электронная
360
печатная A5
623
18+
Хроники ГСМ

Бесплатный фрагмент - Хроники ГСМ

Это больше, чем правда, это — жизнь!

Объем:
402 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-9804-9
электронная
от 360
печатная A5
от 623

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Голубые глаза

Казус Северного Возея.

О, сколько встреч и расставаний

Для нас готовят случай-Бог

И пофигизм — кузен скитаний,

И раздолбайство, в смысле, рок!

1

— Полная ахинея! — бросил я в сердцах тетрадь на спальник.

— А ты почитай, или дай я сам почитаю, — состроил просительную гримасу Евген.

— Да хрен ли тут читать! Если я говорю, что это ахинея, то так и есть! И потом, мой почерк не разберёт никто. Даже я сам.

— Подожди, подожди. Если ты не разбираешь свой почерк, то как же ты читаешь свои сочинения? — вклинился Женька. Его не корми сгущёнкой, только дай всё разложить на свои полочки, да не просто так — где что придётся, а конкретно: каждую вещичку — на своё не меняемое место!

— А я ничего и не читаю. Напишу и выкидываю к чертям собачьим, чтобы не позориться!

— Ну Серж, ну почитай, — сделал Евген гримасу настолько просительную, что самый искусный нищий по сравнению с ним выглядел бы рэкетиром.

— Ну прочитай, прочитай, — поддержал его Женька, — всё равно ведь не отстанет. Да и мне, признаться, любопытно узнать, как ты выплетаешь из своих мозговых извилин канву кружев литературного сюжета.

Я только закашлялся от столь умного предложения — даже для Женьки это было лихо!

— Хорошо, но за последствия этого действа ответственность закидывайте на свои хребты!

— Я! Я! — подскочил Евген. — Я всю ответственность беру на себя!

— Ну-ну, не надорвись только, — ухмыльнулся я и начал читать так, словно описывал на похоронах нелёгкую жизнь человека, ушедшего в мир иной, но задолбавшего за эту жизнь остающихся до суицида.


— …Нет, не может стать мачехой нам эта вечно мёрзлая землица. Да и не мерзлота это, а необходимая суровость, которая закаляет наши характеры и тела и делает из нас нормальных мужчин! — наконец-то закончил я чтение.

Наступила мучительная пауза, в которую я осознал всю банальность своей писанины. Мне стало так противно, что руки сами собой разорвали листы пополам и собрались было возвести эту процедуру в арифметическую прогрессию. Но Евген не дал мне в этом поупражняться и с резким вскриком выхватил листки из моих рук:

— Ты что делаешь, Серж, ведь это так здорово!

Он быстро спрятал листочки за пазуху и прикрыл грудь ладонями:

— Раз они тебе не нужны, то я их забираю себе. Когда-нибудь, когда ты станешь знаменитым писателем, они будут так дороги!

— В смысле денег или как раритет? — уточнил Женька.

— А что такое раритет?

— Раритет — это очень редкая вещь.

— Да, Женька, правильно, — это будет раритет, стоящий офигенных бабок!

2

— Что? К Фёдорычу?! — кусок печенья развернулся ребром у меня во рту и намертво заклинил глотку.

— К нему, к нему, — ехидно закивал Иваныч, не отводя напряжённого взгляда от экрана компьютера, где девицы, одна краше другой, хвастались своими попками, грудками и другими, не менее привлекательными частями своих телес.

— А что такое? — завертел головой Евген. — Кто такой этот Фёдорыч?

— Фёдорыч — это не кто, а что! — вздохнул Женька.

— И что же это? — продолжал допытываться Евген, в котором любопытство разгоралось, как антрацит в котле с поддувом.

Но Иваныч не дал нам ответить:

— Короче. Завтра поедете и привезёте Фёдорыча с бригадой и помоете в своей бане. Всё!

— Ага, — мрачно усмехнулся Женька, — и спинку ему потрём!

— Потрёте, потрёте, а куда вы денетесь!

Напоследок Иваныч, как и обычно, убрал заставку с экрана, где у нас красовалась симпатичная девушка, абсолютно не отягчённая одеждами. Он вытащил из недр компьютера какой-то дерьмовый пейзажик, полюбовался на него минуту, и, помахав нам на прощание ручкой, был таков!

Как только я услышал звук взвывшего двигателя великолепной автомашины «Москвич», я тут же вытащил нашу девушку на своё место и нежно погладил экран ладонью. Эта обнажённая красавица настолько нам всем нравилась и так мы к ней привыкли, что почитали её за сестру, за члена нашей бригады. Мы давно не смотрели на её сексуальные прелести, но глаза её, выразительные, понимающие, были для нас близкими и почти родными.

— Так что же такое Фёдорыч?! — Евген вертелся на своей раскладушке, будто в зад ему вкрутили штопор.

Женька закурил свою любимую элэмку из пачки синего цвета (он заботился о своём здоровье, поэтому курил сигареты только лёгкие, правда, компенсируя сомнительную лёгкость несомненной частотой) и посмотрел на Евгена немного снисходительно:

— Я не стану тебе, Евген, рассказывать долго и утомительно об этом незаурядном человеке. Поведаю тебе только одну историю. Даже не историю, а так, штрих. Однажды ночью, в пургу, из балка, стоящего в тундре, где в радиусе двадцати километров не было ни одной даже неприличной человеческой рожи, вышел мужчина. И пошёл он… на хрен — куда глаза глядели! И он не побоялся ни этой полярной ночи, ни распоясавшейся пурги, ни зверствующего мороза, ни бабки с сельхозинструментом! Он ушёл в ночь, в неизвестность, к едрене фене, потому что его задолбал Фёдорыч!!!

Евген приоткрыл рот, повернул голову набок и восхищённо произнёс:

— Эге, какой он! Хотелось бы мне его увидеть!

— Да, — понимающе покивал я, — на того храброго мужика и я бы посмотрел,

— Да причём тут тот мужик? — передёрнул плечами Евген. — Я говорю про Фёдорыча!

3

Настроение было настолько паршивое, что даже самоубийство его вряд ли улучшило бы. Ну ещё бы — я ехал за Фёдорычем, а рядом с этим и смерть-старушка покажется прекрасной амазонкой! Если честно, я бы притворился больным, немощным, даже идеально мёртвым, чтобы только не ехать за этим деятелем, но ведь он там был не один. В его бригаде работали отличные ребята, а их я подвести не мог. И, тем не менее, настроение было паскудным!

Стрелка спидометра нашего «братишки» — так мы называли пожилого «уазика-буханку» — едва цеплялась за цифру «60», и быстрее ехать мне не хотелось. Дорога, сконструированная из бетонных плит, выжатых вечной мерзлотой хаотично, но живописно, повернула и побежала направо, в лощину, где протекал ручей с чудесным, но абсолютно абстрактным для нормального человека названием — Сяттейвис, потом, миновав мост, круто взяла в гору и опять резко вильнула, но теперь уже влево.

На самом верху подъёма, накренившись на скошенной обочине, приткнулась «девятка» белого цвета, а рядом с ней, скрестив на груди руки, в задумчивости стояла особа явно прекрасного пола — это я не увидел, а почувствовал. Здесь, в краю мужиков, женщины настолько редки, что их поистине чувствуешь за километры всеми своими трепетными органами!

Я объехал «девятку», лихо тормознул на обочине и, напялив на рожу сногсшибательную (как мне казалось) улыбку, почопал к девушке, а определить то, что это была именно девушка лет до двадцати пяти, реакции у меня хватило вполне.

— Ну, не иначе наша девочка закапризничала! — похлопав по крылу «Жигулей», жизнерадостно начал я.

— С какого это рожна она вдруг стала «нашей»? — глаза девушки недобро кольнули меня, а на личике просквозила брезгливость. — Ехал бы ты отсюда, парниша, подале!

Я даже вытер ладонью свою физиономию, так явно было чувство, что её окатили холодными помоями.

— Вообще-то я хотел помочь, но если… — начал я бормотать какую-то чушь, но потом махнул рукой, повернулся и, ссутулясь, поплёлся к «уазику».

Я залез в кабину, изо всей силы хлопнул дверцей, отчего стекло мгновенно улетело внутрь её, и резко завёл двигатель.


— Ну и фиг с тобой, гордячка хренова! А я-то уж совсем хорош, придурок! Чтоб я ещё хоть раз захотел какой-то идиотке помочь!

Я включил левый поворот, бросил взгляд в зеркало и увидел… То, что я увидел, заставило меня без раздумий выключить зажигание и выйти из кабины. Да и никто, я уверен, не посмел бы уехать, окунувшись в эти печальные голубые глаза, из бездны которых капали — да где там капали! — просто водопадом стекали слёзы!

4

— …И он, паразит, смотрит под капот, «вешает» мне про какие-то клапана и контакты, а руки его, грязные и липкие, — я это чувствую даже через одежду! — прикасаются к моим плечам, потом опускаются всё ниже, ниже…

— Да надо было влепить ему по роже пару раз! — взорвался я. — Да такую скотину и утопить-то не жалко!

— Утопить?! — ужаснулись голубые глазки, но я явственно в них увидел брызги озоринок. — Об этом я как-то не подумала. А по роже да, я ему влепила разочек, правда, тут немного не повезло.

— Удар получился не очень смачным? — улыбнулся я.

— Да нет, у меня в руках случайно оказалась книжечка, в которой я пыталась отыскать помощь. Вот ею я ему и залепила.

— И что за книжечка?

— А вон, — кивнула девушка, и я увидел на сиденье «Жигулей» книжищу устрашающих размеров.

Я тут же детально представил себе и удар этим фолиантом, и возможные последствия:

— И ты говоришь, что тебе не повезло?!

— Почему мне? — вопросительно заморгали густые чёрные реснички. — Не повезло ему. Ведь больно, наверное?


Неисправность оказалась достаточно пустяковой. Я её устранил, распрощался с симпатичной девушкой и помчал дальше.

Теперь меня совсем не угнетало то, что я еду к Фёдорычу, и стрелка спидометра металась между цифрами «80» и «100», что для нашего братишки было практически пределом.

Так часто происходит, что встреча с приятным человеком возвращает желание улыбаться, а, порою, и жить. И пусть ты знаешь, что никогда его больше не увидишь, но вспоминать о нём всегда будешь, как о добром приятеле.

Мне было хорошо, легко, и даже неровные плиты дороги, заставляющие плясать брейк внутренности, были лишь чувственным дополнением к прекрасному настроению.

Нищая тучка скупо брызнула на ветровое стекло жиденькие капли влаги. Я включил тумблер, и единственный «дворник» смахнул с половины стекла дождинки. Но смахнул он их неровно, потому что давно уже отработал все мыслимые сроки, а новые резинки Иваныч пока только обещал. И внезапно в этих полустёртых каплях и водяных бороздках я увидел лицо голубоглазой девушки. Оно было таким чётким и близким, словно она стояла перед машиной. Я вгляделся в него, и нога моя резко вдавила педаль тормоза. Машину затрясло, задёргало, и резина колёс жалобно запричитала, стираясь о бетон. Но я не обратил на это внимания. Я разворачивался. Я это делал, даже не взглянув в зеркало заднего вида, и если бы кто в этот момент объезжал меня, то продолжать повествование мне пришлось бы в больнице или в морге, а это не совсем удобно.

Но нет, по счастью сзади никто не ехал. Зато ехали впереди! Я не завидую тому водителю нефтевоза, я ему искренне сочувствую! И ещё спасибо, что у его «Урала» такие мёртвые тормоза!

Я гнал назад, гнал к тому месту, где я встретил величайшее чудо, сказку, где я встретил СОВЕРШЕНСТВО! Стрелка спидометра встала по стойке смирно или, быть может, замерла от ужаса на цифре «110», но нога всё давила и давила педаль акселератора!

Конечно же не было там ни девушки, ни «девятки». Не было там никого и ничего. Был только я — самый большой идиот и придурок во Вселенной!!!

5

Меня радостно приветствовали Сапоги. Нет-нет, у меня ещё крыша не совсем отчалила от горя, чтобы я одушевлял обувь. Речь идёт всего лишь о братьях Сапоговых, работающих, вернее, отбывающих каторжные работы у Фёдорыча.

Всего братьев было трое: двое правильных, а один не очень. В общем, если сравнивать с обувью, то дело обстояло так: Мишка — это сапог правый, то есть абсолютно правильный, спокойный, рассудительный и завязавший с чрезмерностями; Колян — сапог левый, то бишь периодически развязывавший и рассуждающий не спокойно; ну и Сашка — сапог непонятного направления и размера, не отличающийся ни упорством и мастерством в работе, ни прилежностью в поглощении огненной воды. Короче, это были три сапога — полторы пары.

В бригаде Фёдорыча были только правильные Сапоги. Сашка же работал у Палыча, из чего я сделал правильный вывод, что и его бригада тоже здесь. Ещё в бригаде Палыча присутствовал Пилял — это был представитель горного народа на крайнем севере. Вообще-то он был карачаевец и жил не совсем высоко в горах (у подножия), но зато нарзан протекал почти что у его постели, так же, как у наших постелей иногда протекают ручейки канализации.

И Пилял не замедлил с появлением:

— О, Серожа! — подошёл он ко мне и принялся по горскому обычаю обниматься.

Тут же нарисовался и Палыч:

— Ты чего-то поздно, Серёга, сломался, что ли?

— Да, сломался, — с тоской в голосе произнёс я, — сломался и, наверное, уже никогда не починюсь!

— Так что, баня отменяется?

— Нет, баня не отменяется, отменяется счастье!

Пробормотав эти слова, я тут же прочитал возможные мысли ребят, с недоумением уставившихся на меня. Мысли были интересны и оригинальны, но, в большинстве своём, сводились к медицине. Мне стало неловко за свою слабость и, тряхнув головой, я сказал бодрым голосом, пытаясь прогнать хандру:

— Ничего не отменяется! Всё отлично, пацаны! Где там наш доблестный Фёдорыч? Поехали!

— А его нет. Он пошёл в душ, — плеснул мне в лицо бальзамом Палыч.

— Куда?

— В душ. Тут, на дэнеэске, у него знакомые. Он сказал, что с нами не поедет, а сходит к ним в душ.

Боже мой, но мне стало так стыдно, что одно это маленькое известие почти прогнало моё непоправимое горе!

Мы выехали на шоссе и через минуту были у перекрёстка, от которого шла дорога на дожимную насосную станцию, куда пошёл мыться наш дорогой Фёдорыч. И мы все бросили сочувственные взгляды, обращённые знакомым Фёдорыча, которым выпала честь принимать его. Но взглядам этим не суждено было долететь до адресатов, они вернулись к нам быстрее самых быстрых бумерангов самых искусных аборигенов: на перекрёстке маячила невысокая фигура, увенчанная весёлой физиономией, обрамлённой всклокоченной рыжей бородкой. Я обречённо нажал тормозную педаль.

— Здорово, Серёга! Рад тебя видеть! — выдохнул Фёдорыч. — Какое счастье, что я не опоздал!

6

— Ну и ничего особенного в этом вашем Фёдорыче я не заметил, — разочарованно выдавил Евген, когда я, отвезя добела отмытых изыскателей в их балки, вернулся назад.

— Интересно, — пожал Женька плечами, засовывая в рот очередную дымящуюся «соску», — а что ты хотел заметить?

— Не знаю, но вы тут наговорили столько ужасного!

— Неправда, — стряхнул Женька пепел с сигареты мимо баночки-пепельницы. — Никаких ужасов мы тебе не вещали.

— Да-да, об ужасах не было и намёка, — поддержал я бригадира, — а вот юморного в жизни Фёдорыча происходило немало!

— Да? — оживился Евген. — Так расскажите!

Женька потушил окурок и достал новую «соску»:

— Что ж, послушай.


Выноска первая,

доказывающая, что Фёдорыч — человек-легенда!


Ну нету никакого зла и ужасов в нашем Фёдорыче! Совсем наоборот. С ним интересно общаться: он много знает, умеет достаточно занимательно рассказывать. Он может прекрасно организовать быт — особенно для себя. Он может заставить работать, опять же для себя, даже тех, кто к этой работе не имеет ни малейшего отношения, и они будут работать так, как будто этот труд — дело всей их жизни!

Однажды бригада Фёдорыча производила съёмку линии электропередач. Дело было зимой, но температура — ноль, поэтому снег жизнерадостно прилипает к лыжам, и они весят не меньше танковых гусениц! И вдруг Фёдорыч находит пункт геодезического обоснования и решает к нему привязать ход, хотя это и необязательно. Но если он решил — амба! Только вот проблема: как докопаться до центра пункта, который находится не только под метровым слоем снега, а ещё и ниже уровня земли? И здесь, на счастье Фёдорыча, но на свою беду, с ближайшей просеки выруливают два трелёвщика, возвращающиеся с дальних делянок после тяжелейшего трудового дня. Фёдорыч мгновенно загорается радостью. Он лихо и уверенно тормозит один из тракторов, залезает на гусеницу, и все слышат его высокий крик, заглушающий рокот мотора:

— Значит так, мужик, слушай меня! Сейчас ты нам расчистишь тут площадочку метров десять на десять, больше не нужно, но смотри, когда будешь снимать нижний слой снега, не сверни центр знака, а то плохо будет!

Бедный тракторист, ничего не понимая, но чётко осознав, что Фёдорыч — это какой-то крутой начальник, непонятным образом попавший в таёжные дебри, беспрекословно начинает выполнять всё требуемое. Трелёвочник натужно ворчит, разгребая грязные мокрые валы снега, и ловко уворачивается от вездесущего рыжего командира, упорно залезающего под самый отвал, чтобы как можно точнее показать, что и как именно нужно сделать. Второй же тракторист, оказавшийся более сметливым, включает девяносто девятую скорость и, наплевав на наезженную колею, валит прочь, увязая в целине по крышу кабины.

Через полчаса, измучив до предела сговорчивого механизатора, расчистившего площадку в полгектара до самой травы, Фёдорыч всё же отпускает бедолагу, даже не сказав ему «спасибо». Но тот, вероятно, и сам ещё бы приплатил, лишь бы смотать от этого строгого и неугомонного начальника!

А Фёдорыч, довольный, смотрит в свои бумаги, потом на откопанный с таким трудом центр и выдаёт:

— Ладно, хрен с ним, не будем привязываться, ещё мало отошли от исходных. Через пару километров другая пара пунктов будет.


А ещё Фёдорыч обладает самым богатым набором практических вещей, необходимых в суровых полевых условиях!

Однажды случилось, что бригада его закончила работу и посреди открытой тундры ожидала вертолёт, который должен был её вывезти на базу. Был конец мая. Снег, набрякший влагой, лыж уже не держал, и ноги постоянно проваливались в вязкую мокрую гущу выше колен. И вот послышался долгожданный рокот «вертушки». Машина приблизилась и, как это положено, принялась совершать несколько кругов над местом посадки, дабы определить направление ветра и уточнить обстановку. Но Фёдорыч проявил себя истинным знатоком вертолётного дела:

— Так, орлы, хватайте вещи, и бежим вон туда, там будет посадка. Вон, лётчик нам показывает место! «Орлы» хватают вещи, инструменты и пытаются со всем этим скарбом бежать по снежной каше. Метров через двести, измотанные на ноль, они видят, что вертолёт разворачивается и уходит назад.

— Стоп! — командует Фёдорыч. — Назад!

И марафонский спринт возобновляется в другую сторону.

Когда в четвёртый раз Фёдорыч дал старт, ни один из рабочих не дёрнулся, да и самому бригадиру, как видимо, уже не хотелось не только бегать, но даже стоять.

А вертолётчики в это время ломали головы, что же означают сии движения внизу, происходящие так целенаправленно и упорно?

В общем, вертолёт приземлился так, как и нужно — там, где находились люди, правда, люди эти были мокры до нитки, злы до безумия и обессилены до желеобразного состояния, и только один из них упрямо мотал головой, как будто пытаясь кому-то доказать его неправоту.


Да, много слухов и легенд ходит о Фёдорыче и много их соответствует правде. А разве так бывает, чтобы легенды складывались о недостойных людях? НИ-КОГ-ДА!

7

Едва Иваныч прошёл в дверь, я подскочил к нему:

— Иваныч, ты должен сделать одно дело!

Тот посмотрел на меня без малейшего удивления:

— Должен — сделаю.

— Нет, конечно, ты не должен, — осознав всю бестактность своего заявления, притормозил я.

— Не должен — не сделаю, — пожал плечами Иваныч и уселся к компьютеру.

Через минуту наша сестрёнка отправилась в чрево электросхем процессора, а на экране монитора возник дебильный пейзажик.

— Иваныч! — взмолился я. — Ну послушай меня!

— Слушаю, — повернул он ко мне своё лицо, но взгляд от экрана не оторвал.

— Ты можешь мне найти одну машину?

— Да хоть десять, — не моргнув ответил Иваныч. — Какая тебя устроит: джип, инвалидная коляска или нефтевоз?

— Мне нужна белая «девятка»!

— И по какой цене?

— В каком смысле? — съехал я с темы.

— Ну, по какой цене она тебя устроит?

— Да при чём тут цена? Не нужна мне никакая машина!

— Я не понимаю тебя, Серёжа.

— Чего тут непонятного? — я начал понемножку заводиться. — Не нужна мне никакая машина! Мне нужен хозяин её. Вернее, хозяйка. Это же так просто!

— Ну так бы сразу и сказал, — вздохнул Иваныч и вытащил из кармана куртки блокнот и ручку. — Говори номер машины и имя хозяйки.

— Эх, Иваныч, ты и шутник! — заулыбался я. — Если бы я это всё знал, зачем бы стал тебя напрягать?!

— Здесь, Иваныч, такая штука, — вступил в наш странный диалог Женька, — Серёга тут доездился за разными Фёдорычами до того, что в кого-то втюрился, и нету теперь нам с Евгеном покоя ни днём, ни ночью!

— Это точно, — ехидно поддакнул Евген, — особенно ночью — стонет и скрипит зубами, как вампир на диете!

Иваныч убрал блокнот и ручку на место и посмотрел на меня, как на ребёнка, находящегося в последней стадии дебилизма:

— А ты хоть представляешь, сколько в Усинске белых «девяток»?

— Нет, я даже не представляю, сколько в Усинске красных «восьмёрок»! Но, Иваныч, ты же найдёшь её?!

— Как?

— По глазам! У неё обалденные голубые глаза!

— У кого, у «девятки»?

Теперь уже я посмотрел на него, как на ребёнка, находящегося… (ну и так далее):

— У девушки.

Иваныч несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки и повернулся к Женьке:

— Дай сигаретку!

Я округлил глаза:

— Ты же не куришь!

— Тут и запьёшь, и закуришь. Серёга, ну откуда ты такой взялся?!

Я, искренне недоумевая, только пожал плечами, потому что в этот момент я абсолютно не помнил не только о своём происхождении, но и о происхождении всего человечества в целом!

Иваныч сделал несколько глубоких затяжек и резко потушил сигарету в баночке из-под кофе, служившей у нас на должности пепельницы:

— Чёрт с тобой, рассказывай, как она выглядит. Но очень-очень подробно.

— Так, — воодушевился я, — у неё обалденные голубые глаза! Просто чудо какое-то!

— Про глаза мы в курсе. Давай дальше.

А дальше всё оборвалось. Я вдруг понял, что ничего, абсолютно ничего не помню о той, кем так внезапно и страстно заболел! Не помню ничего, кроме этих волшебных глаз!

— Прости, Иваныч, я идиот, — промямлил я и, махнув рукой, едва не заплакал от беспомощности, навалившейся на меня так же энергично, как бесцеремонная толстая баба на тщедушного мужичонку.

Да, вероятно, видок мой был идеально трагичен, потому что никто не только не засмеялся, но даже не улыбнулся, а в нагловатых глазках Евгена тускло блеснула влага.

Но Иваныч неожиданно встрепенулся и хлопнул рукой по столу:

— Да всё отлично, Серёжа! Я, кажется, уже придумал объявление, которое развешу по всему Усинску: всем хозяйкам белых «девяток», имеющих обалденные голубые глаза, срочно прибыть на регистрацию на Северный Возей. Там вас ожидает ваша судьба!

8

— Ну, вот и твердь земная! — радостно вздохнул Евген и тут же провалился в болотину почти по пояс.

— И это ты называешь твердью? — бросил я, с интересом наблюдая, как парень барахтается между шевелящихся кочек.

— Это дырочка в тверди, — уточнил Евген, погружаясь всё глубже.

— Ага. Это, вероятно, то самое место, которое так тебя всегда манит.

— Что ещё за место?

— Влагалище. Но, правда, земное. И, всё же, как тебе в нём?

Евген подумал секунду и выдавил:

— А как и в обычном влагалище: мокро, склизко и тепло. Хотя нет, тепло резко убывает. Пацаны, а я ведь так и утону в этой пи… писке! Засосёт она меня и хрен обратно выплюнет! Тащите меня отсюда!

— Да, совсем мужик дошёл, — Женька неторопливо снял очки и принялся их тщательно протирать. — Только-только дорвался до склизкого и мокрого и нате — вынимайте! А ведь как ты мечтал об этом прекрасном месте!

— А я и сейчас мечтаю. И даже очень зверски.

— Так в чём же дело? Вот оно. Наслаждайся!

— Да нет, спасибо, размерчик не мой! Я лучше ещё немножко потерплю, а вдруг да обломится где-нибудь что-нибудь подходящее.

— Подходящее подо что? — не смог не встрять я.

— Под твой язык! — лихо отбрил меня Евген и громко заверещал: — Да тащите меня скорее, а то я так и утопну, не вкусив напоследок настоящего тепла и ласки!

Мы с Женькой поднатужились и легко выдернули Евгена из чрева болота. И вот он, любитель и ценитель прекрасных женских мест, стоит перед нами, дрожащий от холода и мокрый ниже подмышек. На Евгене всего один сапог. Другой остался там, во влагалище.

— И что мне теперь делать? — вопросил парень, пытаясь стоять на одной ноге, словно так ему могло стать теплее.

— Нырять, — предложил Женька.

— Или не нырять, — предложил я.

— Мне?! — изумился Евген. — Я же только что оттуда! Я мокрый и замёрз весь!

— Значит, ты предлагаешь всем нам промокнуть? — блеснул логикой ума Женька.

— И к тому же, сапог нужен только тебе, мы с Женькой не претендуем, — добавил я ложку логики своей.

— Да нет, я не хочу, чтобы вы промокли. И сапоги у вас есть. Но не могу я туда нырять! — И, подумав, Евген добавил: — А как вы вообще это представляете?

Я посмотрел на него, как на младенца:

— Ты что, не нырял никогда?

— В болото? Никогда!

— Тогда это тем более должно быть тебе интересно!

— Серж, ты что, псих?

Я пожал плечами:

— Вот уж чего не знаю, того не знаю.

— Да нет, Евген, Серёга не псих, — выпустил в гадкий воздух струю ароматного дыма Женька, — он тебе предлагает нормальный экстрим.

— Точно, — поддержал я, — это экстрим, чисто для конкретных пацанов!

Евген, услышав эти слова из так знакомого ему арго, даже перестал дрожать:

— А ведь точно. Это такой крутой экстрим, которым никто ещё не занимался! Вот потом своим корешам расскажу — они отпадут от зависти! Всё, я сейчас нырну, а вы меня держите за ноги.

— А стоит ли? — выдавил я из себя сомнения.

— Что стоит ли? — не понял «экстремал». — Нырять?

— Нет. Держать тебя стоит ли? Ведь если не держать, то это будет супер экстрим!

— Да, но тогда я вряд ли о нём кому-нибудь расскажу! — горько улыбнулся Евген, доказав, что и он умеет размышлять не только алогично!

9

Женька затосковал. Я это понял, едва проснулся.

Он лежал, скучно уставившись в потолок, и выпускал мощные клубы дыма, которые тяжёлыми волнами перекатывались в нашей небольшой комнатушке. Но не столько Женькина скучная физиономия стала признаком его тоски, сколько время пробуждения. А времени было всего семь, и то, что наш босс, как называл его Евген, продрал глазки в такую рань, красноречиво говорило о его ненормальности.

Вообще-то пробуждение нашей бригады происходило примерно так. Вначале просыпался я, поскольку и ложился раньше всех. Первое время я пытался поднять своих собригадников и поделиться с ними прекрасным летним утром и горячим северным солнышком, но, получив от них пару раз краткую характеристику своей незаурядной личности и несколько довольно точных адресов необходимого следования (правда, без указания того, что там предстояло сделать), мне пришлось прекратить эти поползновения. Но всё-таки я поднимал ребят. Я долго и нудно ходил из угла в угол, неназойливо брякал чайной ложечкой и негромко хрустел сухарями. А ещё мне очень нравился скрип моей кровати. Но он почему-то ужасно не нравился остальным! И вот, после пары часов моей маеты, наконец-то наступало пробуждение. Вначале из внутренностей спальника доносилось хриплое ворчание Женьки:

— Вот ведь, гад, самому не спится, так и другим покемарить не даст!

— Да спи, пожалуйста, кто тебе мешает! — изображал я полное радушие.

— Спи?! — выскакивала из спальника физиономия, со всех сторон густо облепленная рыжей спутавшейся растительностью. — Да если бы я был даже мёртвым, то и тогда хрена с два уснул бы! Это вон Евгену всё по фигу, он бы и в эпицентре ядерного взрыва заснул!

— Ну это и понятно.

— Что понятно?

— А то, что у Евгена совесть чиста. Только с чистой совестью можно спать так сладко.

— А у меня, значит, совесть подпачканная?

— Это уж тебе лучше знать. Я же могу сказать только о себе: моя совесть просто залеплена грязью — ни единого чистого пятнышка!

— И где ж это ты так вымазался?

— Да есть ещё прекрасные места на этом свете.

А Евген и в самом деле мирно почивает, абсолютно не слыша нашей довольно громкой пикировки и вызывая этим в нас, а, особенно, в Женьке зависть непонятного цвета. И Женька, оставив меня, принимается за Евгена:

— А ну, хватит дрыхнуть, раздолбай! Подъём! Ишь, разоспался, чистюля!

Евген открывает заспанные глазки и бормочет:

— Да, я люблю помыться и этим отличаюсь от тебя.

— Что-о?! — орёт Женька и выскакивает из спальника, как мурена из своей норки. — Ещё ты мне тут будешь фитюльки вкручивать!

Зря он это говорит. Откуда же Евгену знать такое заковыристое словечко. Он делает из своих глаз правильные шестигранники и спрашивает шёпотом:

— А что это такое?

Но Женька и сам точно не может объяснить смысл данного выражения и, чтобы не рухнуть фейсом в гумус, только отмахивается:

— Книжки читать нужно. И не только детективы!

— А я не только детективы читаю, я, между прочим, даже Толстого прочитал!

— Всего?! — не могу я сдержаться от удивлённого восклицания.

— Не всего, а так, кое-что.

— И что же именно?

— «Войну и мир». Первые три… как же они называются?

— Книги? — подсказал я, наполняясь уважением к человеку, совершившему такой подвиг.

— Нет, не книги.

— Главы? — уважение моё сменяется иронией.

— Да нет, не главы.

— Тогда что же? — Женька в удивлении, он даже забывает поджечь свою неизменную «соску».

— Да три страницы я прочитал, ёлки-палки! — выдыхает Евген, делая хитрую рожу, и непонятно, наивен ли он до беспредела или издевается над нами вполне осознанно.


Но сегодня Женька затосковал, и пробуждение получилось естественным и скучным.

Я молча вылез из спальника и, внимая зову организма, почопал на улицу. Очумевшие комары, всю ночь занятые тщетными поисками провизии, заметили меня не сразу, и целых десять секунд я стоял спокойно и неподвижно. Но когда несколько десятков полуметровых жал одновременно воткнулись в различные части моего тела, волей-неволей пришлось начинать танец, который со стороны наверняка был похож на самый скверный брейк-данс или на лихо исполненную пляску святого Витта.

Я влетел в комнату, во всё горло благословляя милую природу и расчёсывая всеми пальцами зудящие места укусов.

— Как там? — выпустил Женька облако табачного дыма, сопоставимое по размерам и едкости со всеми дымовыми выбросами Северной Магнитки.

— Здорово! — потянулся я. — Кажется, гроза будет.

— Гроза? — подскочил радостно Женька. — Так это то, что нам нужно!

— А как же мы будем в грозу работать? — изумился Евген. — Нас ведь может убить!

— Не бойся, Евген, убить тебя никто не сможет. Кроме меня. А сегодня у нас будет выходной. Серёга, заводи братишку, мы едем на Харьягу!

— На Харьягу?! Да ни за какие деньги!

— Ну что ж, как хочешь. Нет, так нет. Просто я подумал, а вдруг мы там найдём белую «девятку»? Ведь она, сдаётся мне, оттуда ехала.

10

Мы возвращались с Харьяги на предельной скорости, пытаясь вырваться из горячих объятий грозового фронта. Со всех сторон лохматые огненные плети стегали нагую тундру, а громовые раскаты заглушали не только рёв двигателя, но даже шелест мыслей в голове. Евген, находящийся в салоне братишки, просунул голову к нам в кабину и при каждом взрыве грома вскрикивал так тонко, будто его оскопила шаровая молния.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 623