Бесплатный фрагмент - Клетка для Марины

Я под гипнозом?

Я никогда не думала, что День святого Валентина может быть таким…

Я стояла на Невском, у Казанского собора, сжимая в руке картонный стаканчик с остывшим кофе, и глазела, как парочки целуются под фонарями, обнимаются у витрин, как мужчины дарят женщинам красные тюльпаны и коробки конфет. Весь Питер будто бы заключил тайный договор: сегодня все обязаны быть вдвоем.

Все — кроме меня.

Я — Марина, аспирантка кафедры антропологии, человек, который может часами объяснять символику обрядов у народов Мезоамерики, но не способен сказать «привет» незнакомцу за столиком в кафе. Как следствие, у меня нет парня. Мне двадцать два, но я одинока и никому не интересна.

И вот теперь, в этот самый день, когда город превратился в перформанс любви, я чувствовала себя особенно чужой. Как будто моя неприкаянность стала видимой, словно трещина на старинном зеркале, которую все замечают, но делают вид, что ее нет.

Я уже собиралась уйти, спрятаться дома под пледом с книгой и чашкой чая, когда заметила его.

Он стоял напротив, у входа в Гостиный двор, в длинном черном пальто, с лицом, будто высеченным из гранита. Взгляд — прямой, спокойный, уверенный. Он не улыбался. Просто смотрел. И я поняла: он наблюдает за мной.

Мое сердце екнуло. Нет, не от влечения к нему. И даже не от страха, а от тревоги. Он выглядел настолько необычным, словно был не от мира сего. Слишком собран. Слишком вне времени. Как будто пришел не с соседней улицы, а сошел со страниц романа Достоевского или выбрался из тени одного из тех двориков, где, говорят, живет сам Старый Петербург — древний, мистический, ждущий. А порой и жуткий…

Я резко отвернулась, сделала глоток кофе (горький, холодный), и быстро зашагала прочь. Только бы не попасться ему на глаза снова. Только бы успеть уехать.

Но чем дальше я шла, тем удивительней становился город. Фонари на Невском вдруг замигали, как свечи в церкви. Вывески магазинов и кафе превратились в надписи с какими-то странными магическими символами, некоторые из которых казались вульгарными. Люди вокруг будто замедлились, их лица расплывались, голоса стали эхом. Я оглянулась — и не узнала улицу. Это был все тот же Петербург, но… другой. Словно я провалилась сквозь одну из кротовых нор, которые, по свидетельству ученых, существуют в реальности, и попала прямо в ту самую «северную столицу теней», о которой шепчутся студенты филфака после третьей рюмки водки.

Я побежала. Мимо Аничкова моста. И тогда случилось невозможное.

Кони.

Те самые, бронзовые, величественные, что веками стояли под уздцами укротителей, ожили. Один из них повернул голову — медленно, тяжело — и посмотрел на меня. Его глаза были не камень, а живой, темный янтарь, и они встретились с моими. Из ноздрей вырвалась струя пара, будто конь дышал настоящим воздухом. Мне показалось, что юноша, поверженный им, встрепенулся и чуть подался вперед, как будто собирался убежать.

Я остолбенела и замерла на месте.

А потом вдруг второй конь фыркнул. Третий — заржал тихо, глухо, как из-под земли. Четвертый — изо всех сил ударил копытом по граниту. Эхо прокатилось по Фонтанке и река ответила ему шепотом — на непонятном языке.

Город дышал. И он знал, что я здесь. Одинокая, беспомощная, беззащитная.

Я ринулась вперед, к станции метро «Гостиный двор». Спустилась по лестнице, почти не замечая, как плитка на стенах становится холодной и гладкой, словно металл. Вагон был почти пуст. Я села у двери, стараясь дышать ровно.

И тут вошел он.

Тот самый мужчина.

В отличие от меня, он не спешил сломя голову. Просто шагнул внутрь, как будто это было запланировано. Его глаза пересеклись с моими, и я почувствовала, как внутри будто что-то оборвалось.

Я выскочила на следующей же станции. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я неслась по перрону, задыхаясь, с бешено крутящимися зрачками. Где я? Это не «Маяковская»… Я оглянулась, ища вывеску. И увидела ее — над лестницей, в тусклом свете ржавого фонаря: «Эротическое…»

Больше ничего не было. Вторая часть названия сгинула под слоем времени, грязи или сырости и осталась только эта странная, почти неприличная надпись, будто насмешка над моим состоянием.

Да разве существует в Петербурге такая станция? Немыслимо! Особенно сейчас, в нынешней Стране Запретов. И… это вообще метро? Стены здесь не из привычного белого мрамора или советской керамики, а из грубого, темного камня, как в подземелье. Воздух, кажется, пропах паутиной и плесенью, будто стоишь в старинном склепе или заброшенной часовне.

Эротическое… что? Эротическое желание? Эротическое откровение? Эротическое испытание?

Я обернулась назад. Поезд уже уходил, огни его гасли вдали, неумолимо стирая последнюю нить, связывающую меня с реальностью.

— Что за черт… — в отчаянии прошептала я.

Город, кажется, окончательно сошел с ума. Или, может быть, наконец-то показал мне свое истинное лицо?

Перескакивая через ступеньки, я поднялась по эскалатору и побежала к выходу. И вот он — заветный свет впереди…

Но вместо привычного вестибюля с кассами и рекламными баннерами я оказалась в длинном, высоком коридоре, освещенном тусклыми лампами. По обе стороны от меня высились огромные стальные клетки, как в средневековых подземельях. На каждой висела табличка с надписью: «Инфантильная», «Хранительница очага», «Роковая женщина», «Покорная», «Доминантная», «Загадочная»…

Я замерла.

— Где я? — невольно вырвалось у меня.

— В пространстве Эроса, — раздался голос за спиной.

Я резко обернулась. Он стоял в двух шагах, сложив руки за спиной, с легкой улыбкой на губах. Тот самый незнакомец в черном.

— Кто вы? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Меня зовут Феликс.

— Что вам от меня нужно?

Мужчина сделал шаг, чтобы подойти ближе.

— Ну… как бы это сказать… — он неопределенно взмахнул рукой. — В каком-то смысле я гипнотизер. Или маг. Одним словом, что-то в этом роде.

— Я что, под гипнозом? — нахмурилась я.

Феликс покачал головой.

— Нет… не совсем… То, что ты видишь, Марина, — это проявление Эроса. Такое случается только один раз в году. Именно в этот день. Когда граница между желанием и реальностью истончается. Когда страх и мечта встречаются лицом к лицу.

Я смотрела на него, не зная, верить ли.

— Я не понимаю, почему я здесь? Как я тут оказалась?

— Ответ прост, — он слегка улыбнулся. — Ты хочешь измениться. Ты стремишься быть желанной. Ты мечтаешь, чтобы кто-то увидел тебя — живую и настоящую. Но ты не знаешь, какой ты должна быть, чтобы это произошло.

Я опустила глаза. Он был прав.

— Ч-ч-что т-т-такое этот Эрос? — спросила я, начиная заикаться от странного внутреннего жара.

Он поднял руку — и воздух перед нами задрожал, как поверхность воды.

— Большинство людей думает, что Эрос — это просто желание. Ошибка! Эрос — первородная сила, из которой рождаются миры. Не любовь в ее бытовом смысле и не романтика. А энергия слияния, разрушения границ, трансформации. Она старше богов. И она никогда не исчезает — только прячется. В обычные дни эта сила рассеяна: в шепотах, взглядах, недосказанных фразах, в том, как женщина поправляет волосы, а мужчина замирает на полшага позади. Но есть моменты, когда мир раскрывается. Когда завеса между видимым и невидимым истончается.

— 14 февраля — один из таких дней? — предположила я. — Потому что это праздник влюбленных?

— Потому что это точка напряжения: миллионы людей одновременно хотят быть увиденными, желанными, принятыми — и при этом боятся этого больше всего на свете. Этот контраст — как удар молнии в землю. Он пробивает реальность.

— И тогда проявляется Эрос?

— Да. Это магическое пространство, рожденное коллективным сексуальным усилием. Здесь архетипы становятся плотью. А страх быть желанной — дверью, которую необходимо открыть.

Он указал на клетки.

— Эти образы — не выдумки. Они существуют вечно. Как стихии. Как звезды. И пока длится время Эроса, ты можешь войти в любой из них. Не для того чтобы поиграть, а чтобы пройти. Потому что только так можно вернуть себе то, что ты потеряла: право быть цельной — и в нежности, и в силе, и в покорности, и во власти.

Феликс требовательно взглянул на меня изучающим взглядом.

— Ты ученый, не так ли? — продолжил он. — Ты изучаешь людей, их поведение, их ритуалы. Так почему бы тебе не подойти к этому как к эксперименту?

— К какому эксперименту? — насторожилась я.

— Как я сказал, существуют архетипы. Сексуальные роли, которые мужчины инстинктивно ищут в женщинах. Каждая из них — как маска. И каждая маска что-то продает: безопасность, страсть, загадку, покорность, власть…

— Я не хочу «продавать» себя!

— Ты уже это делаешь, — его глаза хитро вспыхнули, заиграв тысячью искр. — Просто сейчас ты продаешь… пустоту. Ты не даешь мужчине ничего, за что он мог бы ухватиться. Ни образа, ни намека, ни игры. Ты прячешься.

Феликс наклонился ко мне так, что это нельзя уже было назвать приличным.

— Чтобы участвовать в сюжете мира, нужно сначала его разглядеть. Это пространство — твой шанс, — каким-то изменившимся хриплым голосом проговорил он. — Ты можешь попробовать каждый архетип. Примерить его. Прочувствовать. Увидеть, как на тебя реагируют. Как ты сама меняешься.

Он указал на клетки.

— Любая из них — вход в опыт. Ты выбираешь одну — и погружаешься в нее полностью. На время. Без последствий. Но с полным ощущением.

— Это безумие… — я покрутила головой.

— Или наука, — возразил он. — Ты же антрополог. Исследуй.

— Но… эти клетки…

— Ты пришла сюда из мира, где ты и миллионы других людей живут в одной огромной общей клетке. Так стоит ли бояться этих? Здесь мы, по крайней мере, будем только вдвоем. И никто не сможет нам ничего запретить.

Я задумалась. В последнее время я только и слышала: «Не говори об этом». А в издательстве, где работает моя старшая сестра Алиса, это вообще святотатство. Она каждый день уныло рассказывает, что редакторы трясутся над каждым словом: «Уберите „тело“ — замените на „форма“. Уберите „желание“ — напишите „тяга к гармонии“. Уберите „поцелуй“ — скажите „встреча взглядов“».