверов. За мной, — бросил Кузьма, не оборачиваясь, шагая в сторону своей мастерской.

Мастерская магистра пахла кожей, старой бумагой и чем-то едким. Возможно, компонентами для чернил. Полки были завалены фолиантами, на столе в совершенном беспорядке лежали перья, лупы, циркули и несколько потухших светильников. Кузьма грузно опустился в кресло за столом и уставился на Сиверова тяжёлым, усталым взглядом.

— Ну что, сорок седьмой? Доволен? Показал всем, как надо вершить правосудие?

Илья молчал. Что он мог ответить?

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — голос Кузьмы казался негромким, но каждое слово ранило, словно град. — По сути, ты не выиграл дело. Просто плюнул в лицо системе. Показал, что грубая сила важнее знаний. Что можно не учить законы десятилетиями, а просто ткнуть пальцем в нужное место и разрушить. Ты для них теперь не ученик, а угроза. Маньяк с окровавленным топором, который ворвался в пахнущий ладаном мир.

Кузьма сделал паузу, давая словам впитаться.

— Дом Монеты теперь для тебя личный враг. И это не тот враг, который будет драться в открытую. Они начнут действовать исподтишка. Подсовывать невыполнимые задания. Травить еду. Портить чернила перед экзаменом. Они сделают твою жизнь в этом месте адом, пока не сломаешься или не сгинешь в каком-нибудь подвале с перерезанным горлом. Поздравляю.

Илья сглотнул, поморщившись от боли.

— Они… были не правы, — просипел он. — Договор был кабальный. Он…

— Я знаю, что он кабальный! — внезапно взорвался Кузьма, ударив кулаком по столу. Свитки подпрыгнули. — Все знают! Но так не делается! Есть процедура! Есть регламент! Ты должен был оспорить, доказать, найти лазейку в их правилах! А ты… ты просто всё сжёг! Варвар!

Магистр тяжело дышал, отдуваясь после вспышки гнева. Потом провёл рукой по лицу, словно смахивая усталость.

— Чёрт возьми… а ведь это сработало. — В голосе учителя прорвалось нечто похожее на уважение, — Они веками используют это слово-паразит. Все знают, все видят, но все делают вид, что это норма. А ты взял и выжег его калёным железом. Прямо у них на глазах. Некоторые в Коллегии… Повторю, некоторые считают, что такая… прямота… давно необходима. Как прививка от гнили. Но это не значит, что они тебя за это полюбят, сорок седьмой. Это значит, что ты полезный идиот. Пока полезный.

Дверь в мастерскую с лёгким скрипом приоткрылась. В проёме возникла фигура в алом камзоле. Каспар Клинок. Лицо мужчины было невозмутимо, но в глазах плескалась ледяная ярость.

— Магистр Кузьма, — он кивнул, демонстративно игнорируя Илью. — Декан требует вашего присутствия. Для разбора инцидента на выездном заседании.

— Не сомневаюсь, что требует, — буркнул Кузьма. — Иди скажи, что я скоро буду.