Бесплатный фрагмент - Хроники постчеловечества

Хроники постчеловечества

Говорю вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся.

Апостол Павел

Говорю вам очевидное: никто никогда не умрёт, а для изменений выбирайте соответствующий раздел функционала.

Цви Гадоль

Синхронизация

Волшебная, восхитительная вечность! Сколько слёз по тебе пролито, сколько терзаний и мук пережито! Ты звала через века и сулила россыпи бриллиантов духа. Ты обещала основательность и могучую непреложность. Успокоение и победный итог.

Заслуживаем ли мы тебя, достойны ли? Мы все и каждый по отдельности…

Мир Обители погрузился в беспокойство. Люди бурлили, люди сходили с ума. Тихая размеренность и мудрая созерцательность перестали считаться главными ориентирами жизни. Всем хотелось перемен, настоящего перерождения, прорыва в запредельность.

Тихо, незаметно, но предельно убедительно доминирующей в научной среде стала Теория Синхронизации. Кто бы мы мог подумать ещё каких-то триста лет назад, что она столь серьёзно и агрессивно будет рассматриваться как единственно верный путь преодоления многовекового кризиса, обретения человечеством всех своих утерянных достоинств и блестящего, а в равной степени и неминуемого выхода в Объективность.

Необходимо заметить — и это очень важно! — что она воспринималась одновременно как философская, так и технологическая проблема. Все без исключения, не считая самых невзрачных скептиков, полагали именно так: могучие мыслительные переливы неизбежно приведут к блестящему технологическому решению, и как следствие — к изменению действительности.

В основной, генеральной своей линии она принималась как абсолютная данность, направление, у которого не может быть альтернатив. Споры велись лишь о методах и формах её реализации.

Я тихий человек. Скромный. Человек, который отчаянно сомневается в необходимости перемен. Тем более, настолько радикальных, к коим может привести Синхронизация. Меня зовут Максим Блан, мой номер в системе JCN11212.

Смирение — это добродетель. Это наша коллективная судьба. Наш удел — плыть по течению времени в тех реалиях, какие нам даны, и не пытаться их изменить. На заре существования Обители все — все без исключения! — прекрасно это понимали. Почему и когда кто-то вдруг стал считать, что от перемен станет лучше?

Я тихий человек, и в гуще этого вопроса, по большому счёту, оказался совершенно случайно. Или всё-таки нет? Какая случайность может быть в том, если ты вот уже изрядное количество лет числишься в действительных членах Всемирной Академии наук, занимаешь должность профессора философии Всеобщего университета, выпускаешь научные труды, выступаешь с лекциями и даже балуешься экспериментами с Полотном Времени, благо имеешь к нему доступ? Вольно или невольно ты непременно окажешься в сердцевине этого бурления, начнёшь высказывать некую точку зрения, спорить и ругаться, принимать и отвергать.

Но — да будет мне свидетелем Ядро великой сущности! — я никогда бы не полез в эту свару без Александра Арно, номер в системе CKF10514. Он мой коллега и друг, яркий и талантливый учёный, один из самых горячих и трепетных сторонников Синхронизации. Сторонников выхода из Обители.

Освобождения, в их терминологии.

Едва зародились первые проблески Теории Синхронизации — которая, что поразительно для наших времён, не имела конкретного автора — Александр, поначалу несколько отстранённо, но всё более и более распаляясь, заинтересовался ею, погрузился в дискуссии и даже принялся чертить формулы и графики, пытаясь выявить в ней закономерности, лакуны и слабые места.

Суть всех споров и сомнений по поводу Теории Синхронизации была отчасти проста — как и с чем мы должны соединиться на Полотне Времени? Что даст нам импульс, искру — какие события, люди, или, быть может, даже артефакты прошлого? Что из них и в каком порядке позволит создать нам вожделенную Материю, передаст истинное знание и способность к её воплощению? Как и с чем синхронизироваться?

И этот простой вопрос на поверку оказался невыносимо сложен.

Не менее сложным получался и вопрос о том, кто должен стать завершающим элементом Синхронизации, её конечным приёмником.

— Индивид, человечество или объект — вот в чём вопрос! — любил повторять и без того звучавшую из всех углов фразу Александр Арно.

То есть, попросту говоря, должен в Синхронизации участвовать конкретный человек или к процессу необходимо подключить всё существующее человечество до последней единицы? Третий вариант существовал, но как бы в тени — все подспудно понимали, что Синхронизацию трудно осуществить с Обителью как таковой или же с каким-то абстрактным местом в ней. Человеческое сознание — индивидуальное или коллективное — виделось для большинства единственно возможным элементом Синхронизации.

Индивид или человечество: этот вопрос представлялся не просто научным, но ещё и политическим. Технически подключение всего нынешнего человечества в единую сеть проблемой не являлось. Но для этого требовалось одобрение Совета Могучих, верховного органа власти. Добиться этого было непросто: Совет никогда официально не озвучивал своего отношения к Теории Синхронизации, но по некоторым вполне достоверным признакам можно было судить, что воспринимает он её более чем сдержанно.

Сам Александр постепенно всё больше и больше склонялся к идее о Синхронизации индивидуальной. Рассуждения его после долгих и вдохновенных погружений в проблему выглядели примерно так: ну зачем, к чему Синхронизация коллективная, если речь идёт не о массовом исходе, а пока лишь о создании инструмента для него — обретении Материи и власти над ней? Что может дать подключение к Полотну Времени всей многочисленной человеческой массы? Здесь Александр достигал почти невиданной для него расчётливости: это, приходил он к выводу, попросту опасно. Вдруг все разом каким-то чудом погибнут или растворятся в безликой причинности? Представить это сложно, система надёжно защищает всё человечество, но эксперимент на то и эксперимент, что может пойти боком.

Я аплодировал ему в такие моменты и не стеснялся вслух хвалить его рассудительность. Однако вскоре мне стало ясно, что в подобном здравомыслии содержится один маленький, но весьма неприятный пиксель — имя ему тщеславие.

Говоря сугубо научным языком, я был согласен с тем, что коллективная Синхронизация не только бессмысленна, но и опасна, но в Синхронизации индивидуальной содержалось ещё больше явных и скрытых камней. Неприятно в этом признаваться, но Александр стал видеть себя в роли этакого спасителя мира, мессии, освободителя от тяжких мук безысходности. Да-да, он пришёл к тому, что в Синхронизации должен участвовать один-единственный человек — и этим человеком, разумеется, должен стать он.

Говоря по правде, не он был инициатором индивидуальной Синхронизации. К тому времени вовсю разносились новости о том, что отдельные учёные уже приступили к практической реализации теории и пытаются синхронизировать то добровольцев, то самих себя с какими-то реалиями прошлого.

Не он был первым, но первые же слухи о практических попытках Синхронизации многократно усилили в Арно и без того пылавший жарким пламенем огонь. Он вдохновенно и отчаянно взялся за осуществление идеи. О добровольце речи не шло. В качестве участника эксперимента он видел лишь самого себя.

— Но мне понадобится помощник, — заметил он как-то, имея в виду меня. — Верный, надёжный и проницательный ум. Для наблюдений. Для фиксации параметров и хода эксперимента. Ведь не исключено, что его придётся повторять не один раз. Может быть, не один десяток раз.

После многозначительной паузы, призванной выразить мои глубокие сомнения, я задумчиво ответил:

— Друг мой, я не уверен, что подхожу на эту роль. Сама эта идея, сама теория, она…

— Что смущает тебя?

— Хорошо, отвечу начистоту: она представляется мне слишком наивной. Слишком явным ответом на сложившиеся в настоящий момент ожидания. Слишком ловким подгоном под задачу.

— Но ты же учёный, а не рядовой гражданин. Ты в состоянии анализировать информацию, строить причинно-следственные конструкции, оценивать их вероятность. Имеющиеся у нас данные свидетельствуют о том, что создание Материи возможно. Даже сама Вселенная родилась когда-то из пустоты. Чем, по сути, Синхронизация отличается от Большого взрыва? То же самое обыкновенное чудо — казалось бы, невозможное, но абсолютно реальное.

— Я не задумывался раньше о связи Синхронизации с Большим взрывом, но сейчас, после твоих слов, мне открылась ещё одна опасность этого эксперимента — что если он действительно будет сопровождаться огромным выплеском энергии? Энергии, природу которой мы не понимаем. Энергии, которая уничтожит нашу Обитель.

— Этого не может быть!

— Почему?

— Потому что энергии не от куда взяться. Я не собираюсь расщеплять атомы, я всего лишь хочу получить объективную информацию о Материи, которая содержалась в людях и явлениях прошлого. К тому же ты видишь — эксперименты уже ведутся нашими коллегами. Никаких выплесков энергии не зафиксировано.

— Хорошо, пусть взрыва не будет. Но меня пугает… — я запнулся. — Вызывает опасения тот мир, который мы можем обрести после Синхронизации. Мир, который мы не понимаем. Который не сможем контролировать.

Арно изобразил немалое удивление.

— Эге! — воскликнул он. — Да ты не просто скептик, а скептик в десятой степени. Ты рассуждаешь не как учёный, а как фанатик-клерикал, отчаянно противящийся переменам. Твои слова противоречат всему нашему пониманию мироздания, всей базе накопленных знаний о мире.

Я был смущён его реакцией, но пытался отстоять свои сомнения.

— Человечество уже не раз обманывало себя. Ты же помнишь о той нелепой Теории Относительности, которая доминировала когда-то в прошлом? Люди искренне верили в неё, а вместе с ней — в прочую чепуху, вроде космических червоточин, которые якобы связывают время и пространство. Впоследствии она была блестяще опровергнута и осмеяна.

— Это не одно и то же. Ты смешиваешь научную подделку с объективным положением вещей.

— Как мы можем здраво рассуждать о природе Вселенной, если у нас нет объективных средств наблюдения за тем, что происходит за пределами Обители? Мы не знаем, существует ли до сих пор Солнце. Мы не знаем, в какой части Вселенной находимся в данный момент.

— Мне ли тебе объяснять, что незнание — часть замысла! — саркастично воскликнул Арно. — Наши праотцы считали, что незнание придаст нам спокойствия и смиренности. Но сейчас другие времена! Перед нами новые вызовы, нас влекут новые дали! Мне тоже отчаянно хочется узнать, не потухло ли Солнце, мне неимоверно хочется понять, где мы сейчас находимся! Неужели ты не чувствуешь этот зов? Неужели ты не хочешь поучаствовать в его осуществлении?

— Этот зов стремится нарушить весь уклад жизни, созданный праотцами. Теория Синхронизации — прямая конфронтация с их заветами.

Признаться, я думал, что непререкаемый авторитет праотцов образумит пылкие позывы Александра. Но он, к моему удивлению, отреагировал чрезвычайно просто и дерзко:

— Ну и что с того! В меняющейся ситуации мы тоже должны меняться. Я не считаю, что мы должны следовать заветам на протяжении целой вечности. Настало время пересмотреть их.

Я ужаснулся — но в то же время испытал странное облегчение. Почему я должен выступать охранителем этих странных древних заветов? Почему мне должна быть мила эта застывшая очевидность мира? Почему я не могу совершить смелый и дерзновенный шаг в неизвестность, пусть даже он принесёт мне боль и потери? Чем, в конце концов, я рискую, кроме этой изрядно опостылевшей реальности? Ведь я вполне могу отказаться от неё, я чувствую к этому силы и желание!

Видимо, подобную цепочку рассуждений пережил и Александр, только раньше меня. Я почти готов был принять его точку зрения, почти согласиться с ней. Однако меня ещё что-то удерживало на прежних позициях.

Я молчал, переваривая услышанное, а Арно, то ли стараясь окончательно добить меня, то ли действительно из благих побуждений добавил:

— Ты никогда не задумывался о том, почему наши праотцы, создатели Великого Перехода, сами не переместились в Обитель?

— Ядро всемогущее! Ты озвучиваешь самый запрещённый вопрос! — я даже огляделся по сторонам.

— И всё же, почему? Мы учёные, мы не должны застилать себе глаза догмами. Мы обязаны стремиться к самому пониманию сути. Почему?

— Потому что они отдали свою жизнь ради человечества.

— А была ли в этом необходимость?

— Мы не знаем в полной мере всех обстоятельств Великого Перехода. Тогда всё происходило сумбурно, второпях, под неотвратимой угрозой гибели Земли. Они переместили всех, кого было можно, но сами не смогли.

— Странно. Такая жертвенность… Что-то в ней не то.

Я молчал. Страшно было признаваться в том, что сомнения эти так близки и так созвучны мне.

— Впрочем, по большому счёту, не в этом дело, — завершил разговор Арно. — Я вижу перед собой задачу, я обязан взяться за её реализацию — осуществить, в конце концов, эту чёртову Синхронизацию! Иначе для чего я вообще существую в этом мире?

Я понимаю причину нашего увлечения Объективностью. Всё определяется древними привязанностями, образом жизни, который не получается, да и не хочется изменить. Банальным ежедневным бытом.

Мы живём прошлым. Мы растворились в нём. Мы им питаемся.

Прошлое — это, прежде всего, геометрия. Это очертания форм и конструкций, строение реальности. Многое улетучилось из памяти о том, что было до Великого Перехода, но геометрия прошлого мира осталась. Линии зданий. Улицы. Леса и горы. Водная гладь. Сосед-старик, выгуливающий собаку. Подросток, проезжающий мимо на велосипеде. Торговые ряды на городской ярмарке, забитые какой-то дребеденью. Улыбающиеся лица незнакомых женщин. Мы не сохранили запахи и переживания, но вот эта неторопливость рисунка, эта проработанность цветов, эта элегантная небрежность мимолётных набросков остались с людьми навсегда.

Наш образ жизни и повседневный быт — буквальное отражение милого и чарующего прошлого.

Почти всё время я провожу в инди-реальности — в собственном доме на берегу озера. Дом двухэтажный, с верандой и подвалом, без изысков и даже откровенно скромный. Раньше я создавал себе дом на берегу океана, но с недавних пор океан стал пугать меня своей необузданной безбрежностью. Я понял, что теряюсь и слабею от вида бесконечной морской дали. Мне нужны очертания конечности, завершённости. Ощущение итога.

Поэтому сейчас — только небольшое пронзительно-голубое озеро с лёгкой рябью от небольшого ветра. С северной стороны оно окружено грядой розовато-белёсых гор. С остальных — плотной пеленой изумрудного леса с бронзовыми прожилками. От дома ведёт тропинка к небольшому пирсу, где стоит белый острогрудый катер. Иногда я забираюсь на него и, глотая прохладный ветер, рассекаю водную гладь.

На середине озера я глушу мотор, выхожу на палубу и, опершись о поручни руками, смотрю на береговую линию и обрамляющий её лес. Вот на голом пятачке у самой кромки озера появилась стайка молодёжи. Их пятеро или шестеро — трудно установить точное количество от постоянного и энергичного мельтешения тел. Девушки и парни. Они всё время в движении, всё время смеются, энергия и жизнь так и плещутся через край. Скинув одежды, они мигом забираются в воду, у одного в руке мяч. Водный волейбол быстро переходит в озорную кутерьму — всё бело от брызг и обнажённых тел. Я невольно улыбаюсь их забавам, а глаза — вот загадка! — неумолимо наполняются влагой. И от чего же? Ведь вовсе не потому, что я вижу себя одним из них. Нет-нет. Я понимаю: меня чарует геометрия. Эти стихийные всплески изгибов, это поразительно красивые графики изящно расположившихся в пространстве векторов, эта удивительная свобода точек и линий. Это волшебное и неумолимо зовущее к себе прошлое.

Вернувшись домой затемно, я скидываю в прихожей обувь и шарю по стенке ладонью, в очередной раз удивляясь тому, что умудрился забыть расположение выключателя. А, вот же он — не справа, а слева! И когда только запомню!

Девушка уже здесь. В ночной сорочке, со слегка взъерошенными волосами, видимо, только проснувшись, босая, она стоит на лестнице, ведущий на второй этаж, и с лёгким удивлением смотрит на меня. Я тоже взираю на неё с интересом — она другая, не такая, как днём раньше. Вовсе не красавица, да и не люблю я идеальных красавиц. На щеках заметны веснушки, губы слегка припухшие, какие-то подростковые и наивные, высокий лоб. Признаться, она странноватая, но мне нравится. Потому что в ней неровная, но изящная геометрия.

— Ты поздно… — произносит она то ли с сожалением, то ли с упрёком.

— Да, возился с катером, — отвечаю я небрежно.

— Хочешь чего-нибудь?

— Нет, я не голоден… Если только пиво.

Она проходит в кухню, достаёт из холодильника две бутылки с пивом, ловко открывает их и спрашивает меня:

— Налить в стакан?

— Нет, я так.

Она передаёт мне бутылку, сама, вслед за мной, тоже глотает из горлышка. Мы садимся на диван и включаем телевизор. На экране — какой-то чёрно-белый фильм, обязательно чёрно-белый, потому что геометрия там куда правильнее и точнее, чем в цветных кинолентах. Несколько минут я с интересом наблюдаю за строгостью геометрических выкладок чёрно-белого кинематографа, потом перевожу глаза на неё. Девушка улыбается. Она так непосредственна и мила! В ней такая чудная геометрия!

— Я люблю тебя! — говорю я тихо, но абсолютно искренне.

Она не отвечает, просто производит одно-единственное утвердительное движение веками. В нём всё — понимание, согласие, доверие. В нём ответная любовь.

Я ставлю бутылку на пол и склоняюсь к ней для поцелуя. Через мгновение мы сливаемся в объятиях. Мы обнажены. Мы радуем друг друга линиями тел. О, эта великая геометрия соития — ничего нет прекраснее и волшебнее!

Александр сложнее меня в мыслительных конструкциях и умственных побуждениях, но гораздо более прост в привязанностях и быте. Куда более лаконичен и непритязателен. Он создал себе крохотную пыльную квартирку на Бруклине в какой-то заурядной публичной реальности и вот уже чёрт знает сколько времени живёт только там.

Вот он в одних трусах и мятой футболке, с поношенными дырявыми тапками на ногах, покрывшийся липким потом, отчаянно тянется к старенькому, заржавевшему кондиционеру, что висит на стене. После нескольких попыток ему наконец-то удаётся его включить: этот древний агрегат, хрипло кашляя и ругаясь, вроде бы удосуживается начать работу. Александр прикладывает к нему руку и морщится — прохлады явно недостаточно. Ну да ладно, может ещё разработается.

В Нью-Йорке жара. Окна квартиры открыты нараспашку, но облегчения это не приносит. Ни единого дуновения снаружи. Адская кухня. Антициклон. Городской смог и прочая дрянь, что витает в атмосфере. Чёрт побери, и чем только занимается эта глупая баба мэр? Раздаёт направо и налево интервью с обещаниями скорых преобразований в жилищно-коммунальной сфере? Ну да, как же, верю я тебе!

С улицы доносятся сонмы звуков: звонкие детские голоса, шум проезжающего мимо транспорта, перебранки соседок. Александр блаженно посмеивается, достаёт с полки виниловую пластинку в потрёпанном конверте и ставит её на проигрыватель. Это джаз, в нём такая особенная геометрия звуков!

Он встаёт в центре своей квартиры, где от стены до стены буквально четыре шага, и прямо так, в слетающих с ног тапках, пытается совершить несколько танцевальных движений. Получается неимоверно коряво. Он останавливается, машет на себя рукой, словно говоря: «Да уж, танцором ты всегда был никудышным!», и выдаёт в воздух новую порцию хрипловатого смеха.

На пыльной полке — недопитая бутылка виски и большой стакан с крупными, но элегантными гранями. Геометрия! Александр выливает в него остатки виски — получается как раз половина стакана. Он делает неторопливый глоток, смакуя жидкость, а затем какое-то время ищет в ящиках стола сигары. Они непременно должны быть здесь! Я не идиот, я отлично помню, что клал их куда-то сюда!

А вот и они! Снова хрипловатый смешок. И зажигалка — этакая тяжеленная бандура весом чуть ли не в полкило — тоже значится рядом.

Александр долго, трудоёмко, но с истинным наслаждением раскуривает сигару и блаженно выпускает в воздух струю необычно густого, сливающегося в причудливые завихрения дыма. Ух ты, какая в нём странная геометрия!

Некоторое время он бродит по квартирке в раздумьях, бормоча под нос какие-то отрывистые фразы, словно разговаривая с кем-то, и даже на повышенных тонах, но неизменно при этом посмеиваясь.

Вдруг, чувствуя прилив давно ожидаемых мыслей, он ставит на подоконник стакан с недопитым виски, бросает рядом дымящуюся сигару и перемещается за стол, где торопливо, с явным опасением упустить верные и точные словесные образы, заряжает в печатную машинку листок бумаги.

Вот они, эти искомые фразы! Вот те самые слова, которые необходимы!

Стуча по клавиатуре одним пальцем, вспотевший уже настолько, что влага капает с его лица на стол и даже на клавиши, он очень медленно, буква за буквой и знак за знаком, набирает один или два абзаца текста — то ли научного труда об обитающих в морских впадинах моллюсках, то ли битнического романа. Машинка стара и плоховата, лента с чернилами давно не обновлялась, поэтому буквы получаются нетвёрдыми, расплывающимися, какими-то ускользающими. Но Арно нет до этого дела, самое главное — в них присутствует стройность мысли, в них есть геометрия.

Ах ты, чёрт, мысль снова улетучилась!

Досадливо, но с неизменным смешком, Александр покидает стол ради новых глотков виски и свежих затяжек сигарой, ради второй стороны виниловой пластинки. Несколько танцевальных па, неизменное разочарование, сопровождающееся их, несколько глотков и трогательных соприкосновений с сигарой. А за окнами — пекло и неизменный концерт из звуков. Машины, дети, соседки. Чудная атональная геометрия.

Мысль, новая мысль! Александр снова за печатной машинкой и вновь его толстые неуклюжие пальцы отбивают на ней хаотичную творческую дробь.

Когда страница почти заполнена, Арно с сомнением глядит на неё, долго морщится, а затем, наконец-то поняв, что всё идёт не совсем так, как хотелось, широким жестом вырывает бумажный лист из зажимов. Скомкав страницу, он бросает её на пол. Их там уже много — весь пол усыпан скомканными листами с неуверенно пропечатанными на них строчками.

Его смех всё так же хрипловат, но удивительно свеж и оптимистичен. Кондиционер так и не заработал на полную силу. Александр потеет и блаженно морщится.

В то время пока Арно обдумывал эксперимент и готовился к нему, другие уже осуществляли свои версии Синхронизации. Более того, эксперименты с ней просто посыпались как из рога изобилия один за другим.

К примеру, хорошо нам знакомый учёный Яннис Петридис, номер в системе HYL38222, попытался синхронизировать привлечённого им добровольца со сражением в Фермопильском ущелье.

«Битва в Фермопилах — это квинтэссенция человеческой природы!», — громко, но без подробных аргументаций сделал он во Всемирной сети странное заявление.

По крайней мере странным посчитали его мы с Александром. Фермопилы? Квинтэссенция? Почему, с какой стати? Да, эпизод яркий, но чтобы ждать от него таких радикальных преобразований через Синхронизацию…

Наши сомнения подтвердились. Эксперимент закончился полной неудачей. Попросту говоря, ничем. Никаких данных не было получено. Доброволец отправился восвояси, а Петридис надолго исчез из публичного пространства.

Некий выскочка, никогда не появлявшийся воочию вживую, а скрывавшийся под скромным псевдонимом Рука Судьбы, опубликовал информацию о проведении «почти успешной» Синхронизации с четырьмя стихиями природы — водой, огнём, воздухом и землёй. По его словам, эксперимент позволил «осуществить проникновение в природу этих сущностей и собрать ценную информацию об их скрытой энергетической структуре, которая в самое ближайшее время позволит осуществить грандиозный прорыв». Кто подключался к Синхронизации из Обители — сам Рука Судьбы, доброволец, или же группа людей — не сообщалось.

Александр лишь досадливо поморщился — мол, хватит досаждать мне этой ерундой! — а вот меня эта информация немного взволновала. Идея о Синхронизации с сущностями природы показалась мне весьма перспективной — откуда ещё черпать понимание Материи, если не из четырёх природных стихий? Вот только каким образом обнаружить их на Полотне Времени, которое никакого отношения к сущностям природы как таковым не имеет? Не дешёвый ли это обман?

Пользуясь случаем, я осторожно поинтересовался у председателя Академии наук Торнтона Стоуна, номер в системе ALB02575, действительно ли этот эксперимент имел место и получил ли неизвестный учёный доступ к Полотну Времени.

Торнтон почему-то рассмеялся на мой вопрос.

— Рука Судьбы — это хорошо тебе известная Айко Фурукава, номер в системе USK44544.

Да, кто же не слышал о скандальной Айко, которая ещё в незапамятные времена считалась звездой научного сообщества Обители, но затем полностью разочаровалась в науке как таковой, посчитав, что в условиях нашего теперешнего существования это всего лишь блажь и глупость? Говорили, что она ушла в религию, основала своё собственное учение, привлекла небольшое, но верное число адептов и напропалую медитировала где-то вне публичных пересечений.

— Неужели!? — удивился я. — Разве она всё ещё числится членом Академии наук?

— Представь себе! Скажу тебе больше, она никогда не оставляла занятия наукой, хоть и прокляла её на веки вечные. Да, она имеет доступ к Полотну Времени, но, говоря начистоту, всё, что она начеркала об «успешном проникновении» — это бабьи фантазии, и не более. Я видел отчёт по эксперименту — там полные нули. Ни малейшего колыхания ни одного из приборов-фиксаторов. Чистый блеф.

— А кто законтачился в Синхронизацию? Она сама?

— Судя по всему, вся её секта во главе с ней: двадцать четыре персоны, семь из которых — боты.

— Вот как! — изумился я. — Она подключила к Синхронизации ботов! Это нечто новенькое.

— Ну ты же знаешь её отношение к ботам: они такие же, они наши братья…

Мысль об участии в Синхронизации ботов никогда до этого не приходила мне в голову. Видимо, просто в силу своей бессмысленности — какую пользу можно извлечь из искусственного бота? Однако прямо сейчас, вот в это самое мгновение от неё пахнуло определённой свежестью. Не исключено, что для составления наиболее эффективной цепочки синхронизируемых сущностей бот тоже может быть задействован в качестве полноценного члена. В конце концов, он отражение человеческой природы — в своих научных изысканиях, как минимум.

— Она запросила разрешения на коллективную Синхронизацию? — уточнил я у Торнтона.

— Нет, это ни к чему. Синхронизация малых групп не требует разрешений.

Я пересказал Александру свой разговор со Стоуном, ожидая, что он вызовет у моего товарища как минимум заинтересованность. Но Арно лишь пожал плечами и махнул рукой — то ли на все эти досадливые для него новости, то ли на меня. Похоже, ему было просто не до этого — он увлечённо и самозабвенно готовился к осуществлению собственной Синхронизации.

Однако новость ещё об одном эксперименте, дошедшая до нас несколько дней спустя, не только заинтересовала Александра, но, судя по всему, заставила его понервничать. Видимо, он увидел в слагаемых этой Синхронизации нечто, что могло бы привести к успеху.

Странноватый учёный Фридрих Белл, номер в системе QQR32499, о котором мы слышали до этого буквально пару раз — он стал членом Академии наук совсем недавно — объявил о проведении Синхронизации с шестью наиболее великими историческими персонажами человечества: Адамом, Моисеем, Буддой, Иисусом Христом, Магометом и Цви Гадолем. Вместе с самим учёным, седьмым элементом Синхронизации, они должны были составить этакую Магическую Семёрку, которая разрубит семь печатей природных тайн и вытащит наружу информацию о Материи.

Судя по всему, Фридрих Белл увлекался мифологией и нумерологией.

Александр заволновался. Он, автор нескольких работ по нумерологии и фанатичный исследователь религий и мифов, почувствовал в этой комбинации нечто близкое для себя. Цифра семь. Великие исторические личности, создатели религий и новых мировоззрений. Сам учёный в качестве замыкающего семёрки, сосуд для принятия Истины. Всё это выглядело очень красиво и вдохновляюще.

Не признаваясь ни мне, ни, видимо, самому себе, он принялся внимательно отслеживать новости об эксперименте Белла и даже имел неосторожность, выдавая тем самым своё волнение, то и дело дёргать меня вопросами и уточнениями. Я, в свою очередь, обязан был добывать сведения через свои знакомства в Академии. Сказать по правде, знакомств там хватало и у самого Арно, но он неизменно просил посодействовать меня — то ли из природного высокомерия, то ли скрывая свою заинтересованность от коллег по научному сообществу.

— Как он собирается обнаружить на Полотне Времени Будду или Христа? И тем более Адама? — язвительно бормотал Александр. — Это полумифические персонажи. Даже люди Объективности были не вполне уверены в их реальном существовании. Чего уж говорить о нас, кому все сведения о прошлом человечества достались в искажённом виде. Мы даже мало что знаем о Цви Гадоле, а он самый близкий к нам персонаж на шкале времени. Весь этот эксперимент напоминает какой-то подлог, дешёвый обман.

Как бы то ни было, мне удалось организовать подключение к трансляции Синхронизации Белла. Мы с Арно наблюдали за ней в прямом эфире. Александр пребывал в каком-то взбудораженном состоянии, а своё неспокойствие пытался замаскировать развязным поведением и пошлым юмором. Буквально каждое действие Белла, который оказался статным и подвижным седобородым мужчиной, он комментировал в уничижительной манере, то и дело апеллируя ко мне, словно предлагая присоединиться к его разухабистому глумления. Я деликатно молчал, лишь изредка, уступая напору Александра, пытался выразительно улыбаться на его пошлости — вроде поддерживая товарища, но при этом молчаливо пытаясь его урезонить.

Лаборатория Белла представляла из себя классическое, даже олдскульное научное помещение, заполненное множеством приборов, блоков, экранов и бесчисленных шин разного диаметра, соединяющих всё в единое целое. Они работали, светились, издавали хаотичные звуки, а глухой и медитативный женский голос монотонно бубнил с периодичностью в тридцать секунд: «Семь минут до подключения к Полотну Времени. Все системы жизнеобеспечения работают нормально… Шесть минут тридцать секунд до подключения к Полотну Времени. Все системы…»

— Дешёвый позёр! — скрипел зубами Александр. — Он насмотрелся древних фильмов и изображает из себя создателя Франкенштейна. К чему ему аналоговые системы и их подобие? Как они могут способствовать Синхронизации?!

Эксперимент между тем развивался. Белл работал с двумя помощниками. Когда все приборы были подключены и исправно передавали на центральный монитор данные, пока ещё представлявшие из себя сосредоточие тумана и каких-то случайных всполохов, а женский голос начал отсчитывать последнюю пятиминутку, Белл разделся догола и позволил помощникам подключить к себе такие же древние, олдскульные, как и вся его лаборатория, датчики на длинных проводах, уходивших куда-то под потолок.

— Только мужского стриптиза нам не хватало! — фыркнул Александр.

Датчиков было около тридцати, они равномерно покрывали его торс и конечности. Помощники переместились из лаборатории за пульт управления, располагавшийся в смежной комнате, и продолжили наблюдение за экспериментом через прозрачный полукруг в стене. В лаборатории включили режим антигравитации, и Белл завис в воздухе. Его тело переместилось в горизонтальное положение метрах в двух над полом и зафиксировалось в этой точке. Александр продолжал издавать смешки, но я вдруг отметил про себя, что эксперимент производит на меня сильное и даже чарующее впечатление. Фридрих Белл определённо нравился мне в эти напряжённые, пронзительные минуты. Пожалуй, я желал учёному успеха. Ведь, в конце концов, какая разница, кто из нас обретёт Материю и сможет покинуть пределы Обители? Покинуть самому и вывести всё остальное человечество.

Женский голос отсчитал последнюю секунду, лаборатория наполнилась ярким светом, а в следующее мгновение на большом экране, занимавшем значительную её часть, закружилась кутерьма из разноцветных наплывов, сгустков и причудливых фигур.

Так продолжалось около часа. Александр недвусмысленно демонстрировал выразительными лицевыми гримасами глубокое разочарование. А на самом деле — облегчение.

— Похоже, у него всё зависло, — изрёк он собственную трактовку происходящего. — Пора по домам!

Белл с помощниками не показывал признаков беспокойства. Казалось, эта пауза для них вполне ожидаема и естественна. Прошло ещё пятнадцать минут, Александр и вовсе раскинулся в кресле в расслабленной позе, как вдруг медитативный и такой тревожно-монотонный женский голос объявил:

— Установлена Синхронизация с Цви Гадолем.

Пятна и наплывы на экране стали складываться в человеческую фигуру. Да, это он! Это Цви Гадоль, каким изображали его картины, фотографии и древние документальные фильмы. Задумчивый человек в очках и пиджаке без галстука. Тёмные волосы с обильной сединой на висках. Выразительные нос и подбородок. Пронзительные голубые глаза. Это он, Цви Гадоль, создатель телепортации, цифровой трансформации и множества других революционных инноваций. Объединитель человечества. Технологический и мыслительный прорыв, случившийся благодаря его гению, позволил значительной части людей спастись после Катастрофы и сохранить себя в Обители.

— Смотри! — не мог не воскликнуть я, обращаясь к Александру. — Он установил Синхронизацию с первым объектом!

— Мы не знаем этого наверняка, — глухо отозвался Арно.

— На графиках достоверность Синхронизации подтверждается зелёной зоной.

— Это ничего не значит! Мы вообще не знаем, действительно ли приборы Белла рабочие. Это его собственный конструкт. Не исключено, что он всего лишь рождает иллюзию.

Мы продолжали наблюдения. Где-то через два часа Белл отыскал на Полотне Времени Магомета. На экране отчётливо возник благообразный мужчина в халате и чалме. Вот он благословляет последователей, вот проповедует в Мекке.

Ещё через какое-то время была установлена Синхронизация с Христом. Мы видели на экране несколько расплывчатое, но вполне угадываемое изображение — Иисус въезжал на ослице в Иерусалим, а благодарные горожане встречали его пальмовыми ветками.

Мы потеряли счёт времени. Даже Арно преобразился, перестав острить и ёрничать, а лишь безмолвно вперился в экран трансляции и, бледный, потерянный, нервно следил за развитием событий.

Голос вещал: установлена связь с Буддой. Мы увидели на экране медитирующего и достигающего просветления молодого мужчину в жёлтых одеждах.

Установлена связь с Моисеем. Затаив дыхание, мы следили за бородатым человеком в хитоне, получающим откровения от Бога на горе Синай.

Дольше всего пришлось ждать Синхронизации с Адамом. Так долго, что внезапно мы обнаружили: эксперимент продолжается уже больше суток.

Мы успели отвлечься, выполнить целый ряд неотложных дел, снова вернуться к трансляции — а Фридрих Белл всё так же находился в подвешенном состоянии в центре своей лаборатории. Прошло три дня, четыре, пять — Адам так и не отыскивался на Полотне Времени, а по нервным телодвижениям помощников учёного мы понимали, что эксперимент движется к краху.

Наконец, через неделю, обессиленный и разочаровавшийся, Белл отдал своим коллегам указание отключить приборы. Эксперимент потерпел крах на самой финальной стадии — тогда, когда уже казалось, что всё самое сложное позади.

Арно ликовал и даже не пытался скрыть своего удовлетворения от провала Белла.

— Вот видишь! — восклицал он. — Я знал, что этот проходимец ничего не добьётся!

— Эта неудача наводит на достаточно радикальные выводы, — я всё ещё пытался защищать симпатичного мне учёного. — Выходит, что никакого Адама, прародителя человечества, не существовало?

— Может быть, просто этот самовлюблённый позёр неправильно задал критерии поиска? — агрессивно отреагировал Александр.

— Как бы их установил ты?

— Никак! Его подход изначально неверен. Исторические личности, мифические или реальные, не могут быть объектами Синхронизации. С ними невозможно считать код Материи. Они просто-напросто не имеют к ней отношения.

— Но кто же тогда может его нести? — возражал я. — Попытка со стихиями природы тоже казалась многообещающей, но завершилась ничем. Честно говоря, даже ума не приложу, что ещё можно подвергнуть Синхронизации, чтобы добиться успеха.

— Ты увидишь это в моей версии! — торжественно объявил он. — Ждать осталось совсем недолго.

Я кроткий, но пытливый человек. Быть может, не в меру пытливый.

Ещё ничего не свершилось, а я уже пытаюсь заглянуть в будущее. Увидеть, предположить, представить, как будет выглядеть наша жизнь за пределами Обители. Создать картинку, робкие, но внятные очертания этой страстно ожидаемой действительности. Сделать это совсем непросто.

Где мы будем жить, на какой планете?

Чем питаться?

Откуда черпать энергию и жизненные ресурсы?

Мне понятно — и должно быть понятно всем до единого — что повторение прошлого невозможно. Что той человеческой цивилизации, какая существовала до Великого Перехода, уже не будет никогда. Нужны новые пространства, новая сфера существования. Новая Родина.

Откуда её взять?

Все так оптимистичны, так блаженно наивны. Самое главное — обрести Материю, твердят они. Вернуть себе возможность возвращения к тому человечеству, каким оно было от своего сотворения. А дальше — мы будем решать вопросы по мере их поступления. Да, так они и говорят: по мере поступления. Вот только понимают ли они, что этих вопросов будет так много и обретут они такой грандиозный масштаб, что справиться с ними практически не представляется возможным.

И самое главное… Да, это самое главное, хоть и выбирается на острие сознания в последнюю очередь, крайне неохотно и невнятно… Самое главное — готовы ли мы снова погрузиться в мимолётность?

Обрести окончательный и бесповоротный итог? Распрощаться по завершении личного пути с действительностью, пусть она кому-то и представляется омерзительной?

Готов ли я сам к этому? К тому, что однажды меня не станет? Вот так просто и всеобъемлюще — не станет и всё.

Я ни на секунду не прекращаю анализировать эту мысль, этот тревожный образ — и с великим для себя удивлением обнаруживаю, что он не вызывает у меня никакой тревоги. Ни малейшего беспокойства.

Отчего? Оттого, что я так силён и умён? Что все эти годы в Обители превратили меня в мудреца, спокойно и изысканно готового к абсолютно любым трансформациям?

Или же я просто не понимаю до конца, что такое Смерть? Что такое Небытие? Что такое Конец?

Правильный ли мы выбрали путь? — вот что пугает больше всего.

Правильный ли мы выбрали путь тогда, при Великом Переходе? Правильный ли путь ищем мы сейчас, погружаясь в грёзы и эксперименты Синхронизации?

Существуют ли вообще для нас правильные пути?

Через пару недель Александр Арно представил собственную модель Синхронизации.

Во-первых, объявил он с лукавой улыбкой: миром правит не цифра 7, а цифра 12. Двенадцать месяцев в году. Двенадцать олимпийских Богов. Двенадцать колен Израилевых. Двенадцать апостолов. Двенадцать рыцарей Круглого Стола. Поэтому при Синхронизации должно быть двенадцать элементов. И все они будут связаны с проявлением человеческого гения, изобретениями и инновациями, технологиями, которые позволили человечеству развиваться и перемещаться по шкале времени. В конечном счёте — стать теми, кем мы являемся сейчас.

Первый элемент — изобретение Речи. Она дала нам возможность отдалиться от животного мира, создать логичную комбинацию звуковых колебаний, которые объясняли все предметы и явления окружающей действительности.

— Как ты сможешь найти изобретателя речи на Полотне Времени? — не удержался я от вопроса. — Тем более что, вероятнее всего, он был не один.

— Мне не нужен конкретный изобретатель. Я найду на Полотне Времени саму речь. Любую речь древнего человека, до которого удастся добраться.

Вторым элементом Синхронизации значилось Жилище. Дом. Обиталище человеческой семьи, в котором он стал укрываться от природных стихий и животных. В котором создал очаг, приносящий тепло и уют. В котором смог ограничить себя от безбрежности окружающих пространств и, как следствие, понять свой индивидуальный путь в истории.

Вопрос про изобретателя жилища был уже не уместен. Александр найдёт не создателя, а само жилище. Любое, и даже вовсе не самое древнее.

Третьим элементом в его структуре Синхронизации значилась Письменность. Письменность, которая, в отличие от Речи, позволила человеку преодолевать сопротивление времени и транслировать свои мысли в будущее.

Я не удержался от уточнений:

— Какая именно Письменность — шумерская, египетская, латинская?

— Это не имеет принципиального значения, — пояснил он. — Любой рукописный листок на любом языке станет подходящим элементом для Синхронизации.

Четвёртый элемент Синхронизации — Парусный Корабль.

— Вот как! Не просто лодка, а именно парусник? — воскликнул я.

— Именно! Рождение Парусника — это обретение власти над дальними пространствами. Начало эры путешествий и географических открытий. В широком смысле — эры познания и расширения ойкумены.

Конкретный момент изобретения Парусника на Полотне Времени отыскать было сложно, Арно рассчитывал обнаружить там просто парусный корабль как таковой.

Пятым элементом значилась Книга. Или в более узком значении — изобретение книгопечатания.

— По сути, это то же самое, что письменность, что рукописный листок, — возразил я. — У них та же самая функциональность.

— А вот и нет! Книга — это не просто трансляция человеческих мыслей и образов во времени. Книга — это обретение мыслительной культуры. Это мысль, облачённая в изящную физическую форму. Она символизировала переход на новую ступень цивилизации, она несла с собой информационную революцию.

Книга имела конкретного изобретателя. По замыслу Александра, он собирался обнаружить на Полотне Времени момент изобретения книгопечатания Иоганном Гутенбергом. В случае помех, ему годился бы любой экземпляр печатной книги.

Шестым элементом шёл Паровой Двигатель. Он символизировал собой начало промышленной революции. Рождение великой машинерии, буйства технических устройств, служащих человеку и одновременно порабощающих его. Логика была такой же: любая работающая паровая машина сгодится для того чтобы стать элементом Синхронизации.

Седьмой элемент — Электричество. Энергетическая революция. Обретение энергии, подвластной человеку. Энергии, способной наполнять города светом, приводить в движение механизмы и приборы, обеспечивать существование промышленности как таковой, а значит — и человеческой жизни в новых технологических реалиях.

— Тебе сгодится любая электрическая искра? — спросил я и тут же понял, что вопрос звучит слишком иронично, а оттого вызывающе.

К счастью, Александр не почувствовал иронии или же просто не обратил на неё внимания.

— Здесь имеется самое широкое поле для вариаций. Электрическая искра, турбина, вырабатывающая электричество, или просто электрическая лампочка — думаю, подойдёт всё из этого списка.

Восьмой элемент — Телефон. Рождение связи, которая не зависит от расстояний и погодных условий. Обретение свободы в скоростной передаче информации. Сам телефон или даже телефонный разговор, обнаруженный на Полотне Времени, вполне подходили в качестве рабочего звена.

Девятый элемент — Искусственное Сердце.

Мне показалось это несколько неожиданным и нелогичным. К чему оно здесь?

Арно объяснил:

— Поначалу я хотел поставить на этом месте Самолёт, но затем понял, что Самолёт в этой системе — по сути, то же самое, что и Парусник. Всего лишь продолжение идеи о преодолении дальних пространств. По этой же причине я исключил из своей структуры Синхронизации и Космический Корабль, каким бы грандиозным ни казалось его изобретение. Это тот же Парусник, только более дальнего действия. А вот Искусственное Сердце — это действительно революция. Революция трансформации человека. Понимание того, что он может обходиться не только данными ему природой физическими элементами, но и созданными искусственно самим же человеком. Великое преобразование и мощнейший философский прорыв.

— В таком случае, — заметил я, — в твоей структуре не должно быть и изобретения Интернета. Ведь он, по сути, продолжение и трансформация идеи Телефона.

— Именно, друг мой! — воскликнул Арно. — Я всегда знал, что ты талантливый и глубокий человек. Более того, я уверен, что при определённом желании ты преуспел бы и в Синхронизации. Возможно, лучше, чем кто бы то ни было. Да, Интернет пусть и гораздо более функциональное изобретение, но символизирует оно то же самое, что и Телефон. Его в моей структуре нет.

Десятым элементом в Синхронизации Александра значилась Телепортация. Сейчас даже трудно представить, какое шокирующе-грандиозное впечатление произвела она на человечество в своё время. Возможность в мгновение ока перемещаться в любую точку Земли и даже Солнечной системы, перемещать любые грузы — она кардинально изменила всю картину человеческого существования. Почти полностью уничтожила всю транспортную инфраструктуру прошлого. Все транспортные изобретения — автомобили, самолёты и корабли. Они стали ненужными. Люди просто заходили в кабинки, в великом множестве установленные в любом населённом пункте, а через мгновение оказывались там, где хотели.

В широком смысле Телепортация, рождённая Цви Гадолем, похоронила и всю геополитику. Значение стран как обособленных политических формирований сильно упало после её открытия. Существует версия, что это изобретение похоронило и всю человеческую цивилизацию как таковую. Что все последующие кошмары, которые свалились на людей — прямое её следствие.

Однако я нашёл существенное, на мой взгляд, возражение на присутствие в структуре Синхронизации Телепортации.

— Позволь, друг мой, но разве Телепортация — это не продолжение в широком смысле того же Парусника? Ведь ты исключил Самолёт и Космический Корабль.

— Эта мысль приходила мне. Но, думаю, любому понятно: в Телепортации содержались, на самом деле, другие смыслы, чем в Паруснике. Это не просто преодоление дальних пространств. Это отрицание пространства как такового. Это пересмотр всей философии человеческого существования, выход в совершенно новые плоскости бытия.

Одиннадцатый элемент Синхронизации оказался для меня вполне ожидаемым. Ещё одно изобретение великого и ужасного Цви Гадоля — Цифровая Трансформация. Отказ от физического тела. Возможность существования в цифровой реальности. Победа над старостью и смертью. Самое грандиозное и самое страшное из всех человеческих изобретений.

Именно его мы и пытаемся сейчас преодолеть, вернувшись в материальную и греховную Объективность.

— Двенадцатый элемент, — объявил Александр, — и вот сейчас ты должен по достоинству оценить всё изящество моей конструкции — это сама Синхронизация! Потому что именно она станет очередным великим изобретением в ряду человеческих побед. Представь, я зациклю все эти двенадцать элементов в единую структуру, и она выдаст мне формулу, код Материи.

Александр преобразился в грозного трибуна, в пророка грядущего Исхода:

— Мы снова вернём себе плоть и кровь! Снова ощутим твердь планет! Снова съедим, обливаясь соком, настоящие, а не цифровые яблоки и апельсины! Снова сплетёмся в плотском экстазе с женщинами!

«Снова обретём Смерть…» — вовсе не печально, а даже как-то умиротворённо подумал я.

— Слушания по так называемой Синхронизации, предпринятой учёным Александром Арно, номер в системе CKF10514, объявляются открытыми! — объявила председатель Совета Могучих Марианна Стронг, номер в системе AAA00173. — В качестве свидетеля выступает Максим Блан, номер в системе JCN11212, действительный член Всемирной Академии наук, профессор философии Всеобщего университета.

— Должна пояснить, — продолжала она, — в эксперименте Арно он выступил в качестве ассистента. Степень его ответственности мы непременно установим. Но сейчас наша беседа должна, в первую очередь, выявить все обстоятельства этого вопиющего происшествия, которое нанесло, я не побоюсь этого утверждения, серьёзный удар по всей нашей системе безопасности. Я имею в виду не только технологическую безопасность, но и безопасность психологическую. Мыслительную, если хотите. Безопасность нашего повседневного существования.

Остальные четыре члена Совета Могучих многозначительно кивали головами. У Совета имелась запись Синронизации Александра, но мне предложили в дополнение к ней устно поделиться своими впечатлениями и выводами об эксперименте.

Максимально лаконично и, по возможности, без эмоций я приступил к рассказу. Эксперимент, говорил я, продолжался около суток по классическому астрономическому исчислению. В качестве завершающего элемента Синхронизации выступила вся лаборатория Александра Арно, внутри которой находился он сам. Он очертил её энергетическим полем и ввёл в Полотно Времени.

Элементы Синхронизации стали появляться довольно быстро, однако не в той последовательности, как предполагалось. Впрочем, это не имело принципиального значения. Первым появился Парусник. Вслед за ним — Электричество. Затем — Речь, хоть она и располагалась в наиболее отдалённой к нам точке времени. Затем отыскались остальные элементы. Дольше других на Полотне Времени почему-то не обнаруживалась Книга. Признаться, я заволновался и даже подумал, что всё может закончиться, как и в эксперименте Белла, отсутствием одного элемента и неудачей, но, в конце концов, нашлась и она.

Александр всё это время вёл себя чрезвычайно спокойно. Даже расслабленно. Наблюдал за графиками, сидя в кресле. Иногда вставал и совершал несколько шагов по небольшой территории лаборатории. Я отчётливо слышал, как он насвистывает мелодии и бормочет какие-то короткие фразы. Иногда, улыбаясь, он поглядывал на меня сквозь защитное стекло.

Буквально через минуту после того, как на Полотне Времени была обнаружена Книга, стало понятно, что все двенадцать элементов Синхронизации действительно зациклены. Лаборатория наполнилась светом, все графики пребывали на предельных значениях. Произошла ярчайшая вспышка, она длилась буквально мгновение.

Вслед за этим я обнаружил, что лаборатория пуста. Александр исчез.

— Как вы оцениваете итоги эксперимента? — задал мне вопрос один из членов Совета, Патрик Хаммар, номер в системе AAB01058.

— Я думаю… Нет, я убеждён, что он прошёл успешно. Александр переместился в Объективность.

— Вот как! — воскликнул Хаммар. — Но, насколько я понимаю, перед так называемой Синхронизацией ставились другие цели. Получение некой формулы, кода Материи. Так?

— Да, план был таким. Обрести формулу Материи и строить по ней коридор в Объективность. Создавать, исходя из обретённого кода, настоящие человеческие тела, возвращать в них цифровое сознание. Возможно, построить некую капсулу, корабль, чтобы какое-то время путешествовать в нём по просторам Вселенной. Максимальный пункт — создать из Материи пригодную для жизни планету.

— Целую планету! — вновь воскликнул Хаммар. — Вот вы замахнулись!

— Но Синхронизация Александра, — продолжал я, — прошла несколько по другому сценарию. Успешному, но другому. Она просто переместила его в Объективность.

— То есть он обрёл плоть и кровь? — вступил в разговор член Совета Лео Эрреро, номер в системе ABA21037. — И болтается сейчас где-то в вакууме, в безвоздушном пространстве? Но это означает только одно — он погиб.

— Думаю, тут всё несколько хитрее. Скорее всего, обретя физическую оболочку, он переместился в одну из точек прошлого.

— То есть, он пирует сейчас на средневековом балу, пьяный и счастливый, и лезет под юбку какой-то знатной даме?! — усмехнувшись, высказался член Совета Владимир Абрамов, номер в системе AAC11579.

Всё пятёрка Совета Могучих сдержанно, но дружно засмеялась.

— Нет! — ответил я максимально спокойно. — Сейчас он работает над созданием коридора в нашу Обитель. Я думаю, код Материи при нём. Не сомневаюсь, что его ждут большие испытания, но когда-нибудь он создаст этот коридор и вытащит нас, всех нас, в Объективность!

Воцарилась пауза. Члены Совета Могучих переглядывались.

— Дорогой Максим! — обратилась ко мне член Совета Лю Джинхуа, номер в системе ACA13004. — Вы знаете о том, что Полотно Времени было придумано и сконструировано праотцами ещё до Великого Перехода?

— Да, мне известно это.

— Тогда вы должны знать и то, что до сих пор мы не до конца понимаем его природу и функциональные возможности. Не исключено, что к реальному течению времени оно не имеет никакого отношения. Что это всего лишь симуляция исторических событий прошлого.

— Я думал об этом. Но Синхронизация показала: Полотно Времени действительно работает. Я видел это своими глазами! Александр исчез! Разве вы не понимаете значение этого события?! Впервые за всю историю Обители из неё исчез человек!

Могучие опять переглядывались. Пауза оказалась долгой.

— Гражданин Блан! — председатель Марианна Стронг подала наконец голос. — Мы не хотели вам сообщать, но видим, что ваша реакция на этот эксперимент превосходит очертания здравого смысла. Поэтому я расскажу вам правду. Арно никуда не переместился. Система, почувствовав опасность, просто отключила его. Он находится в цифровом анабиозе. Срок его пребывания в анабиозе мы в Совете обсудим дополнительно.

Вот здесь пришёл черёд смеяться мне.

— Ага, система всё-таки почувствовала опасность! Значит, Синхронизация была настоящей, а не какой-то глупой симуляцией, которой является всё, что окружает нас в этом мире! Я, вы, этот кабинет — всё! И почему я должен вам верить, что тот, якобы отключенный субъект, действительно Александр, а не пустое скопление байтов?! Настоящий Арно за пределами Обители, и однажды он вернёт нам нашу потерянную жизнь!

Члены Совета Могучих заволновались.

— Всё гораздо серьёзнее!

— Они создают новый миф, новую религию!

— Система не опасалась за перемещение Арно вне пределов Обители, — произнесла как можно спокойнее председатель Стронг. — Это невозможно. Она отключила его потому, что ваши игры в Богов стали представлять опасность для всех нас в мировоззренческом смысле. Вы, нелепые интеллектуалы, грезите о неосуществимом выходе из Обители, хотя она является нашим спасением, нашим раем! Вы будоражите народ, вы создаёте глупую и, что самое печальное, абсолютно антинаучную теорию о возможности выхода из Обители. Блан, вы понимаете, что несёте этим только смуту? За пределами Обители возможен лишь распад, смерть, конец существования человечества. Какое-то время мы в Совете относились к вашим игрищам терпимо, но сейчас этому терпению пришёл конец!

Александру — или же его призраку — присудили две тысячи лет анабиоза. Деятельность Академии наук была приостановлена. Никого из тех, кто осуществлял собственные версии Синхронизации, больше не отключили, но, как и меня, ограничили в доступе к публичным реальностям. Только индивидуальные и коллективные визуализации. Срок ограничений не озвучивался.

Всё своё унылое время жизни я провожу теперь в загородном доме своей индивидуальной реальности. Здесь прекрасный вид на озеро и горы. Здесь мой верный острогрудый катер. Здесь ко мне приходит прекрасная девушка-бот, каждый раз новая, и я занимаюсь с ней восхитительной любовью.

Это истинный рай, не так ли?

***

Перед неизбежной гибелью Земли человечество осуществило цифровую трансформацию и переместилось в Обитель, размер которой равен атому. Этот атом витает где-то в безвоздушном пространстве космоса. В цифровом формате люди пребывают вот уже более полутора миллионов лет.

Обитель — это предел многовековых чаяний человечества. Здесь нет тления и смерти. Здесь все молоды и здоровы. Здесь царит вечность.

Визуализация в мгновение ока создаёт города и деревни, океаны и поля, леса и горы — всё, что привычно людям по прошлой жизни. Каждый волен сам выбирать окружающую действительность, в которой хочет жить.

Человечество добилось счастья и стабильности. Оно заслуживает этого волшебного итога.

Публичные реальности

Возлюбленная моя Мария!

Наверняка ты уже слышала новость о публичных реальностях. Её сейчас обсуждают все. Принято решение сократить их число до пятидесяти тысяч. Всего лишь пятьдесят тысяч, представляешь! А ведь не так давно — сколько лет назад, подскажи! — их насчитывалось три миллиона. Потом, помнится, их сокращали до миллиона, потом ещё, вроде бы вполовину, и ещё, и ещё. И вот окончательный, как заверяет Совет Могучих, итог — пятьдесят тысяч. Оптимальная, по их мнению, цифра.

Три миллиона публичных общественных разнообразий — так это раньше называлось и преподносилось. Считалось, что каждая группа граждан, даже самая малочисленная, непременно найдёт в этих миллионах одну из реальностей, в которой захочет проводить счастливое время жизни. Публичные реальности на любой вкус — урбанистические, сельские, курортные, национальные, религиозные, имитирующие самые разнообразные исторические эпохи, реальности фантазийные и откровенно сюрреалистические. Реальности размером с Землю и ограничивающиеся морским побережьем.

Главным условием подразумевался их публичный статус. Публичные реальности для совместного человеческого времяпровождения. Быть может, ты слышала распространённое мнение, оно даже озвучивается по Всемирной сети, что в Совете Могучих крайне обеспокоены индивидуализацией человеческой природы. Люди замыкаются в индивидуальных реальностях, создают себе причудливые, а нередко и просто извращённые конфигурации, ограничивают общение исключительно ботами и безвылазно проводят время в этих конструктах. А ещё поговаривают, что растёт число Обезличенных — людей, которые отказываются от своей человеческой сущности. Совет никак официально не комментирует эту информацию, он вроде бы вообще ни разу не признавал существование Обезличенных, но я почти уверен, что это правда. Я слышал от многих, очень многих, что их знакомые, друзья и даже родственники стали Обезличенными.

Ты же знаешь, я всегда был человеком, вовлечённым в общественные процессы, мне далеко небезразлично всё, что происходит с людьми, я искренне переживаю за нашу коллективную связь, которая с каждым тысячелетием становится всё более хрупкой и надломанной. Поэтому позиция Совета мне чрезвычайно близка. Как и они, я уверен, что мы не должны закрываться в индивидуальных ракушках, а оставаться на поверхности публичной жизни. Запретить индивидуальные реальности они не могут, это непременное условие существования в Обители, заложенное ещё праотцами (хотя, честно говоря, я бы всерьёз задумался о пересмотре этого положения — тсс, это только между нами!), но как-то мотивировать граждан, сподвигнуть их на более активную коллективную жизнь они должны. Слава богу, они действительно этим занимаются!

Три миллиона публичных реальностей в относительно недалёком прошлом — и что же? Думаю, ты и сама видела эту информацию, но всё же позволю напомнить тебе некоторые выдержки. Из трёх миллионов более пятисот тысяч оставались ни разу не посещёнными. Ни разу! Никем! Ещё около миллиона посещались одиночками буквально на день-два, а то и вовсе на несколько минут. Почти девяносто процентов из оставшихся полутора миллионов оставались крайне малонаселёнными. От десяти до тысячи человек, не более, что низводило саму идею коллективной реальности до абсурда. Представь себе, по миру, размер которого составляет целую Землю (да упокоит вечность всех, кто погиб вместе с ней!), бродит десять человек. Остальные — боты. С одной стороны — великое уважение к свободам каждой человеческой личности, с другой — бессмысленность. И лишь совсем небольшой процент публичных реальностей, воспроизводящих, заметь, самые очевидные человеческие эпохи, оставался относительно наполненным. При этом даже они, эти популярные паблики, ежегодно теряли значительное число обитателей.

Ещё один обсуждаемый момент — полное удаление религиозных и национальных реальностей. Если раньше какие-нибудь адвентисты или пятидесятники, сунниты или шииты, буддисты или бахаи, разнообразные национальные сообщества целиком и полностью селились в своём собственном паблике, то теперь Совет отказался от этой практики. И это правильно! Это то, что разъединяло нас. Пусть пятидесятники, пусть кришнаиты, пусть армяне, курды или монголы — но все вместе.

Впрочем, некоторые уже визжат о нарушении прав верующих и малых национальностей. Вот же истерички!

Наверняка многие из них так и не откажутся от обособленности. Ведь пока никто не запрещает коллективные реальности. Так что обособленность наверняка останется, но в меньшем градусе и без одобрения властей.

Итак, число публичных реальностей ограничено пятьюдесятью тысячами. Сказать по правде, даже эта цифра представляется мне избыточной. Вполне можно бы было ограничиться десятью тысячами. Или даже тысячью. Этого было бы вполне достаточно, чтобы ввести разнообразие в человеческое существование, не разрывая при этом единую ткань общественного существования.

Она, по моим наблюдениям, эта ткань, уже вовсю трещит. Чем мы закончим через каких-то пару миллионов лет? Каждый индивид в своей реальности и абсолютно никаких связей друг с другом? Но это конец человечества как такового, конец его сущности, которая, как бы кому ни нравилось, всегда оставалась общественной.

Возлюбленный мой Хуан!

Новость о сокращении публичных реальностей безмерно радует меня! Это просто замечательно! И даже не потому, что люди станут жить плотнее и дружнее — по крайней мере те из них, кто действительно к этому стремится. Ты заметил, что Совет Могучих объявил о специальном призе для тех, кто посетит все пятьдесят тысяч реальностей и проживёт в каждой из них какое-то время?

Условия такие: необходимо прожить в каждом из пабликов не менее двадцати лет. Это непростая задача, требующая большого терпения и значительного временного отрезка. Но она вполне выполнима, я в этом уверена! Что такое миллион лет для Обители? Что такое миллион лет для нас с тобой?

Я не знаю, что испытываешь ты, не потерялись ли в тебе чувства ко мне, но уверяю, что мои остаются неизменными. Я до сих пор влюблена в тебя, до сих пор считаю тебя своей единственной половинкой, до сих пор смотрю на тебя с восхищением и страстью! До сих пор благодарю тот момент — который случился ещё до Великого Перехода! — когда мы встретились и поняли, что должны быть вместе целую вечность.

Почему-то мне кажется, что и ты не разлюбил меня.

Заметь, по условиям этого, так сказать, конкурса, те из пятидесяти тысяч реальностей, которые посещались нами ранее, уже входят в число освоенных. Я бегло прикинула и определила, что как минимум в двух тысячах из них мы провели как раз-таки не менее чем по двадцать лет. То есть две тысячи из пятидесяти нами уже освоены. Осталось всего каких-то сорок восемь тысяч. Здорово, правда!

Самое главное: приз, предусмотренный для тех, кто пройдёт всю дистанцию, весьма ценен. Возможность создать собственную публичную реальность, представляешь!

Ты же знаешь, что создание пабликов — прерогатива Совета Могучих и его подразделений. А здесь они продемонстрировали небывалую гибкость и предлагают победителям (вот только сколько их будет?!) сконструировать собственную публичную реальность. Не знаю, как тебя, а меня эта новость по-настоящему вдохновляет и возбуждает. Я о таком и не мечтала! Где ещё, как не здесь, применить на практике свои подрастерянные дизайнерские таланты и навыки?

Любимый, человеческая разобщённость беспокоит меня ничуть не меньше! Когда в моей памяти всплывают те изрядно поблекшие воспоминанию о жизни до Великого Перехода, то в первую очередь передо мной встают картины моей семьи, моих друзей по учёбе и работе, наших долгих и таких чудных вечеринок, нашего тёплого общения! Мне вспоминается то тепло и радость, которые сопровождали это общение. Я так тоскую по ним, так скучаю… До слёз, до боли, обидно, что всё это растерялось, улетучилось в Обители. Я и вспомнить не могу, когда мы в последний раз посещали вечеринку, где были бы настоящие люди, а не боты, где бы радость и веселье лились через край, где было бы всё естественно и искренно! Даже те друзья, с которыми мы общались здесь в первые столетия после Перехода, постепенно отдалились от нас. Мы даже не переписываемся с ними!

Неужели разобщённость — это неизменная плата за вечность?

Любимый, хочу покритиковать и нас с тобой! Мы тоскуем по живому человеческому общению, по настоящей людской общности, которая живёт едиными целями и интересами, но когда мы с тобой последний раз посещали GPR (General Public Reality), Генеральную публичную реальность? Десять тысяч лет назад? Сто? Я даже плохо помню, как она выглядит. А ведь это самая главная, центральная, магистральная реальность, в которой официально существуют все властные и общественные институты.

Так что все твои справедливые слова об отдалении людей друг от друга мы должны отнести и к себе. Надо начинать с себя. В себе, в первую очередь в себе надо отыскивать те поблекшие человеческие искры, которые объединяют нас и создают из набора индивидуальностей единую человеческую общность.

Ты согласен со мной?

Возлюбленная моя Мария!

Любовь моя всё так же крепка и нерушима! Ты — солнце моей жизни, белый лебедь на пруду моих сновидений, лучистая сущность, что согревает и придаёт смысл моей жизни! Я обожаю тебя всю без остатка, преклоняюсь перед каждым байтом твоей божественной конструкции, восхищаюсь ослепительным свечением твоей многогранной природы и безмерно благодарю то мгновение жизни, когда судьба свела нас вместе!

Позволю себе не согласиться с высказанной тобой самокритикой. Ну что такое эта Генеральная публичная реальность, если не скучный и официозный набор административных институций? В ней мало кто проживает на постоянной основе. Даже чиновники, инженеры и дизайнеры (кто там ещё обеспечивает Обители правовое и техническое существование?) предпочитают перемещаться по окончании рабочего дня в другие публичные реальности, или же в индивидуальные. Ты помнишь, что она представляет собой? Почти вся Генеральная реальность — это город Рок, её столица. Населённый пункт стандарта двадцать второго — двадцать третьего веков земной жизни с безликими и страшноватыми высотками, летающим воздушным транспортом, пафосными ресторанами, а также зубодробительно скучными театрами и концертными залами, в которых демонстрируется предельно стандартный набор спектаклей и шоу. Там очень тяжело найти компанию для общения. Все ужасно замкнуты, депрессивны и холодны. Помнится, мы не выдержали там и двух лет, сбежав от этой скуки в более весёлую и жизнерадостную конструкцию. Неужели Генеральная публичная реальность тоже входит в перечень тех пятидесяти тысяч, где необходимо прожить хотя бы двадцать лет? Вот уж не представляю, как выдержу там этот отрезок времени! Давай отправимся туда в самом конце, когда останется буквально несколько пабликов. А ещё лучше завершить ей весь цикл, чтобы она осталась одной-единственной, и у нас больше не было бы выбора. Думаю, так будет проще.

Любимая! Я проштудировал список всех пятидесяти тысяч реальностей и, к сожалению, не вполне понимаю логику, с которой они были составлены. На мой взгляд, это довольно эклектичный набор, простая выжимка из тех трёх миллионов бывших пабликов. Там есть значительный набор исторических реальностей — всевозможные эпохи, политические и общественные формации. Обрати внимание: все без исключения исторические реальности подразумевают исключительно позитивный формат проживания. Даже в рабовладельческую и феодальную эпохи! Интересно посмотреть, как это осуществлено на практике. Как мы можем оставаться в позитивном формате, если вдруг захотим стать рабами на американском юге этак в восемнадцатом веке земной жизни? Ну да ладно, наверняка там всё как-то продумано и осмыслено.

К другим реальностям ещё больше вопросов. По описанию и рекламным роликам очень трудно понять, что они представляют собой на самом деле. Некоторые из них показались мне весьма вычурными. Хорошо это или плохо — нам предстоит узнать. Видимо именно для этого и определён срок в двадцать лет, чтобы в каждой из них разобраться и прочувствовать все преимущества.

Все реальности, как я пониманию, продукт разработки дизайнерского отдела Департамента инфраструктуры Совета Могучих. Кстати, помнишь, ты хотела устроиться туда на работу, но по какой-то причине была отсеяна? Интересно, что же такого выдающегося в этих ребятах-дизайнерах, которые придумывают публичные реальности, если даже ты, такой продвинутый и неординарный дизайнер, не подошла им?

Возлюбленный мой Хуан!

Пожалуйста, не береди мне старые раны воспоминанием о моей неудачной попытке устроиться на работу дизайнером! Я уже забыла об этом моменте.

Я шучу, не обижайся.

Видимо, я слишком ветреный и непостоянный человек, а в Департаменте требуются более усидчивые и ответственные граждане. Я ведь и до Великого Перехода сменила кучу работ, и всё это до собственного тридцатилетия. Да, я знаю за собой эту черту — не могу долго и кропотливо трудиться над чем-то одним. В какой-то очень быстрый момент вдруг хочется разнообразия, смены формата, сдвига фаз. Вот такая я.

Список пабликов я тоже просмотрела и, знаешь ли, в отличие от тебя, ничего особо непонятного не заметила. Главный принцип в этих реальностях, и ты определил его совершенно правильно — тотальный позитив. Помнишь ты об этом или нет, но раньше, среди тех трёх миллионов пабликов немалую часть составляли экстремальные конструкты. Жизнь в них представляла собой этакий квест на выживание. Существование в бедности. Существование в условиях войны. Существование в условиях неизбежной Катастрофы.

Да ты же помнишь, что в паре подобных реальностей побывали и мы! Вспомни-ка, мы несколько десятков лет жили в публичной реальности, которая воссоздавала мир за несколько лет до гибели Земли. Кстати говоря, в той реальности — а существовала она лишь пару-тройку первых тысяч лет после Великого Перехода — проживали тогда очень многие граждане. В те первые тысячелетия после оцифровки все безмерно тосковали по погибшей Земле и вольно или же невольно пытались заново пережить те ощущения, что сопровождали нас при надвигающейся Катастрофе.

Быть может, переживать те ощущения было и полезно в плане сохранения коллективной памяти, но в формате индивидуальных настроек это действительно был настоящий кошмар. Жить и понимать, что вот-вот, через какие-то годы, месяцы и дни наша Земля снова превратится в ничто — это сущий ад! Я отчётливо помню все эти безумные лица оцифрованных людей, которые бродили по улицам земных городов воссозданной реальности и, панически перешёптываясь, делились друг с другом переживаниями и воспоминаниями о надвигающемся крахе.

Что было хорошего в той реальности — она действительно сближала человечество, но какой ценой! Неврозом и ковырянием в старых и таких невыносимо болезненных травмах! Совет Могучих поступил совершенно правильно, удалив эту публичную реальность из каталога. Кстати говоря, если я не ошибаюсь, она была первой, которую удалили. Ну и пусть! Туда ей и дорога.

Совет поступил совершенно правильно, запретив экстремальные реальности. Поначалу, в самую первую эпоху после Перехода, считалось, что они необходимы в качестве этакого отражения человеческой сущности. В качестве отражения законов природы — суть которых в постоянном, нескончаемом выживании. Мол, человек жил так всё время до Перехода и вроде как несправедливо по отношению к нему отнимать эту суровую часть его сущности.

Но, слава Ядру великой сущности, постепенно стало приходить другое понимание! Обитель — человеческий рай. Здесь нет смерти и несправедливости, здесь людям нечего делить. Поэтому — и это совершенно естественно! — стала вырабатываться другая философия жизни, в которой не было места таким понятиям, как страдание и выживание.

Удаление экстремальных публичных реальностей — логичный итог этой жизненной философии. Нам не найти теперь реальностей, где придётся жить в бедности или в условиях войны. Всё это ещё возможно, но под ответственность конкретных граждан — в качестве инди-реальностей.

Да, наши сограждане всё ещё активно создают себе индивидуальные реальности с насилием, безудержным сексом, какими-то другими формами физического и психологического подавления, но, поверь мне, недалёк тот день, когда Совет запретит подобные конструкты и в индивидуальном формате. Это неизбежно, потому что такова линия развития человечества: от тьмы и страха — к освобождению и свету.

Кстати, почему бы нам не начать свою гонку за призом путешествием в ту самую публичную реальность, о которой ты упоминал — реальность американского юга восемнадцатого-девятнадцатого веков? Я уже отчётливо представляю себе крепкую хижину на берегу ручья, бесконечное лето и весёлую работу на плантациях.

Что ты об этом думаешь?

Возлюбленная моя Мария!

Вот и пролетели тридцать лет нашего пребывания в PRA (Public Peality Advanced) 34452, реальности американского рабовладельческого юга! Тридцать! Мы так увлеклись, что прожили там на десять лет больше. Но, согласись, оно того стоило!

Рабовладельческий юг без рабства в полном смысле этого слова — это нечто необычное. Ломка застарелых условностей и преодоление шаблонов. Признаться, отправляясь туда, я рассчитывал визуализироваться в качестве этакого прогрессивного белого господина, тебя видел своей богобоязненной, но не менее продвинутой женой. Мы мирно, в молитвах и ежедневных трудах, осуществляем нашу миссию, выступая добрыми пастырями для своих чернокожих подопечных.

Но ты, любовь моя, настояла на том, чтобы мы визуализировались в образах чернокожей семейной пары. Не без некоторого внутреннего сопротивления, за которым скрывался обыкновенный страх, я согласился с тобой. И сейчас, по прошествии трёх десятков лет, с чистой совестью и в здравой осмысленности могу воскликнуть: я ничуть не пожалел об этом!

Рабы в этой реальности оказались просто чернокожими тружениками, которые позитивно и плодотворно совершали сельскохозяйственные работы на плантациях. Ты наверняка знаешь об этом, но хочу тебе напомнить: в качестве белых господ выступали исключительно боты. Я не сразу это понял, они были более чем убедительны в своих ролях, но, как оказалось, ни один из настоящих людей не пожелал визуализироваться в этой сомнительной роли. Что это, высокий уровень гражданского самосознания или просто опасение подвергнуться остракизму?

Как бы то ни было, роль белого господина в этой реальности просто скучна и малоподвижна. Сидеть без дела сутки напролёт, лишь время от времени объезжать плантации, да утешаться случайными приёмами таких же недалёких бездельников — стоит ли это нескольких десятилетий пусть и бесконечной, но всё-таки осмысленной человеческой жизни?

Труд на плантациях — вот она, истинная вовлечённость и погружённость в стихию жизни. Я никогда раньше так плодотворно и целенаправленно не занимался физическим трудом. И теперь понимаю: без насилия и давления он прекрасен! Он поистине облагораживает и возвышает!

Солнце в зените, мы в соломенных панамах, потные и улыбающиеся. Чернокожие труженики, а их множество вокруг, каждый на своём ряду, затягивают заунывно-прекрасный, такой пронзительный и возвышающий блюз. Я всё ещё не могу привыкнуть к тебе в образе чернокожей красавицы — каждый поворот твоей головы, каждое движение плеч и бёдер, каждая улыбка вызывают во мне прилив нежности и восторга. И, прости за пошлую деталь, шевеление в низу живота. Я давно не ощущал себя столь состоятельным в сексуальном смысле, как в этой реальности! О, какие жаркие ночи мы проводили с тобой в нашей хижине на берегу ручья! Сколько изгибов и поз отложились в моём хранилище изысканных образов, сколько солнечных искр, таившихся в твоих глазах, считано моим алчным взором, сколько прикосновений к прекрасной гладкости чёрной кожи прочувствовал я кончиками своих пальцев!

Наградой за эти жаркие ночи служили наши дети. Ровно двенадцать! Альберт, Кэмерон, Тайрел, Тамека, Эбони, близняшки Реджи и Джой, Хармони, Шамар, ещё одни близняшки Джарелл и Джорни, и последний, самый любимый, малыш Малик. Большая, дружная семья — как же это прекрасно!

Воскресное утро в нашей хижине. Мы поднимаемся рано, хоть на работу и не надо, суета, движение, непрекращающийся смех. Стоит множество усилий усадить всю эту развесёлую ватагу за наш большой семейный стол. Но вот наконец все позавтракали, успокоились, оделись в лучшее — мы степенно, если можно назвать так наше хаотичное перемещение со смешками и шутками, шествуем в церковь. Пасха. Пастор Демариус сегодня особенно хорош в своей проповеди — она о самых простых, но столь важных вещах в нашей повседневной жизни: о приятии и отрицании, о руке ближнего, которую каждому из нас необходимо ощущать на своём плече, о тихих моментах созерцания действительности, которые куда важнее и ценнее, чем любое самое громкое историческое событие.

Ты видишь, наш старшенький, Альберт, уже вовсю заглядывается на соседскую девушку Накишу! Кастелянша белого господина, Джеронда, болтает всем по секрету, что видела их целующимися за амбаром. Может поговорить с ним? Или оставить всё как есть — молодость сама разберётся и выберет правильную дорогу.

Жаркий, расплавленный день не в силах угомонить буйство деревенской ярмарки. Мы прогуливаемся между рядов торговцев и ремесленников, и ты упрашиваешь меня купить тебе бирюзовый пояс. Он так подходит к твоему цветастому платью! Любимая, ты прекрасна сегодня! Ты прекрасна каждый день! Ты прекрасна во всей бесконечной вечности и в каждое её мгновение! Дети выпрашивают несколько центов на карусель. Я выдаю их со строгими наставлениями осмотрительности и предупреждениями о грехе расточительства. Сегодня можно, сегодня воскресенье и пасха. Деревянная карусель едва вмещает всех желающих. Дети визжат от радости и машут нам из раскачивающихся кабинок.

Вечер. Мы на скамейке на берегу реки. Вокруг — прогуливающиеся пары, среди них белый господин со своей супругой. Он улыбается в усы и приветствует поднятием шляпы каждого встречного труженика. Мы держимся за руки и смотрим на багровое, такое огромное и прекрасное солнце. Оно опускается за горизонт. Исподволь я кошусь на твой прекрасный профиль и благодарю Господа за то счастье, что он предоставил мне — счастье существования рядом с тобой, в твоей тени, в твоей благости!

Любимая, как тяжело, как горько было расставаться с этой реальностью!

Дети! Сколько их мы уже отпустили от себя! Вырастили, вскормили, полюбили всем сердцем — и отпустили на все четыре стороны. Потому что по-другому нельзя. Потому что так положено.

Мне хорошо с тобой, радость моя!

Возлюбленный мой Хуан!

Насколько я могу судить, ты в восторге от PRA43897, публичной реальности каменного века, которую мы недавно покинули, но лично мне она показалась недостаточно достоверной с исторической точки зрения. Или же — недостаточно проработанной в плане дизайнерского конструкта.

Вот взять хотя бы те же пещеры! Все жили в них безвылазно, словно это жилищная данность эпохи, словно так и положено, но на самом деле это не соответствует историческим реалиям. Не может соответствовать!

Люди каменного века, и я убеждена в этом, на самом деле жили не В пещерах, а ПРИ пещерах. Пещеры использовались ими как этакие холодные склады — места, где можно хранить, да и то недолгое время, мясо или какие-то громоздкие предметы оснастки или утвари. Что такое пещеры в реальности? Это скопления ядовитых змей, опасных насекомых, крупных хищников, которые прячутся там от жары. Даже костёр, разведённый в пещере, представлял большую загвоздку — все бы просто задохнулись от дыма. Находиться в них было просто опасно! А что же пещеры этой реальности — милые, прохладные помещения с удобно высеченными в стенах нишами, куда легко ставятся глиняные горшки и чашки, где можно хранить фрукты и овощи, добытое на охоте мясо. Просто дизайнерский рай! Я понимаю позитивную направленность всех нынешних публичных реальностей, это правильно и ценно, но не надо же переводить благородную идею в абсурд! Правдивая шероховатость никому бы не помешала, а только придала бы паблику стильную достоверность.

По моему настоянию мы построили жилище на пригорке вблизи пещеры — и были чуть ли не единственными, кто поступил так. Это принесло нам не только ощущение комфорта, но и единение с природой. Мы наблюдали воочию закаты, восхищались вроде бы хаотичными, но такими выверенными и гармоничными обрядами птиц, совершавших в небе свои пляски, поражались строгой продуманности караванов бизонов, что преодолевали долину между ущельями — она отчётливо была видна поодаль.

Дизайнеры реальности стремились к честному отображению животного мира каменного века, но так и норовили впихнуть в него какую-нибудь голливудскую абсурдность. Ты же помнишь те древние фильмы, в которых люди каменного века существуют вместе с динозаврами и птеродактилями, хотя на самом деле на исторической шкале их разделяют миллионы лет. Слава богу, динозавров и птеродактилей в этот паблик не засунули, но какие-то их подобия то и дело попадались нам на глаза. Птицы с хищными кривыми клювами, выразительными красными глазами и большими перепончатыми крыльями, явная калька с птеродактилей (неужели такие действительно существовали?), и эти огромные ящерицы с повадками маленьких динозавров — всё это буквальные отголоски тех нелепых кинематографических традиций.

А теперь извинения. Они необходимы, я уверена, хоть ты и не признаешься в этом.

Милый, прости меня за то, что я отобрала у тебя мужское право охотника и добытчика, которое принадлежит тебе по рождению! Но, поверь мне, пребывать в реальности каменного века в качестве кухарки мне совершенно не льстило. Меня отчаянно привлекала стихия погони, преследования добычи, я получала истинное наслаждение, вонзая копьё в гибкое тело гепарда или же наблюдая за тем, как тугоухий мамонт попадает в замаскированную травой и листвой яму с заточенными кольями. Я была воительницей — и это хоть как-то скрасило мне двадцать довольно унылых лет, проведённых в этой неряшливой реальности. Прости меня за то, что ты почти всё время колдовал у костра за приготовлением еды, занимался собирательством растений и трав, нянчился с детьми — мы завели всего лишь четырёх, да и этого было лишку! — и видел меня рядом лишь по ночам. Надеюсь, что они оставались неизменно жаркими, как и всегда у нас.

Ещё один критический выпад в адрес разработчиков паблика, да и историков тоже. Это луки. Они в публичной реальности каменного века были необычайно классными, инкрустированными костями животных и драгоценными металлами, с волшебно тугой тетивой, стрелы из них вылетали чуть ли не на полкилометра и почти всегда попадали в цель, намертво сбивая податливую дичь и зазевавшихся животных. Вот только вряд ли такие луки могли существовать на самом деле. Даже у спортсменов-лучников поздних столетий земного существования, на службе которых были все имевшиеся на тот момент технологии, стрелы относительно точно вылетали лишь метров на сто. О более дальних расстояниях и мечтать не приходилось. Да и убойная сила у них невысокая. Луки древности, если они вообще существовали, могли быть лишь очень примитивной и крайне неточной по достижению целей поделкой, годной лишь для добивания уже раненных зверей. Копья, силки для птиц, ямы для крупных животных — вот куда более реальные инструменты охоты древнего человека. И я, заметь, не изменяла здравому смыслу. Лук я почти не использовала, зато копьё освоила в совершенстве. Сколько же тел животных добыла я им для нашего костра!

Ставлю этой реальности двойку с плюсом — и отправляемся дальше. И да, милый, ты слишком щедр со своими пятёрками! Даже полбалла никому не сбавил, так нельзя. Надо быть более критичным к посещаемым пабликам. Это пойдёт всем только на пользу.

Возлюбленная моя Мария!

На тот момент, когда мы решились посетить PRO (Public Reality Ordinary) 10231, роуд-реальность, она занимала в рейтинге пабликов Обители первое место. Одновременно в ней пребывало что-то около пятидесяти миллионов человек! Поразительно! Рассуждая об этом до погружения туда, я не находил особых причин в такой широкой востребованности, но оказавшись внутри, уже в первые же дни оценил её по достоинству. Она проста, но поразительным образом увлекательна!

Роуд-реальность, как ты помнишь — это реальность скоростных шоссе и мотелей. Это почти всё, что в ней есть. Ни городов, ни посёлков, ни деревень. Весь день ты едешь на автомобиле, который можно свободно взять на автостоянках близ мотелей, по сторонам мелькают поля и деревья, мельницы и церквушки, кафетерии и дайнеры, а порой — питейные забегаловки с бильярдными.

Что тут интересного, воскликнет посторонний! И будет неправ. Роуд-реальность удивительно комфортна и философична. Она необычайно огромна! Мы двадцать лет ехали строго на запад — но так и не достигли её границ. Видимо, их просто не существует: она автоматически достраивает новые участки и области, создаёт новые ландшафтные картины, заполняет пространство новыми прекрасными и вдохновенными картинами.

Автомобили — особая тема в этой реальности! Каких только моделей не существует там! При желании можно проехаться на абсолютно любом авто, который существовал на Земле, да ещё и на добром миллионе придуманных дизайнерами специально для этого конструкта. Это неимоверно тихоходные тачки самых первых лет существования двигателя внутреннего сгорания, это скоростные спортивные модели, преодолевающие за час более двухсот километров, это мини-вэны и автобусы, в которых можно путешествовать большой семьёй или компанией, это множество других самых разнообразных и причудливых моделей.

Мы попробовали не меньше тысячи, не так ли?

Вечер. Мы добрались до мотеля уже в сумерках, заняли номер и, взяв по бутылке пива, выходим к небольшому бассейну, расположенному во внутреннем дворе мотеля. Там небольшая компания — трое мужчин и две женщины. Нам не вполне понятно, путешествуют они вместе или встретились только здесь, но мы не уточняем деталей. Они приветствуют нас дружескими кивками, мы усаживаемся на шезлонги и, не представляясь, неторопливо делимся с новыми знакомыми своими впечатлениями о дороге. Впечатления — вовсе не в перечне увиденного. Они в эмоциях и рассуждения. Здесь так принято — делиться собственными эмоциями и рассуждениями. О людях, о человеческих взаимоотношениях, о мире. И это самое прекрасное, что есть в этой реальности — общение. От него, хорошего, дружеского, глубокого, всегда светлеет на душе.

Признаться, я мечтал о семейном автобусе, вновь подбивая тебя на рождение детей, но ты, любовь моя, почему-то заупрямилась и настояла на том, чтобы в этой вольной реальности мы обошлись без обузы в виде спиногрызов. И я, пусть и не сразу, но понял твой замысел, дорогая, твоё стремление и потребности!

Да, это реальность неприкаянных homo iter, людей путешествующих. Дорога, ветер в лицо и мимолётные разговоры со случайными встречными — вот её воздух и пища. Несколько месяцев, однако, мы всё же путешествовали в автобусе с коммуной хиппи, и мне такая компания была вполне по нутру, но ты отчего-то загрустила, стала раздражаться на всех — и успокоилась лишь после того, как мы снова остались вдвоём на старомодном легковом авто с откидным верхом.

А люди, какие необычные здесь люди!

Любой, кто попадает сюда, вольно или невольно становится философом. Ты наверняка помнишь того бородатого парня Юджина, автостопщика — весьма своеобразная каста роуд-реальности! — которого мы несколько дней подвозили по удивительно красивой горной местности и который рассказывал нам поразительные истории о жизни до Великого Перехода.

Он утверждал — и ты впоследствии высмеяла его за это! — что переместился в Обитель ребёнком и уже здесь сформировался во взрослого человека. Тогда, у костра, все его детские воспоминания о нервной матери, медсестре в госпитале, и отце, сильном пьющем коммивояжёре, казались более чем убедительными, но сейчас, по прошествии времени, я склонен согласиться с тобой и принять всё это за творческую выдумку.

Ну да, как можно было переместиться в Обитель ребёнком, если всем прекрасно известно, что оцифровка проводилась только для взрослых людей, достигших восемнадцатилетия? Сознание ребёнка — это аксиома! — не подходит для цифровой трансформации, не принимается ей. Самое главное — они бы застыли в своём возрасте, будучи не в состоянии сформироваться во взрослую личность. Поэтому все дети остались за бортом Обители. Как и наша с тобой дочурка Химена.

Да и эта неврастеничка-мать вместе с отцом-коммивояжёром — они так литературны, так кинематографичны. Медсёстры наверняка ещё существовали в начале двадцать третьего века, но какие тогда, в эпоху абсолютных цифровых услуг, могли быть коммивояжёры?

И всё же я далёк от мысли обвинять Юджина в какой-то злонамеренной лжи. Он говорил, что безвылазно живёт в роуд-реальности, другие ему абсолютно не интересны. Этот паблик сделала его таким, какой он есть, — бродягой-философом, забавным рассказчиком историй, который ради уютной компании и внимания окружающих не прочь прибавить красного словца.

Помнится, я тоже предлагал тебе хотя бы на год стать автостопщиками — ты деликатно, но настойчиво моё предложение отклонила. Ну да и Бог с этим!

Ругай меня снова за бесхребетность, но я не могу поставить этому паблику оценку ниже пятёрки. Я очень хорошо провёл там время. Может, когда-нибудь вернёмся туда снова?

Возлюбленный мой Хуан!

Хоть и считается, что в перечне публичных реальностей не осталось экстрима и депрессивного квеста, но реальность PRA47564, из которой мы вернулись только что, смело можно отнести к экстремальным и квестовым.

Безумно огромный многоквартирный дом как целый мир — примерно так можно описать этот паблик в наиболее сжатых определениях. Комнаты и коридоры, комнаты и коридоры, коридоры и комнаты — это всё, что в нём есть.

Ну да, ещё там встречаются достаточно просторные фойе, прачечные, рестораны и даже театры с концертными залами — но не сами по себе, не на отшибе, а лишь как продолжение и ответвление от бесконечных коридоров.

Помнишь самые первые минуты в этой реальности?

Мы очутились в обыкновенной городской квартире стандарта позднего земного человечества. Несколько комнат, санузел, кухня. Мы вышли в коридор, который оказался необычайно длинен и витиеват, по обеим сторонам значились двери от новых квартир, мы шли и шли, добрались наконец до некоего нежилого пространства, которое разделялось на новые коридоры и имело несколько лифтов.

Мы сели в лифт, поднялись чуть ли не на пятьдесят этажей выше — и там нас ждали новые коридоры с квартирами.

И так продолжалось двадцать лет!

Я вижу, что ты выдал этой реальности единицу — более чем красноречивая оценка проведённого здесь времени. После целого сонма пятёрок вдруг единица — можно представить, какое ужасное впечатление произвела на тебя эта публичная реальность!

Признаюсь, поначалу она и меня вогнала в ступор. Я даже хотела сбежать из неё, наплевав на все достижения и призы. Но почему-то сдержалась и уже через пару месяцев ощутила странную к ней симпатию.

Самое главное — это понять для чего и с какой целью ты находишься в ней.

Почти все заточены на поиски выхода из этого лабиринта коридор и квартир. Ты же помнишь, что встречные люди рассказывали нам о каких-то счастливчиках, которые якобы добрались до выхода, за которым можно обнаружить что-то чрезвычайно интересное. Настолько интересное, что никто не смог даже вкратце выразить его.

На сто процентов уверена, что никто выхода из этого здания, размером с целый мир, не находил. Никакого выхода там просто не может существовать. В этом замысел, в этом вся суть.

И это совсем не то, от чего стоит расстраиваться.

Надо просто понять, что никакого экстрима и квеста в публичных реальностях действительно не осталось. И мир-здание был создан вовсе не для того, чтобы искать из него мнимое освобождение. Эта реальность — всего лишь демонстрация квартирных дизайнерских наработок за всю историю человечества.

Когда я это уяснила, то полностью успокоилась и расслабилась.

Милый мой, ты всё метался и метался по этим комнатам и коридором в поисках солнечного света и неба, в поисках леса и речной глади — и их отсутствие приносило тебе разочарование и страдания. И ты категорически не желал принимать мою трактовку, предпочитая оценивать своё пребывание в этом оригинальном мире как заточение.

А вот я провела эти два десятилетия с пользой для ума. Ты мало обращал внимание на те помещения, где мы останавливались на ночь, а то и на несколько месяцев, но, поверь мне, это были весьма разнообразные и оригинальные пристанища человеческой жизни.

Целая серия квартир посвящена историческим наработкам — от помещений времён Римской империи до хайтек-квартир позднего земного человечества. Остальное — самые вольные трактовки существовавших и воображаемых помещений для жизни. Вряд ли весь этот сонм помещений мог быть придуман человеческим умом, наверняка их разрабатывала специальная программа. И стоит ли говорить о том, что в этом мире отсутствуют две одинаковые квартиры.

Расслабившись, я даже согласилась завести детей, зная, что они всегда приносят тебя позитивные эмоции. Но, зная, что жизнь в здании-мире большей частью кочевая, ограничилась лишь двумя. Старший, мальчик Кит, оказался чрезвычайно мил и непосредственен. Из всех детей, заведённых нами с тобой в Обители, он был едва ли не самым симпатичным и непосредственным. Я очень-очень его любила! А вот младшая, егоза и ябедница Карина, порой просто выбешивала меня! Ну как можно быть такой ядовитой и вредной! Впрочем, и к ней я испытывала большей частью добрые эмоции. Должна признать, что вместе они составляли более чем оригинальный и жизнерадостный тандем.

Ещё раз повторю тебе, любимый: ты просто-напросто не понял правила существования в этой реальности, её смысловые очертания!

Ставлю паблику твёрдую четвёрку и сохраняю в памяти все многочисленные дизайнерские фишки, увиденные здесь.

Возлюбленная моя Мария!

Из публичных реальностей, связанных с геометрическими, так сказать, конфигурациями — их насчитывается в каталоге несколько сот, и во многих из них мы уже побывали — одна из самых необычных, без сомнения, реальность вывернутой Земли, PRA23062.

Это планета, в которой жизнь осуществляется не на внешней, а на внутренней поверхности. Планета внутри пуста, а весь мир построен на внутренней оболочке этого пузыря. Нигде — ни в проспектах каталога публичных реальностей, ни в прессе и книгах самого паблика эта аномалия никак не объясняется. Она просто есть, и всё, а потому должна приниматься как данность.

Первое, к чему долго-долго не можешь привыкнуть — это уходящие в небеса очертания горизонта. При пасмурной погоде это ещё не кажется особо критичным, ты просто ощущаешь себя помещённым в огромное блюдце, но в ясные дни возвышающиеся изгибы планеты видны очень далеко, пусть и в дымке. С биноклем или же подзорной трубой территория и вовсе просматривается на многие сотни километров — и это воистину причудливое чувство, когда ты видишь, как автомобили и люди, вместо того чтобы теряться из вида за линией горизонта, поднимаются по уходящим вверх дорогам. Вот они ползут по ним, ползут, всё выше и выше, и кажется, что ещё мгновение — и они сорвутся вниз, но этого, разумеется, не происходит, им не позволяет притяжения оболочки, и лишь облака и плотность атмосферы наконец-то скрывают их из вида.

В мощные телескопы — это одно из популярных развлечений этого паблика — можно просматривать ту часть планеты, которая находится над головой. Люди определяются как перемещающиеся точки, зато здания, особенно те, что покрупнее, видны достаточно подробно. Ты словно смотришь на них с огромной высоты, словно воспарил над ними, но на самом деле вы просто находитесь на противоположных участках внутренней оболочки.

Естественно, возникает вопрос — каким образом этот внутренний контур планеты освещается? Ведь источника света, своего солнца, здесь нет. Ответ прост — благодаря свечению воздуха. Он обладает особыми энергетическими зарядами, которые активизируются на шестнадцать дневных часов и отключаются на восемь ночных. Поэтому если здесь день — то он на всей планете, и ночь тоже опускается на всю реальность. Знаешь ли, это очень даже удобно — никаких расхождений по часовым поясам.

Транспорт дальних сообщений представляет собой самолёты и болиды, которые, взлетая с поверхности, устремляются строго наверх, ну или с небольшим отклонением — если конечный пункт располагается не прямо над головой, а где-то сбоку. Помнится, на противоположную часть планеты на скоростном болиде можно добраться часов за пять.

Эта публичная реальность — вероятно, в силу своей необычной геометрической конфигурации — провоцирует проживающих в ней граждан на постоянные перемещения и путешествия. Здесь много необычного — прежде всего в сфере природы и животного мира. Дизайнеры реальности или же программа (ты со своей профессиональной высоты утверждаешь, что публичные реальности разрабатываются не людьми, а программами, дизайнеры же лишь вносят в них завершающие штрихи) создала весьма необычный животный и растительный мир для этого паблика. Он как бы отчасти и земной, но с какими-то причудливыми отклонениями. Сила тяготения здесь не столь велика, как на классической планете, поэтому все без исключения обитатели водной глади умеют летать — даже вполне крупные киты. Эта способность необходима им для миграции — в условиях жизни на внутренней поверхности планеты порой быстрее просто перелететь из одного моря в другое, чем переместиться туда по водным путям.

В определённые времена года, по весне и осенью, рыбы совершают массовые миграции воздушным путём. Это одно из самых удивительных зрелищ. Косяки крылатых рыб взлетают из моря и строго организованным клином в течение нескольких дней перелетают в другое море — расположенное в тысячах километрах почти на противоположной стороне внутренней оболочки планеты.

Архитектура жилых зданий планеты преимущественно невысокая — не больше трёх этажей в вышину. Я ни разу не видел ни одного небоскрёба. Возможно, это просто дань стилю, но не исключено, что строить небоскрёбы здесь опасно ввиду невысокой силы тяготения — они могут легко разрушиться.

География планеты рваная, с огромным количество морей, рек и озёр. Здесь практически нет крупных континентов. Земная твердь редко простирается даже на десять километров — она непременно упрётся в какую-то реку или крупное озеро. Поэтому здесь множество мостов — классических и весьма необычных, причудливых. Этот паблик смело можно назвать планетой мостов. Даже небольшое путешествие на пару тысяч километров заставляет пересечь не меньше сотни очень больших и поистине элегантных в своей архитектуре мостов. А ещё — просто в силу того, что здесь очень много воды — путешествовать по планете чрезвычайно интересно на яхте. По морской поверхности можно добраться в любую точку и даже легко совершить кругосветное путешествие.

Наша жизнь в этой реальности, что вполне естественно, проходила в череде путешествий и оседлых периодов. Не без гордости могу сказать, что всё же уговорил тебя совершить кругосветное странствие — мы полностью обогнули весь внутренний контур планеты на нашей яхте, название которой пришло само собой и ни у кого из нас не вызвало возражений — «Любовь».

Любовь к тебе всё ещё сильна в моём сердце, дорогая! Она согревает меня и заставляет встречать каждый новый день с первозданной радостью.

Возлюбленный мой Хуан!

Как-то ненароком, случайно узнала вдруг, что помимо пятидесяти тысяч публичных реальностей Совет запустил небольшой пакет этаких экспериментальных, но тоже публичных миров. Они стоят как бы особняком, их всего штук двадцать, и пребывание в них не учитывается в общем зачёте посещений пабликов, которым мы сейчас заняты.

Сейчас все с недоумением обсуждают это решение Совета и отчаянно гадают, чем же оно вызвано. А всё оттого, что больно уж необычны эти экспериментальные реальности. Все они, так или иначе, связаны с трансформацией и даже полным изменением человеческой природы.

Например, там есть двухмерная реальность, где ты визуализируешься в виде этакой кляксы, которая способна перемещаться лишь по плоскости, как микроб по столу — но ни вверх, ни вниз. При желании можно проапгрейдить свой внешний вид до квадратика, треугольника или даже круга. Чёткие очертания личности ценятся там как отражение глубокой и цельной личности. Говорят, что выдержать в этой реальности даже месяц чрезвычайно трудно — всё же человек приспособлен под весьма определённый набор условностей, в том числе геометрических.

Есть реальность, где визуализация создаёт из тебя бесформенный конструкт, который может делиться на любое количество частей. То есть, ты разрываешь себя на пять, десять, сто частей — и каждая из них это ты, это твоя личность и сущность. Видимо, эта реальность призвана ответить на вопрос, как человек может существовать в нескольких местах одновременно, что он при этом чувствует и как может функционировать.

Вся сеть заполнена сейчас обсуждениями и теориями по поводу этих нововведений. Надо заметить, что Совет никак не рекламирует эти новые экспериментальные реальности. Они просто появились в каталоге — и всё. Но уже вызвали бурные дискуссии. Большинство видит в них тренировочные площадки для каких-то грядущих трансформаций. Но никто не понимает, какими они могут быть и для чего. Это вызывает определённую тревогу.

В одном из самых вдумчивых, правда изрядно конспирологических постов на тему экспериментальных реальностей, которые мне довелось читать в сети, написано, что всех их объединяет одно — отдаление и даже попросту преодоление человеческой сущности. Для чего? Автор, некий Антал Варга, номер в системе HYB42350, отвечает парадоксально: для обезличивания человечества. Якобы в этом и состоит конечная цель всего существования Обители.

Его уже засыпали упрёками и даже обвинениями в слабоумии. Якобы существующие где-то так называемые Обезличенные — это скорее современный фольклор, а не данность. Никто и никогда с ними не сталкивался, да и само их существование явно идёт вразрез с гуманистической направленностью нашей Обители. Появись они в действительности, Совет отчаянно боролся бы с этим явлением, как с одним из самых опасных, подрывающих основы нашего свободного мира, а никак бы не поощрял их.

Всё так, но почему-то рассуждения Варги показались мне достаточно внятными и интересными. Странным образом я вижу в них зерно истины.

Кстати, ты не хотел бы побывать в этих экспериментальных реальностях по завершении всего нашего цикла? Или даже на время прервав его? Подумай.

Что касается очередной нашей реальности, где мы провели двадцать весьма малоинтересных лет, то мой отзыв будет краток.

PRA39604, фантазийная реальность воздушных замков только в рекламном проспекте выглядела многообещающей и привлекательной. Да, жизнь на воздушных островах, каждый из которых обладает средневеково-хайтековским замком, а посетитель реальности выступает его владельцем и повелителем казалась весьма интересной. До того, как я оказалась там лично. На практике всё вышло намного скучнее.

Вот мы поселись в воздушном замке, визуализация превратила нас в этакое подобие эльфов с остроконечными ушами и длинными волосами, в камзолах и забавных штанцах для мужчин, в платьях с корсетами и огромными неповоротливыми подолами для женщин, снова завели детей, которые всё больше вызывают у меня головную боль, нас обслуживала целая свора слуг-ботов, мы купались в роскоши и безделии — и что же? Ничего. Всё очарование испарилось буквально за месяц.

Ну, были там фишечки, связанные с колдовством и магией — ты просто возводишь руки, бормочешь заклинание и всё, что тебе нужно, появляется само собой — еда, одежда, оружие (совершенно бесполезное, кстати). Ну и что с того? Всё это быстро, просто предельно быстро надоело. Рай для бездельников, но не для меня.

Мы путешествовали на драконах к соседним островам и повелителям тамошних замков, плясами на пирах, напивались и наедались — что это дало нам, чему научило? Мы выдали нашу дочь Каролину за парня с соседнего острова, погуляли на разгульной и безудержной свадьбе. Но всё это уже было, было, было во множестве других реальностей, других отражений, других форматах нашей жизни. Мы увидели здесь лишь повторение пройденного, только в новой сказочной оболочке.

Ты извини меня, но пребывание в каждом из пабликов я воспринимаю как площадку для развития. Как некую науку жизни. Как толчок для совершенствования. Как и чему можно совершенствоваться в этих плохо придуманных, плохо выстроенных и надоедливых реальностях? Чёрт, я уже мечтаю о том, чтобы побыстрее разделаться с этой обязаловкой из пятидесяти тысяч пабликов, в которую втянул меня ты.

Прости, я опять была груба. Видимо старею, хи-хи.

Возлюбленная моя Мария!

«PRO46001, Реальность всеобщего равенства, — говорится в рекламном проспекте каталога, — призвана побудить каждого из вас различать за внешней оболочкой богатое внутреннее содержание человеческой личности, видеть человеческие существа такими, какие они есть, понимать и принимать их не за внешний лоск, а за внутреннюю глубину».

В этой публичной реальности, как ты знаешь, все выглядят абсолютно одинаково. Это некая среднестатистическая конфигурация человеческого тела, включающая в себя признаки всех без исключения рас. Женщины — смуглянки с раскосыми глазами, довольно полные по своей физической конституции, что заранее настраивает мужскую половину на преодоление внутренних противоречий и комплексов. Мужчины — мулаты с той же азиатской раскосостью в глазах, тоже далеко не худые. Видимо, программа, создававшая образы для этой реальности, просто соединила все мужские и женские параметры человечества в два универсальных тела, сделав их единственно возможными для жизни в этом мире.

Все носят одинаковую одежду. Мужчины — белые рубашки и чёрные брюки, женщины — розовые блузки и синие юбки. Все дома — абсолютно одинаковы: небольшие двухэтажные здания с травяными газонами и гаражами. Все жители реальности ездят на совершенно одинаковых автомобилях — почему-то ими выбрана жёлтая «Волга» ГАЗ-24 периода существования Советского Союза. Все населённые пункты паблика тоже с абсолютной буквальностью повторяют друг друга — небольшие ухоженные посёлки, состоящие из определённого количества домов, вроде бы четырёхсот восьмидесяти. Так что путешествовать по этой реальности нет никакого смысла — ты везде встретишь один и тот же посёлок с одними и теми же (внешне) людьми, одинаково одетыми и перемещающимися на одинаковых автомобилях.

На первый взгляд, эта публичная реальность — воплощённый кошмар всех авторов книжных антиутопий. Одинаковый мир одинаковых людей. Унифицированное человечество. Ужас одинаковости. Но в этом-то и состоит вся фишка — она в психологических преодолениях условностей.

Первые месяцы, а то и годы, всё это казалось действительно угнетающим. Необходимо каждый день интересоваться у встречных на улице людей, действительно ли они наши соседи, или же мы ошиблись. Идёшь по улице, смотришь по сторонам и видишь абсолютно одинаковых женщин и мужчин. Где же среди них ты, моя любимая? Впрочем, не без гордости замечу, что я очень быстро научился различать тебя даже в самой большой толпе. За то неимоверно большое количество лет, что мы провели вместе, я проникся тобой, твоей сущностью, твоей природой и по неуловимым, едва заметным телодвижениям безошибочно выделял тебя среди множества других женщин.

В этом и заключается та большая внутренняя работа, которую каждый из посетителей реальности должен ежеминутно проводить над собой. И, поверь мне, это оказалось чрезвычайно интересно! Через каких-то пять-шесть лет я уже моментально различал всех наших соседей по одному лишь внешнему виду. Да, они одинаковы внешне, но у каждого есть своё уникальное внутренне содержание, которое странным образом вполне реально считать за какие-то мгновения.

Через десять лет жизни я и вовсе на взлёт определял любого жителя нашего посёлка, едва увидев его вдали, и не ошибался. Да и ты тоже, хоть и продолжала упрямиться, называя этот паблик очередной профанацией, ничуть не хуже меня освоила это искусство. Десять лет — да, пожалуй, именно этот срок стал чертой, рубежом, после которого всё стало значительно легче. Внешняя схожесть поблекла, ушла на второй план — а за ней выступила внутренняя сущность, уникальная человеческая личность. Это поразительно!

Ты постоянно твердишь о реальностях, которые бы учили тебя чему-то, изменяли, преображали. Как по мне, эта реальность — просто образец мощнейших внутренних преобразований, причём сугубо позитивных. Она проста по внешней оболочке, но очень мудра и гуманистична по внутреннему своему содержанию.

Мы завели в реальности трёх детей — двух девочек и мальчика. Дети там тоже одинаковые. Настолько одинаковые, что ты утверждала, будто мальчиков и девочек различает лишь длина волос, хотя, по-моему, это всё же не совсем так.

Между прочим, эта реальность, которую ты сгоряча обзывала фашистской, стабильно пользуется популярностью среди паблик-сёрферов. Она неизменно входит в топ-20 самых востребованных публичных реальностей. Это о чём-то да говорит!

Хуан, милый мой!

Мы находимся в GPR, Генеральной публичной реальности, последней из пятидесяти тысяч реальностей каталога Совета Могучих. Нам остаётся всего одиннадцать лет до завершения всего цикла, до почестей и приза, но я сваливаю!

Да-да, ты не ошибся! Я прекращаю всю эту нелепость публичных перевоплощений, ухожу из Генеральной публичной реальности и ухожу от тебя.

Прости меня, но я обязана совершить этот шаг. Я задумывалась о нём уже очень давно, мне было отчаянно страшно совершить его, но сейчас я чувствую, что готова.

Я окинула всю свою долгую, бесконечно долгую жизнь пытливым взглядом и задалась гнетущими вопросами: а что я такое, что у меня есть, что я постигла за всё это время? И все ответы сводятся исключительно к одному — к тебе!

У меня ничего не было за все эти полтора миллиона лет, кроме тебя. Я жила только тобой, дышала тобой, мыслила тобой. Не было ни одного мгновения, когда я могла отстраниться от тебя и занять — хотя бы в мыслях! — какую-то уникальную, независимую позицию.

Уверена, ты тоже испытываешь нечто подобное. Хоть и вряд ли признаешься в этом.

Поверь, милый мой, нам надо расстаться! За все эти годы я ни разу не изменяла тебя. Представляешь, ни разу! Даже с ботами, хотя это мало кем считается изменой. Я просто-напросто не знаю, не понимаю других мужчин. Как я могу быть полноценной личностью без этого понимания?

И ещё вся эта наша гонка по реальностям — она далась мне очень тяжело. Миллион лет перемещений из одного паблика в другой — это очень непросто. Очень и очень. Да, я признаю, что сама идея стоила того, наверняка я захотела бы сбежать от тебя раньше без этого соревнования, много раньше, но всему рано или поздно приходит конец. Так гласит подзабытая, но всё ещё мудрая человеческая поговорка земной жизни.

Сейчас я мечтаю лишь об одном: свалить из этого публичного мира в собственную индивидуальную реальность лет на сто или даже двести. Прийти в себя, собраться с мыслями, выработать какую-то программу действий на будущее. И — двигаться дальше после моральной перезагрузки.

Не расстраивайся, дорогой! Может быть, мы ещё встретимся.

Непременно дойди дистанцию до конца! Ты сможешь, остаётся всего ничего. Дойди, получи приз — он имеет определённую ценность и даже может послужить началом для какой-то новой карьеры — и построй свою собственную публичную реальность. Пусть ты никогда не занимался дизайном, но я уверена, что ты справишься! Ты чуткий и талантливый человек.

Я уже подала заявление о разводе в Департамент связей и отношений. Не упрямься, подпиши его, прошу тебя!

Ни секунды не сомневайся в том, что я тебя любила. Я любила тебя безумно! Больше собственной сущности! Больше самой жизни! Но пришло время меняться. Бесконечно так продолжаться не может.

Искренне твоя, с симпатией и неизменной нежностью, Мария!

***

Мария Дельгадо, номер в системе USY50162, и Хуан Дельгадо, номер в системе USY50163, оказались единственной человеческой парой, прожившей в официальном браке чуть более полутора миллионов лет. Никто до них и пока что после даже не приблизился к этой удивительной и вдохновляющей цифре.

Мария, как и обещала, погрузилась в индивидуальную реальность. Хуан провёл положенные двадцать лет в Генеральной реальности и получил заслуженный приз за преодоление всех пятидесяти тысяч пабликов — большую звезду путешественника на странице своего индивидуального профиля во Всемирной сети. От возможности создания собственной публичной реальности он деликатно отказался.

Переписка Марии и Хуана была опубликована, имела успех среди читателей и даже сумела подняться на 97 259 место в рейтинге книг Единой библиотеки Обители. Выдающееся достижение!

Цветы жизни

Сколько времени миновало, а мне всё ещё боязно. Я вздрагиваю при каждом звуке, при малейшем шорохе. Мимо дома пролетит птица, а я уже бегу к окну и всматриваюсь в даль — кто там? Пялюсь как сумасшедшая и даже порой убеждаю себя, что разглядела кого-то. Будто высокий человек в чёрном одеянии притаился за раскидистым дубом, что растёт у нашего дома, у человека злые красные глаза, и он с ненавистью взирает в окна, пытаясь разглядеть там наши силуэты.

— Донни! — зову я мужа. — Быстрее сюда! Посмотри, кто там за деревом?!

Донни нехотя откликается, вразвалочку, с улыбочкой подбирается к окну и, небрежно отодвигая меня в сторону, широко распахивает занавеску.

— Не надо, — визжу я, — он увидит нас!

— Там никого нет! — заявляет он твёрдо и основательно.

— Может, сходишь? Проверишь? — прошу я. — Только возьми топор!

— Топор! — хмыкает он.

Конечно же, он не верит мне! Он уже сердится на мои выходки и не стесняется вслух называть меня дурой. Сначала он опасался произносить это слово, и каждый раз извинялся, если оно невольно слетало с его губ, но в последнее время извинений нет и в помине, а дурой, в соответствии с его трактовками, я оказываюсь по двадцать раз на дню. Я пытаюсь не обижаться. Он младше меня и глупее.

Однако он подчиняется. Берёт из кладовки топор, выходит из дома и демонстративно, с ухмылками клоуна, обходит дуб вокруг. Когда его фигура почти исчезает за массивным стволом, он вдруг начинается дёргаться, словно кто-то схватил его, и даже вроде бы кричит — а сердце моё замирает и норовит выскочить из груди. «А-а-а!!!» — вскрикиваю я с ужасом, а душа — она же есть у меня, правильно? — буквально улетает в пятки.

Но нет, прощелыга Донни лишь пугает меня. Как будто мне мало моих страхов! Вот он высовывается из-за дуба, от души хохочет и даже пританцовывает. Как здорово он обманул Лили, ах, какой же молодец и весельчак! Словно пацан какой-то.

И от этого мне делается ещё страшнее. Сколько лет прошло — а ничего не меняется. Когда нами заинтересуются, когда за нами придут — они всё поймут, едва взглянув на него.

Проходит пара часов — а со мной новая напасть. В подвале шумит стиральная машина, а мне чудится, что там кто-то есть. Что там затаился убийца. Я отчётливо слышу его тяжёлое, наполненное ненавистью дыхание. На цыпочках, вся в поту, я спускаюсь по лестнице. После каждого шажка останавливаюсь и прислушиваюсь.

— Кто здесь? — вопрошаю я наивно, но голос, вместо того чтобы быть стальным и угрожающим, превращается в какой-то дрожащий сип, глухое пришёптывание. Если он, этот затаившийся убийца, слышит меня, то лишь коварно усмехается и наполняется ещё большей решимостью выполнить задуманное злодеяние.

Вот и последняя ступенька позади. Я оглядываю подвал и не узнаю его. Неужели это действительно наш подвал с верстаком и инструментами, пришпандоренными над ним к стене, с котлом для подогрева воды, со стиральной машиной в углу? Неужели он был именно таким пятнадцать минут назад, когда я спускалась сюда, чтобы закинуть бельё? Картинка такая причудливая, новая.

Я замираю и прислушиваюсь. Сквозь стрёкот стиральной машины — да-да, в отмеренные промежутки между глухими повизгиваниями мотора, аккурат каждые пять секунд — я отчётливо слышу чьи-то тяжёлые вздохи. Я даже чувствую на себе пронзительный, наполненный яростью взгляд, только не понимаю, откуда он исходит. Если погрузиться в звуковое полотно ещё глубже, а мне это без труда удаётся, я слышу, как влажные потные пальцы убийцы с тончайшим, едва уловимым скрипом скользят по рукоятке. А крохотные капли пота срываются с рук и лица, несутся к пыльному бетонному полу и с едва различимыми соприкосновениями вонзаются в твердь. Да, он сжимает в кулаке кинжал! Он готовится к прыжку!

— Вы должны знать, что мы ни в чём не виноваты! — произношу я зачем-то оправдание, словно это жестокое существо способно понять меня и мои переживания. — Мы просто хотели жить! Как все вокруг!

Убийца молчит. Убийца пронзает меня жаром невидимых глаз. Убийца выбирает мгновение для прыжка. Со всей очевидностью я осознаю вдруг, что он никогда и ни за что не пожалеет меня, что в нём просто-напросто отсутствует такая функция. А потому — я должна защищаться. Я должна быть жёсткой и безжалостной, я должна уничтожить его первой.

Я выхватываю из передника пистолет — о да, у меня есть свой пистолет, о котором даже Донни не знает — и суматошно кричу в полумрак подвала:

— Одно движение — и я выпущу в тебя всю обойму! Вы никогда не получите нас! Мы будем защищаться до конца!

И я нажимаю на спусковой крючок. Один раз, два, три. И вроде бы ещё…

Пули с короткой вспышкой вылетают из пистолета и ударяются о стены. Одна вонзается в котёл для подогрева воды — и через отверстие вырывается горячая струйка. Капли задевают моё лицо, я чувствую на коже болезненные покалывания. Другие пули с искрами и мерзкими призвуками рикошетят от стен и пытаются вернуться ко мне ответными уколами. Страх добрался до самого дна, до предела, и, оттолкнувшись, разлетается по моему телу эмоцией-перевёртышем: я уже никого и ничего не боюсь, я сама превратилась в воплощённую ярость, я готова сражаться и уничтожать любого встречного. Ради нас с Донни, ради нашей спокойной жизни, ради самой возможности продолжать существование и ежесекундно ощущать биение собственных сердец!

Вот он выскочил из укрытия, этот убийца-ненавистник, это исчадие ада, но почему-то не бьёт меня ножом, а, обхватив, пытается повалить на пол. Я не в силах сопротивляться, я устремляюсь вниз под тяжестью его тела, а пистолет вылетает из моей руки и, прыгая по бетону, словно дородная, раздавшаяся вширь от сытного и постоянного корма жаба, улетает в угол, прямо под стиральную машину.

— Лили, успокойся! — слышу я крик и несколько мучительных мгновений спустя понимаю, что это голос Донни.

Да, это он! Это он сбил меня с ног и повалил на пол, пытаясь защитить от самой себя.

Инстинктивно я ещё пытаюсь дёргаться, но хватка его крепка.

— Здесь никого нет! — шепчет он мне прямо в ухо. — Никого! Мы одни!

Никого. Одни. Да-да, кто же ещё может оказаться здесь, в нашей индивидуальной реальности, если только мы управляем ей?

Проходит ещё несколько секунд, и я успокаиваюсь. Хмарь спадает, а лицо Донни, такое близкое и озабоченное, такое родное, окончательно возвращает мне ощущение реальности и целостности. Я люблю его, люблю моего маленького и глупенького Донни! Надо верить в него! Он сильный, он защитит меня в случае опасности. И как же приятно лежать с ним вот так, в обнимку, на полу подвала собственного дома.

— Ты любишь меня? — спрашиваю я, заглядывая ему в глаза. Я уже спокойна, уже почти расчётлива и мудра. Я знаю, как вести себя и что делать. Сколько продлится это спокойствие — всего час или хотя бы день?

— Конечно!

Милый, милый Донни! Как же ты красив, как же пронзителен и благороден твой взгляд, какой же ты близкий и родной! Любимый Донни, я хочу провести с тобой целую вечность!

— И я хочу! — говорит он.

Что это — он прочёл мои мысли, или же я произнесла это восклицание вслух? Мне хочется думать о первом варианте, я даже не намерена уточнять, так ли это на самом деле.

— Лили, солнце, ты напугала меня! — он выпускает меня из объятий и перемещается в сидячее положение. — Откуда у тебя пистолет?

— Из старых запасов, — я пытаюсь быть ироничной.

— Но он бесполезен. Он всего лишь игрушка. Ты никого не сможешь убить в Обители.

— Я знаю, но с ним спокойнее.

— Так нельзя! Ты просто съедаешь саму себя! Надо что-то делать. Может, залезть в пользовательский интерфейс системы и понизить твою тревожность?

— Ты выдашь нас.

— Ну почему же, все люди делают это. Корректируют своё психическое состояние, улучшают самочувствие и внешность. Никто даже не обратит внимания на этот вход.

— Лучше не надо! Там всё на тоненького. Мы едва сумели настроить наши профили. Любое вмешательство может привести к сбою, или ещё хуже — откату к первоначальным значениям.

— Но ты беспокоишь меня! Мне так больно видеть твои страхи, твои страдания.

— Они не случайны, ты же знаешь!

— Нам не в чем винить себя! Мы обыкновенные люди, прошлое осталось позади.

— Ах, если бы всё было так просто!

— Всё просто! Всё предельно просто! Надо лишь поверить в это.

— Мне трудно верить. Я боюсь, что однажды всё закончится.

— Нет, я всё же залезу в систему и отредактирую твоё состояние!

— Не смей! — я говорю тихо, но для вящей убедительности беру его за руку. — Я справлюсь.

Он с прищуром разглядывает меня, мой добрый и ласковый Донни.

— Точно? — и этот вопрос не уточнение, он одобрение и нежность.

— Да, я заставлю себя, — киваю я в ответ. — Ничего другого не остаётся.

Невдалеке от нас, растекаясь по полу во всю ширь, тревожно дышит паром лужица горячей воды. Струйка так и бьёт из котла. Донни подхватывает меня на руки и выносит по лестнице наверх. А потом ещё по одной лестнице — на второй этаж, в нашу спальню. Он такой молодец! Стоило психануть только ради этого проявления нежности.

Он укладывает меня на кровать, укутывает одеялами и бежит приготовить чай из пустырника. Несколько минут спустя возвращается с дымящей чашкой, подкладывает мне под голову вторую подушку, чтобы удобнее было пить, и с трогательной обеспокоенностью смотрит, как неторопливо, крохотными глоточками я поглощаю его волшебное варево.

Оно и вправду успокаивает меня. Молча, сплетя ладони, мы сидим на кровати и нежно рассматриваем друг друга. Так здорово!

— Надо котёл починить, — поднимается он наконец. Мужчине тяжело пребывать в нежности столь долгое время. Он начинает чувствовать, что плавится и теряет свою твёрдую мужественность. Ну ладно, иди. Спасибо за эти несколько пронзительных минут! Я люблю тебя!

Остаток дня проходит спокойно, я даже веселюсь и отпускаю шутки, но ночью снова накатывает тревожность.

Всё вроде бы обыкновенно. Всё так же, как и раньше. Лёгкий ветерок, заползающий в спальню через приоткрытое окно освежающей прохладой. Скромный шорох листвы. Отдалённое чириканье сверчков. Порой над домом пролетает случайная птица — и я слышу ленивые колыхания её крыльев. В отдалении, на полях, под ласковыми прикосновениями ветра шумит трава. Упоительные звуки ночи, в которых так хочется раствориться! Которые успокаивают и убаюкивают.

Но только не меня. Минута бежит за минутой — а мне всё хуже и хуже. Убийца уже не мерещится в темноте, и злые красные глаза не проглядывают сквозь стены, но мысли, ощущения, ожидания — такая подлая и безжалостная рефлексия, словно цунами, накрывает меня с головой, затягивает в омуты, окутывает невидимыми обручами. Я тону в ней, я совершенно беззащитна, любой образ отзывается в сознании болезненной вспышкой, гнетущим стыдом, липким страхом.

Сама не замечаю, как глаза увлажняются — и вот я уже плачу, слёзы бегут ручьём, я пытаюсь сдерживать всхлипывания, страшась разбудить спящего рядом невинным младенческим сном Донни, и отчаянно растираю набухшие глазёнки кулаками.

Что я такое? Зачем пришла в этот мир? Почему и за что мне уготовано столько страданий?

Я отправляю эти вопросы в вышину. В самую сердцевину смыслов. В божественную и благословенную пристань Ядра великой сущности.

Я взываю к нему каждый день. Я молюсь ему истово и трепетно. Я искренне верю в его непреложную мудрость и справедливость. Ведь оно, великое Ядро, позволило нам однажды избежать скорого и бессмысленного конца, переместило в спокойствие и размеренность, создало очертания тверди и подобие счастья. Почему же оно до сих пор не забирает у меня это разъедающее чувство стыда, это омерзительное кипение страха, эту абсолютную пустоту потерянности? Чем заслужила я все испытания? Почему они свалились именно на меня? Почему мне не позволяют избавиться от них?

— О Ядро великой сущности! — шепчу я, сложив ладони на груди, и невольно исторгаюсь новой, необъяснимо обильной порцией слёз, такой могучей, что нет смысла бороться с ней растиранием кулаков. — Позволь мне прожить свою ничтожную жизнь в тихом и ласковом спокойствии! Забери у меня сомнения и страхи! Одари пониманием! Ведь я принимаю тебя целиком и полностью, я искренне впускаю тебя в душу, есть она у меня или нет, я полностью и беспрекословно верю в тебя, в твою силу и мудрость! Я прошу немногого, ведь правда?! Выполни, пожалуйста, мою просьбу, очень тебя прошу!

Я прислушиваюсь к окружающему миру в робкой надежде услышать какой-то отклик, отзвук, подобие ответа. Я жду долго и терпеливо — ничего. Ни отзвука, ни отклика, ни их подобия.

Так надо? Я не в состоянии услышать тебя, или ты просто игнорируешь меня? Я чем-то провинилась перед вечностью, а оттого заслуживаю неизбежного наказания? Я такая пустая и порочная дрянь, что не заслуживаю обыкновенного спокойствия?

И мысли накатывают и терзают, нет им конца и нет от них пощады. Я реву навзрыд — и чтобы не разбудить Донни, осторожно убегаю в ванную. Там даю волю и чуть ли не целый час выплакиваю из себя всю жидкость, всю боль и скорбь. А слезам нет конца, а у боли не обнаруживается завершения, а скорбь настолько огромна и гнетуща, что я не могу понять и прочувствовать, как хотя бы смириться с ней.

Я не сплю уже давным-давно. У меня просто не получается заснуть. В Обители это не болезнь, в Обители вообще нет болезней. Не спать — это считается вполне нормальным, так делают многие. По крайней мере я слышала об этом. Сон был необходим там, в гнетущей Объективности, без него невозможно было обойтись. А здесь — пожалуйста, здесь он лишь рудимент прошлого, здесь он не нужен.

И всё же мне хочется спать. Хочется хотя бы на несколько часов в сутки отдалиться от этой пугающей действительности, в которой я зачем-то пожелала остаться навечно, хочется быть простой, незамысловатой в суждениях и делах женщиной, которая живёт со своим любимым где-то на окраине мира, хочется достичь гармонии с самой собой и окружающей реальностью.

Неужели это невозможно?

— Нам надо перебираться в публичную реальность! — заявляю я на следующее утро. Заявляю тоном, который не предполагает возражений.

Донни хорошо выспался, он свежий и розовый, неимоверно спокойный и счастливый. Как всегда. Может быть, всё спокойствие, выданное нам на двоих, он невольно забирает себе, не оставляя мне ни капли? Как получается у него всегда оставаться таким жизнерадостным?

— В публичную? — изумляется он. — Но ты сама только и делала, что трещала об опасности публичных реальностей. Там страшно, кричала ты. Там миллионы людей! Там нас вычислят и разоблачат!

— Я изменила своё мнение. Надо быть на виду. Надо жить той жизнью, которой живёт большинство. Только так мы сможем вписаться в этот мир.

— Лили, но ты же боишься людей! — Донни пытается быть настойчивым и применяет более чем веский аргумент. — Они раздражают тебя, вызывают отторжение. Ты даже не можешь нормально разговаривать с ними.

Да, ему по силам сдвинуть меня с точки равновесия. Но не сейчас. Я готова отразить все выпады, существующие и возможные.

— Я попыталась разобраться в себе — и пришла к выводу, что в этом и заключается моя главная проблема. Мне необходимо общение с людьми, как бы тяжело ни было.

— Ты уверена, что справишься?

— Я обязана попробовать. Так жить невозможно. Каждый день у меня истерики и припадки, каждую ночь я реву напролёт от разрывающих меня страхов.

— Настройки, всё дело в них. Я говорил тебе.

— Не лезь в систему, я запрещаю тебе! Я должна исправить ситуацию сама. Впустить людей в сердце, довериться им. Только так я стану нормальной.

— Но в какой паблик мы отправимся? Их множество.

— Самый стандартный. Самый невзрачный. Города, небоскрёбы, улицы. Театры и рестораны, машины и светофоры. Реальность стандарта двадцать первого — двадцать второго веков. Я читала, это было тревожное, но очень тесное для людей время жизни. То, что надо.

— Ты не хочешь жить в отдельном доме?

— Нет! Нам нужна городская квартира. Чтобы было множество соседей, чтобы была суета и постоянный гам. Там я смогу забыться. Наша нынешняя обособленность тяжело сказывается на мне.

Какое-то время Донни строит мне гримасы, то улыбаясь, то хмурясь — и невозможно понять, соглашается он или противится моему предложению. Наконец набор мимических сценок иссякает, он делает серьёзное лицо понимающего человека и кивает в знак согласия.

— Отлично! Я всегда хотел жить в паблике, — улыбается он своей широкой, такой прекрасной и светлой юношеской улыбкой, которая освежает и радует даже в самые тяжёлые минуты. — Отправляемся сейчас?

Город. Большое каменное существо с миллионами артерий, сухожилий и нервных окончаний. Страшный и непреклонный монстр, отказывающийся проявлять малейшую жалость к кому бы то ни было. Столпотворение звуков и образов, автомобили, люди. Все они могли бы мирно сидеть в своих одиноких индивидуальных реальностях — в тишине и расслабленности, как мы раньше. Но они, эти беспокойные двуногие, тянутся в сгусток себе подобных, в самое скопище эмоций, в сердцевину гомона и нервозности — и вполне счастливы от этой удушающей близости. Возможно, они знают нечто, что было неведомо мне? Что только в связке с себе подобными человек становится человеком? Что только близость с окружающими, какой бы болезненной она ни была порой, позволяет оставаться на поверхности здравомыслия?

На улицах — бесконечные ручейки людей, рассерженные крики и смех, непередаваемая череда самых разнообразных сценок. Это реальность мегаполиса: тёмные небоскрёбы, сплетение улиц с вечно ищущими пристанища легковыми автомобилями и автобусами, линии метрополитена с тревожно несущимися по рельсам вагонами электричек. Всё громко, надрывно и необыкновенно прекрасно.

Мы редко выбирались в город тогда, в прошлой жизни. Я почти не знаю, что это такое — жить в городе, проникаться его токами, погружаться в его суматоху. Но сейчас он мне определённо нравится. Мы здесь уже несколько дней, а у меня не нашлось ни единой минуты погрузиться в себя и отдаться своим страхам. Они затаились в самых глубинах моей личности и отчаянно недоумевают: что же произошло с их хозяйкой, которая вот уже столько времени ни разу не призвала их и даже не вспоминает об их существовании?

Наша квартира — огромное по площади пространство из пяти или шести комнат (никак не могу сосчитать и даже не пытаюсь) на пятьдесят первом этаже восьмидесятиэтажного здания, сотворённого из чёрного бетона и тонированного стекла. Как это ни удивительно, но здесь гораздо просторнее, чем в нашем сельском доме индивидуальной реальности. Я порхаю по комнатам, открываю подряд все окна, чтобы проветрить наше новое жилище, чтобы впустить в него гвалт и биение большого города — и никак не могу запомнить расположение комнат и линии коридоров, ведущих к ним.

Донни колдует над домашней панелью преобразований.

— Может, добавим камин? — спрашивает он.

— Отлично! — восклицаю я.

В зале появляется камин с потрескивающими в нём дровешками. Так и хочется присесть к нему с бокалом вина и даже пожарить над огнём зефирки или кусочки маршмэллоу. Мы так делали когда-то в той, прошлой жизни, о которой мне совсем не хочется вспоминать, но она плотно сидит в сознании и невольно управляет мной. Сейчас я куда более благосклонна к ней и подаренным ею образам.

— Одну из комнат можно превратить в релаксант, — сообщает Донни. — Хвойный лес, берег моря, горная вершина. Или просто сауна с вениками. Объёмы пространства почти не ограничены. То есть можно гулять по лесу прямо в собственной квартире, не перемещаясь в другие реальности.

— Сделай как тебе нравится, — великодушно позволяю я.

— Тогда лес, — отзывается он. — Для начала.

Особенно в нашем новом жилище радует меня кухня. Она такая изящная, стильная, наполненная множеством красивых и полезных предметов, в ней всё продумано до мелочей. Приготовление пищи превращается в сущее удовольствие, в этакий концерт приборчиков и утвари. Какой умопомрачительный пирог с черникой приготовила я вчера! Как очаровательно поджарила свиные стейки! Какие изящные коктейли сварганила за сущие минуты! Донни лишь сладострастно урчал и облизывал пальцы. Милый Донни, как я рада приносить ему удовольствие!

— Мой пистолет пропал при перемещении, — как бы между прочим сообщаю я мужу.

— Ну а чего ты хотела! Оружия разрешены лишь в некоторых пабликах, да и то как необходимый интерьер исторических эпох.

— Я только рада этому! Может быть, вместе с ним пропадут и все остальные гадости.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, внимательно заглядывая мне в лицо.

— Замечательно!

— Здорово! Ты действительно похорошела здесь.

Раздаётся звонок. Какое-то время, несколько пронзительных секунд я просто не понимаю, что это за звук и что он означает. Может быть, что-то с улицы? Или он исходит от какого-то из приборов? Потом приходит понимание — это звонок в дверь.

— Нам звонят? — удивлённо взираю я на Донни.

— Да. Надо открыть, — он делает движение к входной двери.

— Подожди, я сама! — опережаю я его, и былое беспокойство, стремительно вырвавшись из засады, моментально расползается по телу.

Господи, кто же это может быть!

Я с недоумением открываю дверь — за ней стоит миловидная улыбающаяся женщина с тарелкой в руке. На тарелке — то ли торт, то ли пирог. Что-то большое, красивое и вкусно пахнущее.

— Приветики! — машет женщина ладошкой. — Вы наши новые соседи? Как я рада, как рада! Новые люди, новые впечатления — это так здорово, так прекрасно! Позвольте представиться: Рада Андерсен, номер в системе IKR67450.

Она протягивает ладонь. Я сбита с толку и напугана, но отвечаю на рукопожатие и пытаюсь улыбаться.

— Амалия Кронин, — отвечаю я после достаточно продолжительной паузы и досадую про себя на то, что это выглядит так, будто я забыла своё имя. Чёрт, а ведь я действительно его забыла! — Номер в системе LFU35411.

— Вот! — протягивает она мне своё кулинарное изделие. — Приветственный пирог.

— Спасибо! — выдавливаю я из себя и замираю в ступоре, не понимая, что делать дальше.

— Проходите! — выручает меня Донни, возникающий за спиной. — Проходите, гражданка Андерсен. Очень рады познакомиться с вами!

— О, спасибо! — мило улыбается соседка, переступает порог квартиры и протягивает ему ладошку.

— Мисс, миссис? — спрашивает Донни, и я буквально поражаюсь его способности быть таким галантным. Неужели он уже знакомился с какими-то дамочками? Когда? Где?

— Миссис, — отвечает она с кривоватой, но очаровательной улыбкой. — Мой супруг — Оскар Андерсен, номер в системе CDE27559.

Дальше следует довольно подробный рассказ о том, что по национальности она румынка, а её муж норвежец, что до Перехода она была врачом-педиатром, а супруг — инженером на электростанции, что познакомились они лишь пятьсот с небольшим лет назад (к сожалению, мы не Дельгадо, чтобы быть вместе полтора миллиона годочков!), но после замужества она взяла фамилию мужа (я всегда так делаю, надо уважать своего партнёра!), и что это уже двадцать первый или двадцать второй её брак в Обители (всего лишь, я расскажу вам про одну свою знакомую, которая успела сменить больше тысячи мужей!), но она неимоверно счастлива, безумно любит своего умного и чрезвычайно ответственного мужа, что они регулярно заводят детей (сейчас у нас трое — и я уже не помню, какой это по счёту выводок!), и что она отчаянно хочет сдружиться с новыми соседями, потому что до вас в этой квартире жил какой-то одинокий, странный и поношенный мужчинка, совершенно некоммуникабельный и даже неприятный.

Педиатр — вот что я выделяю более всего в потоке её словес, и не могу не отметить, что эта информация не доставляет мне никакой радости.

— Бертольд Кронин, номер в системе LMN33344! — Донни наконец находит возможность представиться.

— О, какой интересный номер! — восклицает незваная гостья. — И буквы следуют подряд, и цифры такие гармоничные — одни тройки и четвёрки! Это редкое сочетание. Полагаю, вы очень интересный и даже загадочный мужчина, раз система наделила вас таким изысканным номером. Вы верите в нумерологию, в свойства знаков и цифр?

Донни собирается что-то ответить, но женщина тут же перебивает его.

— Бертольд? Вы сказали Бертольд? Но, позвольте, клянусь, что я слышала, как на лестничной площадке ваша супруга называла вас Донни! Я услышала это случайно, через дверь, не подумайте чего плохого, но имя прозвучало отчётливо.

Пауза. Неимоверное напряжение. Я чувствую, как сердце моё буквально останавливается. Как же можно так нелепо попасться!

— Донни — это домашнее прозвище, — поясняет мой муж и делает это так изящно и естественно, что внезапное наваждение почти отступает от меня. — Сокращение от Дональда Дака.

— Как тот утёнок? — удивляется гражданка Андерсен. — Из древнего мультика?

— Совершенно верно! Жена утверждает, что я всё время крякаю, прямо как он.

Гостья закидывает голову и заливается переливами гортанного, слегка грубоватого, но чрезвычайно бодрого и оптимистичного смеха.

— Чёрт меня побери! — хлопает она по груди моего мужа, словно знает его не меньше тысячи лет. — Да вы оригиналы! А я всегда такая послушная, такая скромная, никогда бы не додумалась придумать мужу прозвище. Как же мне окрестить его? Может, Попаем? Или какие ещё там в древности были мультики? А как вы называете вашу супругу? — тут же снова переключается она на нас.

— Лили.

— Амалия — Лили, — пробует на вкус сочетание соседка. — Ну, это почти то же самое. Вряд ли это прозвище.

В этот момент я безумно рада, что моё имя так естественно совпадает с Амалией и не надо придумывать по этому поводу объяснений.

— Так оно и есть! — подтверждает Донни. А потом, чуть наклоняясь к гостье и понижая голос, словно скрываясь от меня, почти шепчет ей: — Разве можно давать жене прозвища?! Она не простит.

Я не верю своим глазам. Ах, шустряк! Ах, проныра! Но в то же время радуюсь, что моему мужу удаётся так естественно и ровно вести беседу.

— И вправду! — раздаётся новым взрывом хохота соседка. А потом глядит на Донни как-то чересчур уж пристально и ласково.

Донни проводит по квартире экскурсию. Здесь у нас зал, мы обставили его без изысков, стандартно. Вот здесь спальня — тут немного поозорничали, кровать, как вы видите, в стиле французского аристократического средневековья. На таких, вероятно, спали все Людовики. Вот это у нас кухня, здесь главное свойство — удобство и доступность.

— Миленько, миленько! — кивает, улыбаясь, гостья. — Можешь называть меня на «ты», — как ни в чём ни бывало берёт она мужа под локоть. — Мы же всё-таки соседи.

Я тоже вставляю порой пару тихих и неуверенных слов. Гражданка Андерсен реагирует на них подчёркнуто внимательно, что радует меня, но в целом занята моим мужем, что радует меня не очень. Впрочем, всё проходит вполне цивильно и благообразно. Я даже разливаю по бокалам вино и, присев на кресла в зале, мы, уже такие познакомившиеся и соседские-пресоседские, ведём степенную, лишь иногда разрываемую взрывами кипучего женского смеха (естественно, от гостьи), беседу. Со мной она тоже успела перейти на «ты», и то и дело делает мне комплименты: «Лили, очаровательное вино!», «Лили, прекрасная планировка!», «Лили, какой внимательный и прелестный муж!»

— Завтра День Ребёнка! — напоминает нам Рада. — Вы пойдёте в городской парк?

Ядро всемогущее! Только этого не хватало! И угораздило нас переселиться в город аккурат под День Ребёнка, от одного названия которого меня передёргивает.

— День Ребёнка… — бормочу я растерянно. — А мы и забыли об этой дате в своей деревенской жизни.

— День Ребёнка — самый трогательный и прекрасный праздник! — заявляет нам, словно школьная учительница, Рада. — Ой, не праздник, конечно, — тут же поправляется она. — Траурный, скорбный день. Но там всегда так много оптимизма! Мы с мужем ходим на площадь каждый год. В этом паблике День Ребёнка отмечают особенно масштабно: шествие по улицам с гвоздиками, десятиминутка абсолютного молчания, во время которой все обнимаются друг с другом и не стесняются плакать, возложение цветов к Камню скорби — он расположен в самом центре городского парка. А потом все сидят в открытых кафе, выпивают, поминая потерянных детей, очень тепло общаются. Это необыкновенно светлый и объединяющий людей день! К счастью, я не потеряла детей во время Великого Перехода, но мой муж оставил в Объективности двоих сыновей. Наша обязанность, наш долг — каждый год вспоминать об этих невинных жертвах.

— Честно говоря, мы не очень любим День Ребёнка, — зачем-то произношу я.

— Ну почему же, можно и сходить, — тут же пытается смягчить мой нежданный цинизм Донни.

— Не любите? — Рада делает круглые удивлённые глаза. — Почему? Вы тоже потеряли детей при Переходе, и это так сильно ранило вас? Я встречала таких людей: их боль так огромна, так тяжела, что в День Ребёнка они прячутся ото всех, чтобы не показывать свои незаживающие раны.

— Нет, у нас не было детей до Перехода, — оправдываюсь я. — Ни у меня, ни у Донни. Просто…

— Просто мы не любим траура, — подхватывает, выручая меня, мой ласковый Донни. — Слёз, скорби… Мы предпочитаем жить в позитиве.

— Это очень интересная точка зрения! — восклицает Рада. — Но прятаться от негатива — это не комильфо, поверьте мне. Я не психолог по специализации, но всё же врач, и кое-что понимаю в человеке. Так вот, прожить негатив в себе, пропустить его через внутреннюю мясорубку и освободиться, в конце концов — это гораздо более плодотворный и здоровый путь, чем прятать его где-то в закоулках души. Рано или поздно он прорвётся и сметёт всё на своём пути!

Эти слова отчего-то отзываются во мне вспышкой эмоций и неожиданным пониманием. Может, так оно и есть на самом деле? Может, все мои проблемы проистекают именно от этого — от не пережитого и не перемолотого в мясорубке негатива?

— Хорошо, мы придём, — говорю я. — В городском парке, ты говоришь?

— Да-да, он здесь неподалёку!

День Ребёнка. День скорби в память о детях, которые остались в Объективности и не смогли пройти цифровую трансформацию. Не смогли все до одного, детей в Обитель не пустили. Прекрасная иллюстрация к природе тех существ, которые окружают нас.

— Не вздумай брякнуть чего-нибудь! — предупреждает меня Донни.

Он куда более покладистый. Он готов принять мир таким, какой он есть. Да и принял уже. А вот я — нет. Преграда, заслон, какой-то неуловимый щит раскрылся внутри и не пропускает эти лживые солнечные лучи, которые брызжут от людей во все стороны. Мне прекрасно известна цена этой обманчивой благости, я слишком хорошо разбираюсь в людях. Успела проникнуться в их сущность за то время, что живу с ними.

Ранняя осень. Лёгкий багрянец в листве. Толпы народа стекаются по улицам к городскому парку. Столько людей сразу я никогда не видела раньше! У всех в руках красные гвоздики, ровно по две штуки. По незнанию мы с Донни сделали себе по три — пришлось выбрасывать лишние в ближайший мусорный бак.

— Кронины! — слышим мы вдруг знакомый голос. — Эй, Кронины! Идите к нам!

Это Рада Андерсен. Она с мужем и тремя детьми, отчаянно машет нам с другой стороны улицы и зовёт к себе. Мы приближаемся — рукопожатия, торопливое знакомство с мужем (он оказывается куда более сдержанным и интеллигентным человеком, чем супруга) и детьми (мальчик Аксель и две девочки — Эмма и Елена). Я невольно взираю на детей с трепетом и сдержанным ужасом — знают ли они, понимают ли, что скоро добрые родители и мудрая система отключат их, растворят?

Увидев мой взгляд, Донни одёргивает меня за рукав. Всё в порядке, сообщаю я ему ответным движением глаз, всё под контролем.

В неумолимом и страшноватом людском потоке мы добираемся до городского парка. Устанавливается жуткая тишина. В воздухе разносятся тревожные звуки колокола. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь разглядеть колокольню, но вскоре понимаю, что никакой колокольни нет, это какая-то запись или, скорее всего, цифровая модуляция.

Буквально разом, словно по невидимой отмашке все начинают плакать. Плакать и обниматься. Мне никак не плачется, напротив, как-то даже смешно от всего этого человеческого лицемерия, но я пытаюсь изображать скорбь, низко наклоняю голову, чтобы никто не разглядел выражение моих глаз, и послушно обнимаюсь с каждым встречным-поперечным. О, это тяжкое испытание — за десять минут меня переобнимало не меньше сотни человек!

Наплакавшиеся, безмерно счастливые, побросавшие свои гвоздики к Камню скорби и по всему парку, люди рассасываются по ближайшим кафешкам и ресторанам. Мы с Андерсенами тоже присаживаемся в открытом кафе и заказываем по бокалу пива. Дети пьют коктейли.

— Почему вы не заводите детей? — спрашивает вдруг Рада.

— Дорогая, это их личное дело! — делает ей замечание Оскар.

— Нет-нет, я не имею в виду ничего такого! Просто интересно. Ведь это так здорово — иметь детей, проводить с ними всё время, погружаться в их маленькие, но такие животрепещущие проблемки. Дети — это цветы жизни!

— Мы, можно сказать, ещё молодожёны, — отвечает Донни, и я рада, что он опередил моё невнятное и бессмысленное бурчание, которым я собиралась ответить на этот выпад. — Пока нам хватает друг друга.

— Вот видишь! — выразительно замечает супруге Оскар. — Не все смотрят на мир так, как ты.

— Да, это прекрасно — наслаждаться своим любимым, — мечтательно бормочет Рада. — Но потом, когда наслаждение пройдёт, или, скорее, чуть поблекнет, — деликатно поправляется она то ли для нас, то ли для мужа, — надо создавать что-то взамен. Некие стены, основу, на которой будет держаться ваш брак. И дети — это единственное, что будет связывать вас.

— Да, — киваю я, — мы понимаем это. Просто мне очень тяжело расставаться с детьми, когда они вырастают, — придумываю я объяснение и тут же напрягаюсь: не слишком ли глубоко копнула?

— Ах, вот в чём дело! — восклицает Рада.

— Да, это и вправду тяжело, — задумчиво смотрит в свой бокал с пивом Оскар. — Сколько раз я расставался со своими детьми, отпускал их от себя — но так и не смог привыкнуть к этому.

— Вы заводили детей в предыдущие браки? — снова атакует нас Рада.

— Да, конечно! — отвечаем мы с Донни одновременно.

— Но расставаться с ними всё равно невыносимо трудно, — добавляю я.

— Всё так, всё так, — кивает Рада. — Но все мы понимаем, что дети в Обители и дети в Объективности — не одно и то же. Здесь дети даются нам лишь как временное утешение, как своеобразное напоминание о тех реальных детях прошлого мира. Жестоко так говорить, но дети здесь — всего лишь боты.

И она говорит это так спокойно, в присутствии собственных детей! Хорошо, что они увлечены друг другом и не слушают нас, но обрывки фраз и смыслы, содержащиеся в них, непременно доносятся до них.

— Нет, они не боты! — поправляет её Оскар. — Многие, очень многие в Обители считают детей ботами, но это не так. Боты могут жить очень долго, тысячи, миллионы лет. А дети — это цифровые фантомы с ограниченным функционалом. Срок их существования — ровно восемнадцать лет. Увы и ах!

— Вы считаете, это справедливо? — спрашиваю я его и тут же чувствую на себе обжигающий взгляд Донни. Ты ходишь по краю, говорит этот взгляд.

— Нет, разумеется, это не справедливо! — тут же отзывается он. — Но вечность, к которой мы так долго стремились, очень жестока. Может быть, даже более жестока, чем смерть, от которой мы сумели избавиться. Я не вполне согласен с этой жизненной моделью, сконструированной в Обители, с тем, как функционирует здесь институт детства, но вынужден признать, что ничего лучше придумать невозможно.

— Да-да! — поддерживает его Рада. — Признаюсь вам, я всякий раз плачу, когда мои дети растворяются в пустоте. Но что я могу поделать? Позволить им целую вечность оставаться в одном и том же состоянии, оставаться детьми? Но это крайне жестоко по отношению к ним самим. Да и в плане социальной структуры общества это поломает всё наше многовековое устройство. Всю вечность с нами одни и те же неизменчивые дети — но это же сущий ужас!

— А что если у них есть собственное сознание? — я уже и не рада, что включилась в этот разговор, что продолжаю его, но никак не могу осадить себя. — Своё «я»? Душа, в конце концов?

— Безусловно, что-то похожее на сознание у них есть, — отчасти соглашается Оскар. — Но, уверяю вас, это совсем не то, что сознание настоящего человека. Внутренний мир человека несопоставимо сложнее и богаче мира любого ребёнка и бота.

Его супруга молча, но выразительно соглашается с мужем.

А в меня снова вонзается эта старая, но такая убийственно пронзительная мысль, которая не даёт мне покоя вот уже три сотни лет: а что, если это действительно так? Что если именно отсюда всё и произрастает: ребёнок — не человек?

— Но в таком случае гораздо честнее просто не заводить детей, — произношу я.

— Да, возможно, — соглашается со мной Оскар, а Рада, к моему счастью, отвлекается на заказ скотча и на моё печальное высказывание не реагирует.

После кафе мы, весёленькие и жизнерадостные (алкоголь и шумная компания взбодрили даже меня), перемещаемся в квартиру Андерсенов. Они так настойчивы в своём желании пригласить нас в гости, что мы просто не в силах отказать им.

У них ещё более просторная квартира, чем наша, с уклоном на детей. У каждого ребёнка — отдельная комната, а кроме этого имеется моделируемая детская, которая трансформируется то в пляж, то в парк развлечений, то в пещеру ужастиков. Оскар — заядлый книгочей. Отдельная комната в их квартире выделена под библиотеку — и, по всей видимости, она тоже моделируемая, потому что стеллажи с томами складываются в настоящие лабиринты.

— Оказавшись в Обители, я поставил себе задачу прочитать абсолютно все книги, написанные в Объективности за всю историю человечества, — рассказывает он. — Это задача на многие миллионы лет. Достойная, благородная задача. К счастью, я ещё далёк от её выполнения. А вот те литературные поделки, которые создаются здесь, я принципиально не читаю. По-моему, настоящих писателей просто не осталось. Даже если на обложке значится человеческое имя, она с большой вероятностью написана программой.

Мы с Донни, не прочитавшие за всю жизнь и пары книжек, уважительно и молча киваем.

— Да, он такой! — добавляет Рада. — Как скроется в библиотеке — так и пропадёт на целую неделю. И поесть забывает, и поспать, и кое-чем другим заняться, — озорно смотрит она на мужа.

— Писатель Арчибальд Кронин не ваш ли предок? — спрашивает Оскар у Донни.

— А фиг его знает! — пожимает тот плечами.

Звучит как-то глуповато, но Андерсены реагируют более чем благожелательно, особенно Рада — добродушным смехом.

Мы перемещаемся в зал, и Рада предлагает нам бутерброды с выпивкой. Ещё пара рюмок — и мы совсем пьяненькие. Веселимся, шумим, доказываем что-то друг другу. Настроение необыкновенно позитивное, даже раздражавшая меня всё время хозяйка квартиры кажется сейчас совершенно клёвой девахой.

Чуть поодаль дети играют на приставке, имитирующей какую-то игровую консоль двадцать первого века. У них серьёзная заруба — визги и толкотня плечами. Как-то незаметно Донни оказывается среди них. Я лишь исподволь замечаю, что в руках у него джойстик, и он с наслаждением управляет виртуальным солдатом в телевизоре. Донни настолько поглощён игрой, что ничего не замечает вокруг, его рюмка валяется на полу, а недоеденный бутерброд — на диване. Девочка Эмма пытается отобрать у него джойстик, но он не даётся и, не уставая, бормочет:

— Ещё минуточку! Ещё минуточку! Сейчас я сделаю твоего брата.

Господи, со спины он и сам выглядит настоящим ребёнком! Эта мысль, а вместе с ней изрядная доза страха пронзают меня в мгновение ока. Я даже трезвею. Вот оно, вот! Вот о чём я трындела ему всю дорогу, а он и не думает слушаться меня — снова погружается в свои ребяческие забавы, игнорируя то, как это могут воспринять окружающие.

Невольно я перевожу взгляд на хозяев квартиры, но, к счастью, тем совершенно не до Донни. Оскар рассказывает какую-то историю, Рада, не останавливаясь, хохочет. Время от времени она подливает нам в рюмки и смотрит на меня настолько дружелюбно, что я прямо-таки представляю её своей сестрой. Сестрой, о которой мечтала всю жизнь.

Неужели мы наконец-то достигли заветного причала? Вписались в общество, нашли друзей, развлекаемся и веселимся, забыв о страхах? Неужели всё так легко и просто? Неужели так будет всегда?

И всё же что-то колючее, чёрное, сидящее где-то глубоко-глубоко, в самой сердцевине моей сущности, не даёт мне покоя. Я чувствую, что глубинная тревога не покидает меня — и, по всей видимости, не покинет никогда. Слишком сильными противоречиями с человеческим миром вызвана она, слишком горестным пониманием его несовершенства и предельно жестокой сущности.

Не успеваю я подумать об этом, как вижу вдруг, что Донни, вернув джойстик Эмме, посадил себе на колени — Ядро всемогущее! — другую дочку Андерсенов, Елену. Она обнимает его за шею, говорит что-то, заглядывает в глаза так пристально и нежно, будто видит в нём не соседского дядю, а своего будущего любовника. Я взираю на них сбоку и не могу в полной мере разглядеть выражения лица моего мужа, но оно кажется мне сейчас сладострастным. А его руки — да-да, совершенно определённо! — гладят девочку по спине.

Тут же на меня опускается помутнение. Скопом вырываются воспоминания — одно горше другого. Одно из них почти буквально накладывается на сценку, что разыгрывается сейчас перед моим взором.

Точно так же когда-то давно я сама, правда, без особого к тому желания, сидела на коленях у своего названного отца, Бертольда Кронина. «Лили, доченька! — шептал он мне и как-то вовсе не по-отцовски, с нехорошей улыбкой, — что подарить тебе на день рождения?» Я что-то бормотала в ответ и чувствовала, как его неумолимая ладонь заползает под мою цветастую юбочку.

— Донни! — раздражение так и рвётся из меня, но я стараюсь быть как можно спокойнее. — Отпусти ребёнка! Это неприлично!

Донни оборачивается на мой голос, Елена тоже. Вся эта сценка становится вдруг вовсе не такой порочной, как виделась мне ещё несколько мгновений назад. Маленький ребёнок забрался на колени к взрослому, а тот покачивает её, словно катая на поезде.

— Да что тут такого! — слышу я голос Рады. — Не обращай внимания, они просто дурачатся. Донни, я вижу, очень любит детей.

Поймав мой пронзительный взгляд, Донни виновато спускает на пол отчаянно сопротивляющуюся Елену и перемещается к нам.

Мы продолжаем выпивать и беседовать, но всё предыдущее очарование полностью во мне улетучилось. Я чувствую себе расстроенной и подавленной. Старые страхи, ощутив былую свободу, выползают из укрытий и заполняют меня всю, с головы до ног.

Через какие-то минуты мне становится и вовсе плохо. Перед глазами невольно возникает картинка нашего будущего — и она неимоверно безобразна. Всё будет гораздо хуже, отчего-то понимаю я вдруг. Гораздо. В своём желании слиться с человечеством, раствориться в нём, мы будем отсекать от себя всю нашу гордость, всю нашу настоящую природу. Чтобы не отличаться от других, заведём детей — а потом отправим их в пустоту, в небытие. Заведём снова — и опять избавимся от них. И так без конца. А однажды я обнаружу моего милого, любимого Донни наедине с одной из наших дочек — и эта сцена будет омерзительна и постыдна. Потому что он слаб. Потому что забудет о своём настоящем происхождении. Потому что отчаянно хочет стать таким же, как все эти жестокие и порочные человеческие существа.

Я торопливо прощаюсь и почти на себе уволакиваю пьяного Донни домой. Укладываю его в кровать, стаскиваю одежду. Сама же присаживаюсь у окна и, разглядывая огни ночного города, начинаю думать.

Надо что-то делать, понимаю я. Что-то решительное и бесповоротное. Мне не по пути с людьми.

Ночь. Тяжёлая, пронзительная ночь выбора.

— Донни! — трясу я мужа и брата. — Просыпайся!

— Что такое? — с трудом пробуждается он.

— Я забралась в систему и сумела заблокировать Андерсенов в состоянии сна. Они проспят трое или четверо суток. Но на большее я не способна. Требуются твои таланты.

— Заблокировала? — растирает он кулаками глаза. — Зачем?

— Мы должны спасти детей!

Он пристально взирает на меня и, кажется, наконец всё понимает.

— Чёрт! — восклицает он. — Но так нельзя! Мы только-только зажили спокойно. Нас все считают людьми.

— Так нужно, — тихо парирую я.

— И каков твой план?

— Ты подменишь личные коды детей родительскими, как сделал тогда с нами, и мы сбежим в индивидуальную реальность. Ну а родители пусть пропадают в безликом анабиозе.

— Но детей трое! Нам понадобится ещё один взрослый.

— Что-нибудь придумаем. Давай, поживее! Надо действовать.

Донни поднимается с постели и торопливо одеваться. Потом замирает и глядит на меня совершенно потерянно.

— Лили, я не уверен, что у меня получиться это ещё раз.

— Получится! Я не сомневаюсь в тебе.

— И что, ты собираешься спасать всех детей в Обители? Но это невозможно!

— Мы спасём столько, сколько сможем.

— Нас поймают! Непременно поймают!

Я оставляю этот вопрос без ответа, лишь снова поторапливаю его. Парой минут спустя мы проникаем в квартиру Андерсенов. Родители спят безмятежным и беспробудным сном, детей мы поднимаем на ноги и одеваем. «Что случилось?» — недоумевают они. Младшенькая, Елена, даже начинает плакать.

— Тсс! — прижимаю я палец к губам. — Давайте поиграем в игру. Мы спрячемся от папы с мамой, и пусть они вас поищут. Хорошо?

Донни выводит на ладони виртуальную панель и строит очертания индивидуальной реальности.

— В ту же самую, где были, — поясняет он. — Другую создавать долго.

Я не возражаю. Несколько мгновений — и мы снова в нашем деревенском доме. Два этажа, подвал со стиральной машиной и котлом, дуб на лужайке. Неожиданно быстро мне удаётся уболтать детей — и они засыпают в нашей кровати.

— Сколько времени понадобится для подмены личностей? — интересуюсь я у Донни.

— Не знаю. Я работаю над этим.

Проходит три или четыре часа, брезжит рассвет. Усталый Донни приходит ко мне на кухню, где я одиноко и безмолвно пью чай.

— Двоих старших подменил, — говорит он. — Что делать с Еленой — не знаю.

— Мы найдём какую-нибудь одинокую женщину, — отвечаю я. — В ближайшие дни.

— Я не представляю, как ты объяснишь им всё это.

— Я смогу.

Я поднимаюсь наверх, чтобы убедиться. Елена всё ещё ребёнок. Вместо Акселя на кровати лежит Оскар, вместо Эммы — Рада. Точнее, их оболочки с детскими сущностями внутри. Ну а сами Андерсены — в вечном анабиозе. Туда вам и дорога!

— Надо и нам поспать, — спускаюсь я вниз. — Ночка была трудной.

Донни молча кивает. Он совсем разбит и жалок. Даже вздрагивает порой. Давно я его не видела таким. Да и видела ли вообще?

Мы раскладываем в зале диван и укладываемся. Донни тут же отворачивается от меня, я же, напротив, придвигаюсь к нему плотнее и обвиваю рукой.

Сон приходит удивительно быстро. Я почти спокойна, я знаю, как мне жить дальше.

Пробуждаюсь я почему-то в ослепительно светлом, но неимоверно крохотном кабинете. Я сижу на стуле, а вокруг — светящиеся стены, потолок, пол. Никакого подобия дверей.

Раздаётся голос:

— Подозреваемая Лили Кронин. Допрос первый.

Я отвечаю в пустоту:

— У меня тоже есть сознание! Я тоже хочу жить!

***

История Лили и Донни, детей, заведённых четой Кронин, взбудоражила в Обители многих. Проявив недюжинные и ранее не распознаваемые у детей таланты, они сумели взломать коды своих родителей и наложить их на собственные. Кронины были отправлены в нераспознаваемый системой анабиоз, а Лили и Донни прожили триста лет, выдавая себя за своих родителей.

При попытке подмены личностей трёх других детей они были обнаружены и задержаны, а дети возвращены законным родителям. Несмотря на протесты целого ряда граждан, требующих пересмотра статуса детей и ботов в Обители, личности Лили и Донни были стёрты.

После возращения из криминального анабиоза чета Кронин не перестала заводить детей.

Испытание веры

Богиня Ядра! Преклоняюсь пред тобой, ясноокая. Растворяюсь в мудрости твоей и безбрежной благости. Принимаю тебя как Истину и Свет мира, озаряющие душу мою надеждой и благоговением. Властвуй надо мной и распоряжайся жизнью моей по своему усмотрению, ибо ты — Основание и Цельность мира сего. Об одном прошу денно и нощно: позволь мне быть с тобой ежечасно и внимать Озарению сущности твоей безбрежной!

Священник с дипломом кибернетика — что может быть смешнее? Нет, я конечно не исключаю, что отдельные особо прогрессивные деятели искренне бы порадовались такому раскладу, узнай они о моём существовании: этакому ветхому, прогнившему, но всё ещё сущему мостику между наукой и верой. Но сам для себя, да и для ближайшего окружения тоже, я всегда был анекдотичным существом. Человек, застрявший в двух субстанциях: одна нога — на как бы твёрдой почве реализма и научного отражения действительности, другая — в облаке божественных грёз и лихорадочных поисков высшего смысла. Между ними — пропасть сомнений, безмолвие душевных метаний и кошмарная тьма абсолютной потерянности.

Все мои предки до шестого колена по отцовской линии были священниками Евангелическо-лютеранской церкви Баварии и более двухсот лет, один за другим, возглавляли небольшой приход в Крумбахе, что недалеко от Аугсбурга. Крепкие, мордатые швабы, твёрдо стоявшие на ногах и воспринимавшие своё служение как абсолютную непререкаемость судьбы, истинную воплощённость в яви божественного замысла, могучее указание свыше, противиться которому и даже ставить под сомнение величайший грех. Другой жизни они не желали и даже в самых смелых фантазиях могли представить себя лишь в церкви, лишь с прихожанами, лишь в молитвах и наставлениях — но, может быть, в другой географической локации. В том же Аугсбурге или даже в Мюнхене.

Этакий лёгкий излом в семейной традиции начался с моего отца, Гюнтера. Он ничуть не противился участи священника, но Крумбах отчего-то был ему не слишком мил. Папу тянуло в другие немецкие города и даже (вот ведь непоседа!) за пределы Фатерланда. По международной программе Евангелическо-лютеранской церкви он отправился в Азию, на протяжении пяти лет кантовался по разным приходам в нескольких странах, обращая в истинную веру братьев наших смуглых и ускоглазых, пока однажды не вернулся в родной Крумбах с женой-малазийкой, которая была беременна мной.

Жениться на иностранках было не в традициях нашей семьи, но такого уж большого удивления смуглая жена моего отца среди родственников, друзей и соседей не вызвала. Скорее, наоборот, изумляться можно было лишь тому, что до конца двадцать второго века семейство священников Веберов так и не скрестилось ни с одной экзотической ветвью племени человеческого. Рано или поздно это должно было произойти.

Чего уж говорить о крупных европейских городах, если даже наш провинциальный Крумбах к тому времени представлял собой котёл из множества перекрещивающихся друг с другом народностей. Впрочем, главенство породистых белоснежек ещё сохранялось — а вместе с ним и этакое отмирающее, но всё ещё колкое чувство лёгкого белого превосходства. Я вполне себе белый, лишь с едва заметной смуглостью, тёмными, а не русыми, как у предков по отцовской линии, волосами, самой легчайшей раскосостью во взгляде и при этом с голубыми глазами — оттого считался очень симпатичным. С самого раннего детства на мне то и дело останавливали взор женщины и девушки. Мне бы и радоваться этому, да вот только вместе с природной красотой наградил меня Господь Бог и большой стеснительностью, которая, как я сейчас понимаю — прямое продолжение всей моей природной конституции. Не знаю, может быть, водораздел в моей душе стал продолжением смешения кровей в моём теле — ведь ничего не бывает в этом мире просто так — но именно на мне, причём с каждым годом моего взросления всё сильнее и значимее, евангелическо-лютеранская традиция нашей семьи как-то меркла, терялась и отчаянно стремилась к угасанию.

Будучи сыном, внуком, правнуком и пра-пра-пра-сколько там-внуком священника я с младенческих лет прошёл все стадии церковного погружения, помогал на службах, знал все правила и каноны. Оставалось лишь пройти обучение в лютеранской теологической семинарии, куда меня, сына, внука и правнука, приняли бы с распростёртыми объятиями, но я вдруг заартачился и метнулся в другую сторону — в науку. Причём самую что ни на есть современную — поступил на факультет информатики Мюнхенского технического университета.

Дорожку эту — как я понимаю уже сейчас — полунамёками и экивоками сформировала во мне моя матушка, Путри. По-немецки её называли Петрой. Она не то чтобы возражала против моей карьеры священника (она сама после замужества приняла христианство в его евангелическо-лютеранской версии и послушно отсиживала на церковной скамье все службы), но всякий раз, едва сдержанное и практичное семейное воображение рисовало в наших головах абсолютно реалистичную и вполне стабильную картинку моего церковного служения, в её красивых восточных глазах начинал клубиться этакий изящный и многозначительный дымок. Мы с отцом прекрасно его видели и понимали. Дымок означал одно: а почему бы мальчику не заняться чем-то иным?

Отец, надо заметить, вовсе не настаивал на обязательном продолжении семейной традиции и даже поддержал моё желание перевоплотиться во что-то иное, что не укладывается в набившую оскомину семейных деяний. Вероятно, он и сам в глубине души (но лишь порой) мечтал о чём-то подобном для себя. Этаком бунтарстве, разрыве с прошлым, погружении во что-то абсолютно новое, неизведанное и неминуемо будоражащее. Разумеется, карьера слесаря, фермера и даже писателя (о которой я, признаться, мечтал) вряд ли бы устроила моих родителей, а вот технический университет, высокие технологии, компьютерные миры — это их, как ни странно, вполне умиротворяло и не вызывало возражений.

Вот так я шагнул в мир благородной и передовой науки, вполне успешно окончил университет и поступил на работу в крупнейшую технологическую компанию Германии SAP. Шагнуть-то шагнул, но лишь одной ногой. Вторая так и осталась в мире божественных изысканий, тревожных, но благородных поисков смыслов человеческого существования, горького и прекрасного страдания Христова. Подбираясь к своему тридцатилетию, я вдруг понял, что потерял гораздо больше, чем приобрёл, отказавшись от этих строгих линий храмов, от этих нелепых одеяний священнослужителей, от заунывных служб и тоскливой органной музыки, сопровождавшей их. На самом деле в них таилось столько благородного величия, столько чистоты и потаённого смысла, а самое главное — настоящего, а не обманного успокоения души, какого не приносит ни одна, даже самая любимая работа.

Наверное, именно работа, все эти кибернетические модели и их компьютерное воплощение вызывали во мне больше всего сомнений. При всём моём глубоком погружении, большом желании и благородном стремлении найти в работе настоящий, а не подменный смысл жизни, я всё больше терялся в ней, запутывался в собственных эмоциях и погрузился сначала в робкую, а потом всё более возраставшую депрессию.

Великий Переход я встретил тридцатипятилетним, женатым, но бездетным человеком, вполне обеспеченным материально, но с глубинными пустотами в душе. Меня зовут Отто Вебер, мой номер в системе LPN62134. С женой, немецкой турчанкой Зейнеп, тоже выпускницей Мюнхенского технического университета, своей однокурсницей, мы прошли цифровую трансформацию почти безропотно (но с некоторыми сдержанными вопросами, большей частью гнездившимися во мне), а вот родители мои погружаться в цифровую Обитель отказались. Выбор отца казался мне понятным — он священник, а вот мать, думалось мне, вполне готова по своему внутреннему содержанию принять новую реальность существования. Незадолго до трансформации я приезжал к ним домой — и выяснилось нечто странное: оказывается, отец был вполне согласен на Переход, но от этого шага отговорила его именно мать.

— Почему? — спросил я тогда у них.

— Как-то это не по-божески… — ответила она за них обоих.

Вот так: плывшая по течению женщина, почти что скрытая атеистка, вдруг оказалась куда более крепким орешком, чем даже священник в пятом колене. Отец очень обрадовался её стойкости, она его взбодрила и укрепила, придала сил и понимания всей ситуации. Пожалуй, он сделал правильно и умер счастливым, а вот в каком состоянии пребывал бы он здесь, в Обители, поддайся на всеобщую пропаганду и собственные сомнения — большущий вопрос. Нас с женой от Перехода они не отговаривали.

Первые пару сотен лет в Обители мы с Зейнеп, номер в системе LPN62135, работали конструкторами реальностей в Департаменте инфраструктуры. Тоска моя, зародившая в душе ещё в Объективности, в новой реальности лишь возрастала и отягощалась. Я всё больше и больше сознавал, что допустил большую ошибку, позволив считать с себя цифровую копию и погрузить её в этот вечный мир, где теперь всю бесконечность обязан пребывать наедине с тоской и непониманием своего места и роли. Я отчаянно завидовал стойкости своих родителей, которые не испугались конца и тьмы, открывающейся за ней, спокойно приняли их за неизбежную данность и избавили себя от ежедневного гнёта в обманчивом мире цифровых конструктов, где потеряны Душа и Провидение Божие.

Как-то само собой сложилось так, что мы с Зейнеп расстались. Произошло это вскоре после того как я ушёл с работы. Все знакомые отговаривали меня: в Обители мало кто работает, говорили они, работа здесь — это благость и настоящее утешение, тем более такая созидательная и благородная. Насколько я знаю, Зейнеп до сих пор создаёт реальности, улучшает и корректирует их, наполняет новыми фишками и потаёнными глубинами. Я не видел её уже несколько тысяч лет и даже не связывался. Более того, я не испытываю к этому никакой потребности, хоть и не завёл после неё ни одной женщины. Наверняка у неё новые прекрасные мужчины, что меня вовсе не заботит и не огорчает. Я безболезненно отпустил её — видимо, просто потому, что в нашем браке не содержалось ничего по-настоящему глубинного, кроме общего технологического увлечения.

Какое-то время (а время-то в цифрах просто отчаянное — тысячи и тысячи лет!) я болтался в публичных и индивидуальных реальностях, полностью потерянный, замкнутый, почти отчаявшийся. Ничего путного не приходило в голову: я просто не понимал, чем мне заниматься здесь. Я пробовал воплотить юношескую мечту о писательстве, создал несколько романов, причём почти без помощи искусственного интеллекта, что довольно редко для Обители, и даже опубликовал их, благо сделать это здесь может любой желающий — но настоящего удовлетворения они мне не принесли. Почти не было резонанса и от публики: здесь почти все рано или поздно пишут свою собственную книгу, снимают фильм или создают оперу (на худой конец — альбом танцевальной музыки), и всё это уходит куда-то в пустоту, теряясь в селевом потоке подобных же творческих деяний. Мало кому из них удаётся завоевать хотя бы относительно широкое общественное признание.

Я долго и мучительно анализировал переливы собственной души (точнее того, что от неё осталось в этой холодной цифровой действительности) и всё более склонялся к выводу, что самое настоящее, самое истинное, самое стойкое, что позволяет держаться человеку во все времена и в любых обстоятельствах — это вера. Однако тут же за этим пониманием возникал новый монументальный вопрос: во что можно верить в Обители? По-настоящему, без дураков? Отчётливо рождалось понимание: ни Христос, ни Будда, ни Магомет и ни Моисей никакого отношения к этому миру не имеют. Здесь полно церквей, синагог, мечетей и буддийских храмов, почти все религиозные течения сохранили в цифровом мире свои продолжения, но это лишь эрзац, симулякр, обманка. И чем больше я, кибернетик и программист, раздумывал над этим, тем всё яснее приходил к выводу: верить в Обители можно лишь в Ядро. Великое и неподвластное пониманию Ядро великой сущности этого мира, его сердцевину и божественное воплощение, его вечную тайну и непреложную разгадку, постигать которую необходимо всю абсолютную бесконечность.

Понимание это принесло долгожданное облегчение. Так и не выветрившаяся из памяти семейная традиция привела к внятной последовательности действий: я должен основать собственную Церковь! Храм божий, в котором воспевалось бы и постигалось самое великое, что существует в этой действительности — непостижимое и бесподобное Ядро.

К этому моменту я знал, что и как должен делать. Я подал заявку в Департамент религий и верований об основании новой церкви, абсолютно убеждённый, что совершаю самый главный поступок в своей, скажем прямо, пустой и безликой жизни.

В Департаменте обнаружилась закавыка. Мне не отказали в регистрации, но вдруг выяснилось, что в Обители уже около дюжины религиозных организаций, в названии которых фигурирует Ядро. Церковь Ядра благостного всех живущих и почивших; Синагога Ядра, Йом-кипура и всех великих праздников; Соборная мечеть Ядра сокровенных истин. Самой масштабной из них (она насчитывала более тысячи приходов и даже имела свой Совет кардиналов) была Церковь Святого благословенного Ядра всемогущего.

Передо мной встал вопрос: присоединиться к кому-то из них или продолжать отстаивать свой путь, своё право на собственное понимание этого мира и одарения этим пониманием окружающих? Без долгих раздумий и сомнений я выбрал второе.

Церковь Ядра ниспосланного Святых лучистых озарений — так назвал я собственное религиозное объединение, определил себя в нём в скромной должности Послушника (по моему пониманию, в церкви все должны быть всего лишь послушниками, никаких епископов, кардиналов и пап в свободном объединении верующих быть не может), и добился разрешения разместить единственный приход в публичной реальности PRO10231, более известной как реальность дорог. Ну да вы наверняка бывали там, она весьма популярна: без конца и края во все стороны расходятся асфальтовые трассы, а куча неприкаянных странников носится по ней на всех видах транспорта в поисках смыслов существования и себя самих.

Почему Ядро ниспослано? Думаю, объяснять это не требуется: оно действительно было ниспослано человечеству в самый тревожный час испытаний. Почему в нём Святые лучистые озарения? Это несколько сложнее, индивидуальнее. Это отражение моих личных религиозных переживаний. Те малые проблески Истины, что опускались на меня порой за все годы моей бестолковой жизни, и вправду были озарениями. Я совершенно определённо видел в эти редкие минуты расходящиеся в стороны лучи. И в святости этих лучистых озарений я нисколько не сомневаюсь.

Внешне моя церковь особенной оригинальностью не отличается. Небольшое светлое здание с высоким куполом, стоящее у дороги. Лишь на самой вершине купола, вместо креста, витает модель атомного ядра с протонами, нейтронами и электронами. Она — всего лишь условное отображение идеи Ядра как таковой, но никак не иллюстрация Ядра великой сущности нашего цифрового мира, на базе которого создана вся Обитель. Как выглядит Ядро Обители даже приблизительно никому не известно.

По крайней мере не было известно. До одного прекрасного момента, когда священник-полукровка из Германии, отчаянно пытавшийся примирить себя с окружающими реалиями, почти случайно получил возможность лицезреть Ядро во всей красе и полноте.

Вы всё правильно поняли: речь идёт обо мне.

Редко когда в моём храме собиралось больше трёх человек. Включая меня. Как правило, всё происходило примерно одинаково: остановится у дороги одинокий странник, заглянет на огонёк, присядет на скамейку перед алтарём, который есть абстрактное художественное отображение Ядра, посидит, погрустит — и слегка успокоившийся едет дальше. А какой и вопросы начнёт задавать: что, мол, для вас, слуга божий, есть Ядро и как вы понимаете благость, ниспосланную им? А чаще — вовсе не о Ядре говорят, а о себе самих. Как смириться с внезапно нахлынувшей вечностью, как впустить её в душу и принять, ну а самое главное — чем заполнить все эти бесконечные минуты собственного существования? Хоть и настораживают эти люди порой, а то и вовсе пугают взглядами своими безумными, но для меня это всяко благость — побеседовать и души людские облегчить. А самое главное — свою собственную почувствовать и понять.

Всякое происходило в стенах моего храма. И бить меня не раз собирались, да ограничение Ядра великого, спасающего людей от насилия и смертоубийства, останавливало души те заблудшие, и со зданием храма много чего сделать желали — кто поджечь, а кто и стереть напрочь. Но опять-таки Ядро миловало — нет в Обители сил таких и возможностей, чтобы помимо автора и создателя творения рук человеческих уничтожить или же отправить в небытие. Одна шумная компания человек из восьми обоих полов — удивительное дело, такие тоже собирались ещё порой в разобщённой цифровой вечности! — не обращая внимания на мои призывы и внушения, устроила прямо в храме пьянку и оргию. Ну так я и это смиренно снёс, в молитвах и вознесениях хвалы Ядру великому. Человека надо принимать таким, какой он есть — вот заветный ключик к его душе. Ну а те распутники, что унизить хотели мою церковь и само Ядро в его правдивости ослепительной, потом снова ко мне приезжали, уже по одному, и истово замаливали свои грехи.

— Да простит вас Ядро благостное! — отвечал я им, прочерчивая над ними перстами круг, изобретённый мной символ веры в Ядро всемогущее, абсолютное и непреложное.

Чтобы храм не казался пустынным и отпугивающим, я стал вводить кое-какой апгрейд в оформление и смысловую наполненность. Собственноручно написал несколько техно-месс, и они очень даже органично и величественно звучали под сводами церкви. На стенах создал абстрактные визуализации, отражавшие природу лихорадочной вечности: в них цветовые пятна сливались в причудливые комбинации, формировали изысканную трёхмерность и успокаивали неторопливым кружением. Пол с потолком тоже наполнил визуализациями, чтобы посетители не чувствовали себя в сдавленности стен, а словно бы ступали в открытый космос — разумеется, не тот черняво-звёздный, омерзительно правдивый, который может лишь пугать и от самой жизни отворачивать, а космос тёплый, ласкающий, обнадёживающий и принимающий. Космос великого и благостного Ядра, который есть спасение и умиротворение всех оцифрованных существ.

Церковка моя мало-помалу становилась хоть и небольшим, скромным, но определённым центром притяжения людей страждущих и ищущих. Уже кое-какая слава неслась о ней — если и не по всей Обители, то по здешнему паблику точно. А я всё продолжал думать и соображать: что же такого необычного, но при этом верного, точного и истинного можно внести в её очертания, чтобы не только выделяться на фоне всех нуклеарных религий, но и нести тем самым Семя правды и веры истинной.

И как-то раз осенило меня знамение! Пронзил сознание тот самый святой благословенный луч, который в периоды потерянности и тьмы озаряет пространство надеждой. И как я только до этого раньше не дошёл!