Бесплатный фрагмент - Хроники города Ч.

С благодарностью к жителям Города Ч. сообщаю, что все имена, топонимы и события в произведении вымышленные, и почти не имеют никакого к вам отношения. Любые совпадения случайны настолько, насколько вообще могут быть случайными совпадения.

Для удобства чтения текст из записной книжки адаптирован к современным правилам русского языка.

Вместо вступления

Эти строки я пишу, сидя в глубоком старом кресле на втором этаже загородного дома в своём кабинете. Передо мной стоит большой дубовый стол с чашечкой кофе и неизменной вишнёвой сигариллой. Потом кофе сменится коньяком, но это потом, никак не раньше шести вечера. Это правило. Я не люблю нарушать правила — от этого все беды.

Перед моим столом полукругом расположены три панорамных окна от пола до потолка. Все они выходят на одну сторону света. В окна видна улица, по которой редко проезжают машины и проходят люди. На другой стороне улицы домов нет. Там пустырь, переходящий в небольшую рощу, за которой течёт широченная река. На окнах висят занавески, которые показывают всё, что происходит на улице, но скрывают комнату от любопытных взглядов снаружи.

По улице робко крадётся весна. Она в этом году началась слишком рано. Ещё только первые числа марта. Прошлогодняя жухлая трава с утра ещё покрыта инеем, лужи — коркой льда, а к обеду всё начинает оттаивать, и на дорогах появляются первые проталины. Дети днём возвращаются из школы уже без шапок. А сейчас пока ещё раннее утро. Солнце уже взошло, но на дороге никого нет. Я щурюсь и затеняю шторы.

Вернусь к своему столу и расскажу о важных вещах, которые на нём находятся.

Чашечка кофе. Я нахожусь в том самом возрасте, когда начать утро без кофе уже невозможно. Первая чашка кофе — это самая важная часть дня. Я никому не доверяю её сварить. Пока все спят, я пробираюсь на кухню, ставлю на газ старинную чугунную сковороду с кварцевым песком и поджигаю газ. Огонь голубыми лепестками обхватывает сковороду снизу. Пока песок греется, я достаю ручную мельницу, насыпаю в неё кофейных зёрен и начинаю молоть. Мне нравится, как кофейные зёрна потихоньку превращаются в пыль, прежде чем стать божественным напитком. Чем больше я понимаю, как устроены наши технологии, тем больше мне нравятся простые механизмы, с помощью которых можно что-то сделать своими руками, например помолоть кофе. Это то немногое, что я могу сделать сам. Свежемолотый кофе я засыпаю в джезву, доливаю водой и отправляю греться в раскалённый песок. Во время процесса нельзя отвлекаться ни на секунду. Чуть-чуть ты задумался, не передвинул джезву — и начинай всё сначала. Пена появляется несколько раз и оседает. Кухня наполняется волшебными ароматами полуденного солнца далёкой Эфиопии. Напиток готов. У меня получается маленькая чашка с горьким терпким вкусом, которую я приношу на второй этаж.

Сигариллы. Непременно вишнёвые. Я не могу припомнить, когда я начал курить. Я вообще не уверен, считается ли, что я курю или нет, ведь я могу выкурить две сигариллы за день, а потом забыть про них на неделю. Мне нравится вишнёвый аромат, но не нравится их вкус. Я не понимаю, что сигариллы делают на моём столе. Если в кофе, ароматный запах которого окутывает всё вокруг, я уверен, то насчёт сигарилл не уверен совершенно. Да и курить мне не хочется. Но коробка с сигариллами и спички на моём столе не оставляют никакого сомнения, что всё это принадлежит мне и курю их я.

В последнее время я всё чаще и чаще замечаю, что какие-то вещи в моей жизни, несмотря на то что они находятся у меня, — не мои. Взять, например, набор для письма: в нём лежат гелевые и шариковые ручки, точилка, ластик, транспортир и ещё какие-то странные для меня вещи. По моим внутренним ощущениям, коль у тебя есть набор для письма, в нём должен быть нож для разрезания бумаги, да перьевая ручка с блоком запасных чернил, в крайнем случае — карандаш. А это всё не моё, надо будет при случае поменять. Или вот мелованная бумага, на которой я обычно пишу гелевой ручкой с толщиной линии в треть миллиметра. Не моё это. Я хочу ощущать плотную желтоватую шершавую бумагу под пальцами рук и писать по ней перьевой ручкой, медленно скользя и выводя каждую букву. Чтобы рука по бумаге двигалась медленно-медленно, каждая буква выводилась аккуратно и была продумана перед тем, как появиться на листке. А мелованная бумага — что, написал да выбросил.

Записная книжка. Вот на ней я бы хотел остановиться и рассказать о ней более подробно. Если бы не она, мы бы здесь и не собрались. Обложка её с запáхом сделана из натуральной кожи. Листы бумаги в ней как раз те самые, про которые я раздумывал, — жёлтой шершавой бумаги. Записи, правда, сделаны в ней не перьевой ручкой, а карандашом, почерком, очень похожим на мой. Листы плотно приклеены к корешку и обрезаны вручную. Записная книжка большая, в карман не спрячешь. Тем страннее обстоятельства, при которых она у меня появилась.

Намедни, пользуясь тёплой дневной погодой, я решил пораньше убраться в гараже. За всю осень и зиму в нём скопилось столько хлама, что собралось пять или шесть мусорных баков. Среди всего прочего я решил разобрать и выбросить старые зимние вещи. Перед тем как выбросить вещи, я проверяю карманы на предмет завалявшихся мелочей. Одно пальто порадовала меня двумя вещами: во-первых, в левом кармане находилась заботливо забытая полсотня рублей — не такие и большие деньги, только на булку хлеба и хватит, но находка приятная; во-вторых, в правом кармане я наткнулся на небольшую дыру, которая уводила внутрь пальто. Через эту дыру я нащупал записную книжку за подкладкой в районе спины. Чтобы её достать, пришлось распороть подкладку. Записную книжку я не вспомнил, да и почерк сразу не разобрал, хотя почерк был точно моим. Книжечку я отложил до поры до времени, чтобы не мешала заниматься уборкой. И вот, когда гараж был убран, книжечка перекочевала в кабинет и ждала своего часа. Настал её черёд.

Я поудобнее устроился в кресле, надел очки и принялся вчитываться. Это писал не я, но почерк был мой. Книга начиналась со слов «Хроники Города Ч.», написанных печатными буквами и подчёркнутых толстой линией. Дальше шли маленькие буковки, которые сидели одна над другой, как будто тот, кто их писал, писал второпях, положив записную книжку на колени, а колени ежесекундно подпрыгивали. Тем труднее было разбирать, что там написано. Я отхлебнул крепкого кофе и принялся читать.

1. Начало

1.1 Теплое местечко

Ещё только год назад я получил новое распределение в первопрестольной, в тёплом бюрократическом местечке, и не мог нарадоваться благоприятному стечению обстоятельств. Кто бы мог подумать, что простому служивому парню может достаться не лежанка в казематах на окраине нашей великой и могучей империи, а самая настоящая комната с отдельным входом — всего в сорока минутах ходьбы от службы. Да, в подвале; да, вход из дворницкой; да, идти нужно было очень быстро, чтобы дойти за сорок минут, но зато своя, по статусу положенная!

И служба, служба-то не тяжёлая! С утра развод личного состава проведи, наряды раздай — и целый день до вечернего развода свободен, только ходи иногда да проверяй, как дела идут. Разные слухи ходили, как я повышения добился. Слухи я люблю, не опровергал и не подтверждал, иногда сам туману нагонял — в результате чего пяток различных версий гуляли. Но как оно на самом деле было, никто и не знал. А как вы хотели? А то вдруг всем захочется. Но здесь я запишу, как дело было, поскольку уже скрывать не от кого.

А дело было так. Получил я повинность в монастыре — книжный архив в порядок привести. Ну, как обычно это бывает: каталог составь, библиографическими справками сопроводи, вредную литературу изыми — в общем, сделай, чтоб всё по уму было. Никто на работу эту не подписался, а я на работу на месяц вызвался. Об одном умолчала разнорядка: монастырь женский был. Тут, конечно, коллеги-сослуживцы локти кусали, как узнали, да уже поздно было.

А женский монастырь, скажу я вам, это вам не мужской. Тут и пирожком угостят, и песню споют, и носки тёплые свяжут, да и просто от улыбок теплее становится. Не то что в мужском, где полба да мамалыга, а на лицах не то что улыбка — такими лицами, худыми и острыми, дрова можно было без топора рубить. Несмотря на то, что служба наша ревизию проводила раз в пять лет.

Закралось у меня сомнение, что мои предшественники вообще хоть что-то делали, кроме посещения местных трапезных. А понял я это через неделю после того, как за очередной горой книг открылась мне неприметная дверка в подпол. Дверка заперта была, так ведь и я не лыком шит. Дверку приоткрыл, по ступенькам со свечой спустился аккуратно — да наткнулся на бочонки пузатенькие. В бочонках точно не порох был — уж больно холодное и сырое помещение было. Я аккуратно дверку прикрыл, книгами заставил и к начальству на доклад.

Ну, я же не виноват, что Игорича не было и что меня его начальник, Николаич, перехватил. Видно, глаза мои сильно возбуждённые выдали. Остановил меня и говорит: «Докладывай». А что, доложил: так, мол, и так, на вверенной мне территории обнаружен подпол с бочками, в коих, скорее всего, вино; а раз так, положено в казну сдать, а нам четверть всего причитается.

На следующий день всё было организовано как надо: меня прямо с утра из монастыря аккуратно в гарнизон выпроводили и больше туда не пускали. А через неделю мне уже было готово повышение и отдельная комната — за безупречную службу. Дальнейшая судьба бочонков мне неизвестна, но ходили слухи, что после дегустации они были переправлены ко двору его императорского величества и припрятаны до коронации.

А Игорич меня после того случая невзлюбил: мол, я через его голову всё сообщил, и ему положенных благ за проведённую операцию не перепало. А я что? На службе нужно в своём кабинете чаще бывать — того глядишь, и удача мимо тебя не пройдёт.

Так вот, и года не прошло с тех событий, как гром среди ясного неба прилетело известие: ваш отдел подлежит расформированию…

Борисыча точно ждала пенсия по выслуге лет, а нас — увольнение в лучшем случае, а в худшем — перевод в какой-нибудь забытый богом городишко. Худший — потому что тёплые места и солнечные города уже давно и крепко были заняты. Да что уж там тёплые — были заняты города и с «сибирскими» надбавками. Оставались уездные города да посёлки, уровень дохода в которых соответствует удалённости этого самого уездного города от центра, а уровень развития может отставать ещё больше.

На обеде мы собрались в конторской столовой и сидели с понурыми лицами. Только Борисыч, которому полагалось увольнение по выслуге лет, был доволен и уплетал пустые щи за обе щеки:

— Знаете, почему вас разгоняют? — спросил он.

Мы все перевели на него взоры.

Он облизал ложку и достал газету.

— Вот, полюбуйтесь, что в «Петербургской Неделе» написано: «Кровавая демонстрация в Праге. Введено чрезвычайное положение».

Мы молчали. Борисыч ждал.

— И что? — устав ждать, спросил Юрич.

— А то, что времена меняются, — стукнул по столу рукой Борисыч так, что тарелки на столе подпрыгнули, — не нужна больше наша мирная профессия, пора орала на мечи перековать!

— Ты сам орало-то своё закрой, пока в охранку не загремел, — шикнул Юрич.

— Ничего-ничего, вспомните мои слова ещё, — погрозил Борисыч.

Все неловко переглянулись и, мне казалось, порадовались, что Борисыч пойдёт на пенсию на старости лет и наконец-то займётся разведением рыб, как он давно мечтал. Каждый из нас имел довольно специфические знания исторических фактов по роду службы и навык проводить некоторые параллели, но говорить об этом вслух за общим столом не свидетельствовало о мудрости, которая должна была прийти вместе с почтенным возрастом.

— А давайте тянуть жребий на очередь! — попытался я как-то разрядить обстановку. — С меня соломинки!

На соломинки были распотрошены пара стеблей пшеницы из вазы при входе в столовую. В этом году шикарная охапка грозилась не дотянуть и до конца года — так охочи все были из неё вытянуть по стебельку для ковыряния в зубах после трапезы, за что неоднократно были биты половником. Но в этот раз мне повезло. Тянули все по кругу, кроме Борисыча. Жребий был не сложный: кому соломинка короче, тот и идёт ближе к началу списка. Мне, как обычно и бывало, осталась самая последняя соломинка, самая длинная, и место в конце очереди.

Вечером того же дня мы провожали Борисыча на заслуженный отдых. Кажется, самые стойкие гуляли до самого утра, даже когда Борисыч уже давно ехал в сторону своей малой родины, мирно храпя на багажной полке.

Утро у всех было тяжёлое и похмельное. Для распределения всех согнали в приёмную к кабинету начальника уже с вещами. Начальник с нами идти провожать Борисыча отказался, только вечером сказал ему несколько напутственных слов и передал конверт с собранными ассигнациями от дружественного коллектива. Вызывали всех в кабинет по одному — по предоставленному мной списку. Назначенный на распределение выходил через чёрный ход, чтобы не встретиться с другими и не продолжить вчерашний праздник вместо того, чтобы отбыть в новое расположение. Так получалось, что после кабинета начальника мы уже не увиделись и не знали, кого куда занесёт.

Я зашёл последний.

За столом сидел грузный и уставший Игорич. Он снял очки, подышал на них, как следует протёр носовым платком, оскалился в своей улыбке и сказал:

— Ну что, боец, благодарю за службу!

— В смысле? — не понял я.

— В коромысле, — ехидно ответил он. — Некуда тебя распределять. Кончились вакансии.

И он картинно раскинул руки.

— Так куда же я теперь? — в ступоре спросил я.

— Ну, дружок, с твоими-то навыками — да куда хочешь. С руками оторвут!

— А нет ли, может, чего тут, — сделал робкую попытку я, — ну чтобы руки-то не отрывали?

— Нет, — назидательно сказал Игорич. — Везёт только тем, кто прикладывает к этому максимум усилий и расторопности. Начальство не обижает. А значит, не тебе!

Я, конечно, понимал, что историю с бочонками вина он не забыл, но что месть будет такой жёсткой — не думал.

— Ну всё, давай, иди. Удачи тебе. Вечером приказ получишь — и свободен, как птица, на все четыре стороны.

Он надел очки и стал копаться в бумагах, давая понять, что разговор окончен.

На столе начальника что-то звякнуло, и, когда я уже почти закрыл дверь за собой, услышал его голос:

— Задержись.

Я обернулся. В руках он вертел записку, только что вынутую из капсулы пневмопочты.

— Там ещё в коридоре есть кто-нибудь? — спросил начальник.

— Нет, — ответил я.

Игорич потёр виски.

— Ну тогда повезло тебе всё-таки. Распределение прислали. Место хорошее, хлебное. Другого кого-нибудь отправил бы, да по всем приказы уже есть, — насупленно сказал он. — Город Ч., слыхал?

— Нет, — честно ответил я.

— Газеты что ли не читаешь? Одна из основных житниц наших! Перевалочный пункт! Не понимаешь ты своего счастья. Эх…

Он дал мне записку, махнул рукой и добавил:

— Иди оформляй приказ, документы — и можешь ехать.

Я вышел из кабинета.

Не с кем было поделиться новостью о своём распределении.

Не у кого уже было узнать про Город Ч., и я уныло пошёл оформляться.

1.2 Вокзал

Вот так за один день, казалось бы, налаженная жизнь рассыпалась в пух и прах и превратилась в полнейшую неопределенность. Казалось бы, ещё вчера ты строил планы на лето и у тебя была точка опоры, чтобы пережить зиму, а уже сегодня ты выселен из своего жилья и можешь идти на все четыре стороны. Ну, не совсем на четыре стороны, хотя бы в чём-то определённость была и направление движения было задано.

Как интересно: чтобы получить жильё, нужно выполнить тысячу и одну условность, биться над этим несколько лет и получишь, если повезёт. А вот потерять ничего не стоит — вжух — и выселен за полдня. С продвижением по службе в принципе так же: чтобы хоть как-то продвинуться по службе, нужны годы, выстраиваешь стратегию, заводишь нужные знакомства, к кому-то начинаешь быть более уступчивым, чтобы в конце с большой долей вероятности тебя ждал приз. А потом бац — случай, и все твои старания были напрасны. Новое место — и начинай всё заново.

С такими невесёлыми мыслями, походной сумкой, документами и билетом в один конец я плёлся пешком до вокзала. Можно было бы взять повозку, но зачем, если в руках у тебя один саквояж и до отправления поезда ещё полно времени. Зимой и так темнеет рано, а в этой части города стояла непроглядная тьма. Только вокзал, освещённый огнями, выхватывался впереди из темноты. Я поёжился от холода. До отхода поезда оставалось два часа. Два часа на морозе мне не выстоять. Шинель, пусть и из толстого сукна, но всё равно холодная, шапка-ушанка, да кожаные сапоги. Вся моя амуниция предназначалась для непрерывного движения, но никак не для ожидания на морозе. Через четверть часа непрерывного хождения туда-сюда по морозу я сдался и зашёл в привокзальный трактир. А может быть, меня и тянуло в трактир, а холод — это были лишь отговорки.

Когда я открыл дверь трактира, на улицу вывалились клубы пара. В трактире стоял шум, гам, низко висел табачный дым, но главное — наконец-то будет тепло. Лишь мельком взглянув на чистую половину, я быстрым шагом пошёл на второй этаж — уж больно не по карману выглядел первый.

На втором этаже половой лишь на секунду задержался на мне взглядом, махнул в сторону свободного места и ушёл на кухню. Что же, неплохо: если решил сразу меня с лестницы не спускать, то есть шанс дождаться поезда здесь.

Только я расстегнул шинель и уселся, как передо мной уже стояла тарелка постных щей и шкалик водки. Я попытался отказаться от налитого алкоголя, мол, не заказывал, но половой посмотрел на меня таким взором, что я понял: сопротивление бесполезно. Конечно, он знал, какая погода на улице, конечно, он видел, в чём я пришёл, конечно, он знал, что мне сейчас нужно. Так почему бы тогда и нет? «Ну, за дорогу!» — произнёс я мысленно и опрокинул стопку залпом.

Теперь главное — быстрее схватить ложку и навалиться на щи, пока не вывернуло от мерзкого привкуса сивушных масел, что я и сделал. Ну а что с них взять — трактир. Люди сюда не по зову желудка приходят, а по обстоятельствам — и так сойдёт. Тут я кривить душой не буду: сивушных масел я не почувствовал и сделал себе пометочку ещё как-нибудь сюда наведаться.

По мере того как щи заканчивались, первую стопку сменила вторая, я начал потихоньку оттаивать. У меня в голове потихонечку начала размораживаться и таять мысль, плотно засевшая до этого: «как бы не окоченеть на морозе». Потом на лбу начал выступать пот, постепенно пошли отогреваться руки, и в самую последнюю очередь я почувствовал, что и замёрзшими ногами можно уже шевелить пальцами. Когда организм слегка успокоился и взгляд слегка затуманился, я начал с любопытством осматриваться по сторонам.

Вокруг сидел обычный люд, коротающий время до поезда. Больше всего меня заинтересовал мужик небольшого роста с красным лицом, огромной тарелкой каши с грибами и свининой, пустым стаканом и заканчивающейся бутылкой какого-то пойла. Кашу он ел, похрюкивая, и запивал её пойлом прямо из бутылки. Сидел мужик почти напротив меня, и я даже не помнил, откуда он появился: когда я пришёл, там точно никого не было. Мужик поймал мой взгляд, ткнул указательным мясистым пальцем в меня, чтобы ни у кого не осталось сомнений, с кем он будет разговаривать, и развязно спросил:

— Ты. Это. Куда едешь?

Я дёрнулся. От мужика и так несло потом и каким-то смрадом, который невозможно было разобрать, но, когда он начал говорить, к общему запаху добавился ещё и запах тухлых яиц.

— «Только бы не с тобой ехать…» — пронеслось у меня в голове, а вслух сказал: — В Город Ч.

— О, земеля! — взревел мордатый. — Значит, нам с тобой дорога!

— «О нет, только не это…» — только и успел подумать я, но вслух сказал: — Не земеля. Я по службе.

Мордатый откусил здоровый кусок мяса, глотнул из бутылки, смачно отрыгнул и сказал:

— То-то я и вижу: в такой одёжке да в такую даль — не иначе как по службе.

Потом нагнулся ко мне и доверительно сказал:

— Э, брат, вижу я, ты человек хороший, статный. Не просто тебе там будет.

Он дождался, когда я проявлю заинтересованность к его словам, и продолжил:

— Вокруг там сплошные аферисты да жулики. Не город, а острог: половина сидит, вторая половина охраняет.

Я удивлённо поднял бровь. Неужели мне «так» повезло с распределением.

Мордатый нагнулся и сказал почти шёпотом:

— Но я тебе помогу.

После этого отодвинулся, сделал ещё глоток, приблизился и продолжил со зловонным запахом:

— В Городе Ч. я большой человек. У меня всё схвачено. Сделаю тебя своим протеже — ни в чём нуждаться не будешь.

Мордатый махнул половому и рявкнул ему, когда тот подскочил:

— Рифму моему племяшу и мне ещё твоего безбожного пойла!

«Наверное, лишние знакомства мне там и вправду не помешают», — подумал я и спросил:

— А с чьей стороны схвачено? С той, кто сидит, или с той, кто охраняет?

Мордатый посмотрел на меня долгим мутным взглядом, как бы оценивая, стоит мне рассказывать или нет, потом продолжил:

— Я Прохор Юнусов. Слыхал такого? Не слыхал? Ну так мог бы и поузнавать, куда едешь-то.

— Да некогда было, — пытался оправдаться я, — думал на месте разберусь.

— Купцы мы, чаем торгуем, сахаром, зерном, тудым-сюдым, всем, что дёшево покупается и дорого продаётся. Так вот, это всё нужно и тем, кто сидит, и тем, кто охраняет.

Я понимающе кивнул.

В это время на столе появилась рифма из запотевшей водки и селёдки на хлебе с маслом для меня и ещё полбутылки бормотухи для Прохора.

Прохор попытался сфокусировать взгляд на мне и продолжил рассказ:

— Так вот, брат, в Городе Ч. происходят странные вещи, должен я тебе сказать. Многие, кто попадают в этот город, больше не возвращаются…

— Как это? — удивился я.

— Ну так: кто в остроге сгинет, кого несчастный случай заберёт, а кто-то исчезает без следа. Был человек — и нет человека. Вот приезжал к нам прошлой зимой служивый типа тебя, разнюхивал всё, порядки свои пытался нам навязать, а потом бац — и пропал.

— Совсем?

— Напрочь! По весне только нашли левый сапог у реки…

Меня от истории нехорошо передёрнуло.

— Да ладно, не бойся! Это всё городские легенды. У меня ещё много таких. Но пойду я до ветру.

Прохор дожевал остатки каши, допил пойло, встал и нетвёрдой походкой двинулся в сторону выхода. По дороге он подозвал полового, показал в мою сторону и весело замахал рукой. Я помахал в ответ.

Половой подошёл и услужливо сказал:

— Дядюшка ваш велел дождаться его. Что-то ещё изволите?

Я отрицательно покачал головой.

Вон оно что, оказывается. Возможно, моё распределение будет не таким уж и скучным, как показалось мне в самом начале, а ещё и ужасным. Я посидел какое-то время, поковырял остатки хлеба и поразмышлял над услышанным. Народ на вокзале стал понемногу собираться, а значит, скоро отправление поезда. Названный «дядюшка» не возвращался. Не велика беда — увидимся после. У купцов куры деньги не клюют, может, он где-то там заснул по дороге да завтра поедет, а я опаздывать не могу. Я попросил у полового расчёт.

Половой принёс исписанный листок, из которого выходило, что платить мне за себя и за «дядюшку»… А по сумме выходило, что «дядюшка» Прохор сидел тут не первый день да ел в три горла. У меня и денег-то с собой столько не было, ну точнее было, но эта сумма была прямо астрономическая для моих скромных сбережений. Я попытался возмутиться и объяснить, что первый раз вижу мордатого и что сам только полтора часа как пришёл.

— А что же ты его дядюшкой величал? — спросил половой.

И тут я не нашёлся чем возразить.

К половому подошёл крепкого вида мужичок и спросил:

— Что, платить не хочет?

— Да, — ответил половой, — наелись на крупную сумму, есть некоторые вопросики.

Крепкий мужичок взял меня за плечи и поднял с места одним движением. После чего залез мне за пазуху и вынул всё моё денежное довольствие и передал половому. Половой тут же ретировался с деньгами.

— Но там же все деньги, — в отчаянии сказал я.

— В следующий раз сам отсчитаешь. А это — за счёт заведения, — сказал мужик и дал мне крепкую оплеуху.

В голове зазвенело.

Мужик взял меня за шкирку, подвёл к лестнице и помог спуститься вниз с помощью крепкого пинка. Я кубарем вылетел на улицу и сел в сугроб.

Давал я себе слово не пить в незнакомой компании. Да ведь дать слово — дело нехитрое. Попробуй-ка его сдержать.

1.3 В путь

На улице пахнуло свежим морозным воздухом. В голове стало потихоньку проясняться: отчасти из-за свежести, отчасти из-за полученной оплеухи, а отчасти от осознания того, что если я не вылезу из сугроба, то околею и не попаду на поезд. На меня никто не обращал ни малейшего внимания. Вокруг была обычная привокзальная суета. Люди абсолютно разных сословий спешили в поезд занять места в своих вагонах согласно купленным билетам.

Те, кто чего-то добился в жизни, садились в синие вагоны первого класса — там их ждали шикарные купе и лучшее обслуживание. Мимо меня как раз побежала дама с двумя малолетними отпрысками и носильщиками в сторону такого вагона. Дама явно иностранка. Всю дорогу она будет пытаться скучать, но дети ей не дадут. А нет, дадут. Следом пробежала их нерасторопная гувернантка.

В грязно-жёлтые вагоны садились классные чиновники. Вагончики всё ещё хорошие. В нашем поезде должны быть мягкие сиденья у них, так что повезло им. Знамо дело, всю дорогу будут разглагольствовать о политике, лошадях и девицах. Ничего интересного. Я такого на службе ого-го сколько наслушался. Ну правда, рассказы должны быть поинтереснее, так как классом они повыше, ну да. Не про мою честь.

Мой вагон зелёный — цвета вечнозелёной ели. Да, народец там ездит разный. Да, скамеечки там деревянные. Да, запахи могут сбить с ног самого стойкого и терпеливого завсегдатая. Сердито, но и дёшево! А это в моей непростой ситуации ох как важно. Что я не видел в этих вагонах? Я, между прочим, Институт Корпуса инженеров путей сообщения закончил! И не в таких вагонах бывал. И от этого особенно обидно, что сейчас я нахожусь здесь, а не в Санкт-Петербурге заместителем коменданта станции. Впрочем, кто старое помянет…

— Эй! Подсоби-ка! — раздалось сбоку.

Я и до этого видел, как недалеко от меня огромный розовощёкий человек озирался по сторонам. Он был одет в тяжёлую шубу, распахнутую в пол, и каракулевую шапку. Рядом с ним стоял огромный сундук, который одному ему было не поднять, а носильщики, как назло, уже убежали к вновь прибывшему поезду. Вот в сердцах он меня и позвал.

Я подбежал, схватил за ручку сундука, попытался поднять, но сундук не поднялся и на вершок. Розовощёкий смерил меня взглядом, ухмыльнулся, схватил за вторую и мощно оторвал свою половину сундука от снега. Я приложил все свои силы, чтобы хотя бы чуть-чуть приподнять сундук, но у меня ничего не вышло. Мужчина потянул сундук по снегу, а я как мог старался подталкивать его сзади.

Мы остановились около синего вагона первого класса моего поезда. К счастью, тут же подбежали носильщики, лихо подняли сундук в вагон и занесли внутрь. Поезд начал трогаться. До багажного вагона бежать было некогда.

Розовощёкий полез в карман отблагодарить меня. Обер-кондуктор махнул, чтобы я отошёл. Я закричал в отчаянии: «Бога ради, пустите! Мне тоже в этот поезд, только в другой вагон!» — и заскочил на подножку отходящего поезда.

Розовощёкий жестом велел обер-кондуктору меня не трогать. Обер-кондуктор отступил и пропустил меня в вагон.

— Сам погибай, но товарища выручай? — вопросительно посмотрел на меня розовощёкий.

— Выходит, что так, — ответил я.

— Ну, пойдём-ка ко мне чаю попьём. Потом в свой вагон пройдёшь. В одно место ведь едем. Вряд ли тебе у себя чаю испить доведётся.

Это он точно подметил. Не в бровь, а в глаз. Ехать предстояло половину суток, ни чаю, ни еды не полагалось. А после трактира уже начинался небольшой сушняк.

Отказываться было бессмысленно, и я прошёл в купе. Нет, я, конечно, бывал в купе первого класса, но это купе было выше всяких похвал. Купе состояло из двух комнат. В одной комнате стоял огромный мягкий диван и кресло напротив. Между диваном и креслом стоял столик со свежей скатертью, на котором стояла лампа с абажуром. Над диваном висела репродукция картины Брюллова «Итальянский полдень», на которой пышногрудая блондинка срывала аппетитную гроздь винограда, от чего у меня потекли слюнки. У кресла висело зеркало. Это был настоящий апартамент с бронзой, инкрустациями, полированным красным деревом, лаком и расшитыми занавесками. Дверь во вторую комнату была прикрыта, но я знал, что там находится почивальня.

Розовощёкий предложил присесть в кресло, рядом с которым уже стоял сундук. Сам снял шубу с шапкой, повесил на вешалку и уселся в диван.

— Ну, рассказывай, — сказал розовощёкий, — какой судьбой занесло тебя мне в попутчики?

Я снял шинель, тоже повесил, присел в кресло и молча начал озираться по сторонам.

— Да не робей. Давай я начну. Зовут меня Епифан Логутов, купец второй гильдии. Следую домой в Город Ч. Ехал я с Трифоном да Ярмилой, да они отстали, — он запнулся и хмыкнул, — по уважительной причине. Ну а ты какой судьбой? Звать как?

И так меня от слов «купец» передёрнуло, будто на рану кто пуд соли высыпал. И так мне захотелось встать и стукнуть «купца» в морду, что аж руки свело.

— А я, — говорю, споткнувшись взглядом о картину, — Винсент из клана Ван Гогов, вольный художник Императорской Академии художеств! Еду в Город Ч. писать свои лучшие пасторали по заказу самого Третьякова. Is alles deutlich? Всё понятно?

Вышло у меня всё как-то зло, с надрывом, без нужной доли помпезности. Сказал и подумал: каким художником? Какие пасторали? Я и рисовать-то не умею…

— В Город Ч., говоришь, художником, говоришь, пасторали зимой писать? Да что-то я у тебя мольберта не углядел, — сказал Епифан и аккуратно достал руку из кафтана с браунингом и положил его на диван, нацелившись на меня.

— Теперь давай серьёзно. Всякие я легенды слыхал, но такую глупость слышу впервые. Дам тебе второй шанс, но третьей попытки у тебя не будет.

Я украдкой посмотрел на оружие с мыслью, успею ли выбить, если вдруг. Но Епифан мой взгляд заметил и покачал дулом браунинга, как бы говоря: «Даже не думай». Тогда я подумал, что лучше будет рассказать всё начистоту, даже если это будет ещё более глупо, чем моя выдуманная история.

— Никто мне легенду не подбирал, — огрызнулся я, — а реальность, она куда глупее выдумки. Как вообще можно меня воспринять серьёзно, если бы я сказал, что еду в Город Ч. библиотекарем? А впрочем, в саквояже бумага есть, могу предъявить.

Епифан посерьёзнел и пробурчал себе под нос:

— Хранителем, значит…

— Что-что? — не расслышал я.

— Да так, ничего, — сказал Епифан, — вот верю тебе, что библиотекарем едешь, с этим у нас туго. А художников как раз достаточно, попишут, весь город взбаламутят и уедут. Ты бумагу-то покажи, только аккуратно, без резких движений.

Пока я доставал постановление на перевод, в купе постучали и занесли чай в позолоченных подстаканниках, сахар, пряники и конфеты. Епифан аккуратно прикрыл браунинг полой кафтана.

После того как вся снедь была расставлена, купе вновь закрыли. Епифан внимательно изучил мой документ.

— Ну допустим, — Епифан отложил документ в сторону, — а про художника-то ты что брехал?

— Да тут такая нелепая история вышла, — замялся я, — право, неудобно и долго рассказывать.

— А я никуда не спешу. Ты чай-то пей, пока не остыл, да рассказывай.

Тогда я рассказал купцу о своём знакомстве с «дядюшкой» в трактире, о казусе, который произошёл в связи с этим, и о том, что я готов был броситься в драку, услышав, что передо мной снова «купец». Умолчал я только про рассказ Прохора о Городе Ч., потому что если он набрехал, то какая разница, а если доля правды во всём этом есть, то надо бы ухо востро держать и информацию такую приберечь.

По мере моего рассказа свирепое лицо Епифана начало разглаживаться, а к концу рассказа он и вовсе развеселился и начал так сёрбать, отхлёбывая чай, что казалось, стёкла в купе звенят именно из-за этого.

Когда я закончил рассказ, Епифан довольно стукнул себя по колену.

— Ну ты дурень! — он стукнул себя ладонью по колену. — Я думал, эти фокусы уж сто лет как вымерли. А ты прямо живое воплощение того, кого ты собирался рисовать там на своих пасторалях!

Я немного порозовел то ли от стыда, то ли от горячего чая.

— Ладно, ничего, оботрёшься, — резюмировал Епифан, — какое твоё дело молодое. Сейчас полустанок будет, сходи-ка в свой вагон, отметься, да возвращайся потом, продолжим разговор, скуку мою развеешь. Да саквояж свой оставь, что туда-сюда таскать будешь, пусть у меня в качестве залога с твоей бумагой полежит. А у меня тут дела пока кое-какие.

Я хотел возразить, но браунинг на колене Епифана не рекомендовал мне этого делать, и я послушно вышел из поезда во время остановки.

1.4 Третий класс

Холодный воздух зимнего полустанка словно пробудил меня ото сна. Поезду стоять от силы пару минут, нужно успеть добежать до своего зелёного вагона, а то всё — здесь можно остаться навсегда. На полустанке не было ни единой живой души. Я бежал изо всех сил и успел буквально в последний момент сунуть билет под нос проводнику и заскочить в свой вагон.

В отличие от морозной улицы воздух в вагоне стоял жаркий и даже липкий, только чуть-чуть успевший проветриться за время остановки. Вокруг было всё обыденно для вагона третьего класса: деревянные лавки с сидячими местами стояли друг напротив друга по обе стороны от прохода. Да простой люд, коротающий ночь сидя. В поезде не было вагона четвёртого класса, поэтому в вагон битком набились попутчики разных сословий.

Свободных мест не было видать. Но местечко нужно было найти. До следующего полустанка пара часов, не пешком же стоять всё это время. Я прошёлся вдоль прохода, пытаясь в тусклом свете разглядеть то, что мне нужно было. В самом центре вагона я заметил, что у стены сидит не человек, а какая-то утварь, по форме напоминающая человека.

Кое-как я протиснулся туда. На скамейках с краю сидели два мужичка и о чём-то громко спорили. У интересующего меня места сидел молодой человек в кадетской форме. А место как раз напротив него было занято ватным чехлом, под очертаниями которого угадывалась гитара.

Я протиснулся между спорящими мужиками, тронул кадета за плечо и шепнул:

— Мне бы сесть.

— А, да, конечно, — в полудрёме сказал кадет и снова провалился в сон.

Тогда я поднял чехол с места и чуть погромче спросил:

— Чей инструмент?

Мужики перестали ругаться и посмотрели на меня. Кадет дремал. Один из мужиков ткнул локтем кадета в бок и сказал:

— Слышь, молодой, барахло забирай.

Кадет снова очнулся, протянул руки, схватил у меня чехол, обхватил обеими руками, прислонился и опять попытался провалиться в сон.

Я уселся на освободившееся место.

Мужики, чей спор я прервал, кажется, потеряли нить разговора и рассеянно смотрели на нас. Затем мужик снова ткнул локтем кадета в бок:

— Ну-ка, что у тебя там за инструмент такой странный, прялка?

Второй мужик, обрадованный, что у них снова появилась тема для разговора, тут же подхватил первого:

— Ты часом не из прядильных войск?

И оба мужика заржали как-то по-лошадиному, в один голос, практически в унисон, как ржут только те, кто знаком друг с другом уже много лет и понимают друг друга с полуслова.

Кадет, поняв, что больше подремать не придётся, расстегнул чехол и вынул видавшую виды гитару. Пока мужики ржали, он быстро подергал струны, что-то подкрутил, размашисто вдарил и запел не мальчишечьим баритоном:

«Две гитары за стеной

Жалобно заныли».

В вагоне вдруг как-то разом стих гомон, напоминавший до этого жужжание пчелиного роя, и наступила тишина, в которой был слышен звук стихающих струн.

В тишине с новой силой зазвучала гитара, а за ней и голос:

«С детства памятный напев,

Милый, это ты ли?»

В тишине вагона отдалённые нестройные голоса тихонько подхватили:

«Эх, раз, ещё раз,

Ещё много, много раз!»

После образовавшейся паузы голос с гитарой продолжили:

«Это ты, я узнаю

Ход твой в ре миноре,

И мелодию твою

В частом переборе».

В этот раз уже из разных концов вагона с нарастающим рокотом затянули:

«Эх, раз, ещё раз,

Ещё много, много раз!»

Кадет самозабвенно пел, мужики, которые пытались докопаться до кадета, озирались по сторонам и понимали, что продолжить докапываться не получится, — в чём голоса почти всего вагона не давали сомневаться:

«Эх, раз, ещё раз,

Ещё много, много раз!»

Последний припев прозвучал так громко и так дружно, что в вагон вошёл обер-кондуктор, постучал в колокол и грозно встал, скрестив руки.

Вместе со звоном колокола потихоньку смолкли гитарные аккорды и зазвучали громкие аплодисменты. Все хлопали кадету и самим себе.

Обер-кондуктор строго погрозил пальцем кадету, дав понять, что высадит его за нарушение спокойствия. Но скорее так, для проформы, потому что ну куда его высадить в эту беспробудную ночь.

Кадет хотел убрать гитару, но мужики, сидящие рядом с ним, до того желавшие над ним посмеяться, зацыкали в сторону обер-кондуктора:

— Мы тихонечко. Всё будет нормально.

И, повернувшись к кадету, взмолились:

— Не убирай, давай нашу! Дубинушку.

Кадет запел и заиграл уже тише:

«Много песен слыхал я в родной стороне;

В них про радость, про горе мне пели,

Но из песен одна в память врезалась мне —

Это песня рабочей артели».

Мужики в полголоса подхватили:

«Эх, дубинушка, ухнем!

Эх, зелёная сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем,

Да ухнем!»

Песню уже никто не подхватывал. Люди стали отворачиваться, продолжили заниматься своими делами и потихоньку дремать.

Я послушал ещё некоторое время импровизированный концерт, даже немного подремал, но тут поезд качнуло, и он остановился. Станция, дошло до меня, а значит, мне пора вернуться к Епифану.

1.5 Ночь

Поезд стоял на станции пять минут. Это уже была полноценная станция, название которой я не запомнил. Немного народа вышло подышать свежим воздухом.

Вокруг полуночных пассажиров сновали лоточники с кулебяками и расстегаями. Пассажиры не гнушались покупать пироги, испечённые непонятно кем и непонятно из чего. Они хватали окутанные паром на морозе свёртки и забегали с ними обратно в поезд. Нужно было быстрее съесть, пока пироги не остыли. Каюсь, поддавшись общему настроению, я тоже остановился, чтобы прикупить кулебяку, после чего припустился к вагону Епифана с тем расчётом, чтобы успеть вернуться обратно, если вдруг Епифан передумает продолжить посиделки. Не очень-то, честно говоря, мне и хотелось, но саквояж забрать надо было.

Епифан не передумал. Он тоже вышел на перрон подышать свежим воздухом и смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом. За те пару часов, пока я его не видел, в нём произошли разительные изменения: он осунулся и как-то разом постарел.

Епифан смотрел сквозь меня, а заметил меня только когда я помахал рукой. Он грустно улыбнулся, махнул в ответ и позвал за собой в вагон.

В купе Епифана на столике дымились две тарелки ухи и лежал калач. У меня аж под ложечкой засосало от одного вида и запаха. Епифан, весь в своих мыслях, снял верхнюю одежду, сел на диван и потом, опять меня заметив, пригласил к столу.

— Садись, — сказал Епифан, — чем богаты, тем и рады.

Я вынул из-за пазухи свежеприобретённую кулебяку с рыбой и тоже положил на стол. Епифан очень подозрительно посмотрел на неё, но ничего не сказал, пододвинув калач к себе. Между тем поезд потихоньку тронулся. Епифан отодвинул оконную штору и достал из-за неё запотевшую бутыль, так же жестом — фокусники в руке — у него оказались две стопки, которые он мгновенно наполнил.

Я хотел отказаться, но Епифан жестом меня остановил и поучительно сказал: «Под горячее».

Мы опрокинули стопки. В стопках был Ерофеич. Сперва я это понял по разлившемуся запаху полыни, а потом и по горькому вкусу во рту.

Мы набросились с ложками на уху. Может, и ехал Епифан в вагоне первого класса, но уху хлебал как настоящий мужик — сноровисто, чётко, пока горячая. Оно же ведь как раньше в артель работников брали: кто скоро с едой справится, тот скоро и с работой порешит. Сразу было видно, что Епифану в этом не было равных.

— Ну, что там у тебя в вагоне? — спросил Епифан, чтобы с чего-то начать.

— Да нормально, — ответил я, — песни попели. Шум, гам, дым коромыслом, всё как обычно.

— Ну и ладно, — сказал Епифан, — я тебя ненадолго задержу. Пойдёшь дальше песни свои петь.

— Да я и не тороплюсь, — возразил я, — все песни не перепеть.

— Тоже верно, — сказал Епифан, откусывая от калача.

Я тоже начал закусывать уху кулебякой для сытости.

Епифан разлил по второй.

— Между первой и второй перерывчик небольшой! — сказал он и выпил, крякнув.

Я чуть-чуть пригубил вторую для виду. Епифан посмотрел на меня осуждающе, но ничего не сказал. А что он мог сказать? С его комплекцией он должен был фору давать десяток стопок своему собутыльнику. С такой комплекцией хорошо было о сделках под стопку разговаривать. Пока ты только разгоняешься, твой партнёр уже в дрова, лыка не вяжет, и все секреты свои выдаёт, а с тебя взятки гладки — пили вы одинаково. Но у нас сделки не намечалось, и Епифан мне больше не подливал.

— Ты вот библиотекарем едешь, — сказал Епифан, вертя ложку в руке, — а город совсем не знаешь, судя по всему, не успел подготовиться.

— Угум-с, — с набитым ртом сказал я.

— А если бы и успел, ну откуда тебе про Город Ч. информацию-то найти? Такое в газетах не прочитаешь. Я тебе про город расскажу немного, — сказал Епифан и помолчал.

— А правда, что Город Ч. — это большой острог, половина сидит, вторая половина охраняет? — спросил я, воспользовавшись паузой в жевании пищи.

— Это тебе на службе сказали? — удивился Епифан.

— В газете прочитал, — соврал я.

— Эх, взял бы я да позакрывал все эти газеты… Только народ баламутят, — раздосадованно сказал Епифан.

Я решил больше Епифана не перебивать, стуча ложкой по тарелке, а он ещё немного помолчал и начал рассказ:

— Город Ч. он ведь почитай как сотню с гаком лет городом является, только городом он стал не сразу. Сперва на его месте вольное поселение основали крестьяне беглые да раскольники. Правда, ненадолго. Не любили у нас вольные поселения. Жителей выгнали, а поселение сожгли да так, что на его месте лишь поле чистое осталось. Но народ у нас упрямый. Все, кто уцелел да ссылки избежал, снова на том месте стали дома свои строить. А название село получило в память о том великом пожарище.

Жили-поживали, стали зерном торговать. Уж больно удобное расположение — с одной стороны река судоходная, с другой дороги в Европу и Азию, лучше места не придумать. И за заслуги особые торговые селу был статус уездного города пожалован.

Но это официальная версия, кои в исторических архивах прочитать можно. А ведь сел-то таких вдоль рек полным-полно, почему вдруг наше село так в гору пошло?

Народ у нас суеверный, стал всякие небылицы складывать об особой силе нечистой, которая наш город оберегает со времён пожарища. Кто городу зла пожелает, на того беды обрушатся, кто добра пожелает, тот своё приумножит.

А на самом деле знаешь как? А на самом деле всё оно почти так и оказалось. Мы когда новое зернохранилище строили, стену на холме обрушили, и нам старое городище явилось. Задолго оно там было до того, как история наших поселений вестись начала. Был я там, конечно, и знаешь, прямо сила там такая чувствуется, словами не передать. Немного мы оттуда забрать успели, так по мелочи: монетки старинные, посуду, утварь, игрушки. Потому что как только мы оттуда что-то забрать попытались, стена дальше обрушилась и всё завалила. Как будто не согласно то место с нашим воровством было. Мы от посторонних глаз раскопки закрыли, чтоб не шуровали там. Зернохранилище в другом месте ставить стали.

И после этого случая стали мы замечать, что город наш удача покидать стала: то урожай не родится, то рыбы нет, то зверья, то падёж домашнего скота начинается, пока не связали мы всё это в одну интересную закономерность. Всё у нас хорошо, пока кто-нибудь не пытается за пределы города вещицы из городища вывезти, а как вывозит — на город несчастья обрушиваются до тех пор, пока вещица обратно не вернётся. А всякая вещица как бы сама обратно дорогу находит. Уж и продавали их коллекционерам, и в музеи отдавали, и в частные руки, а всё равно вещица рано или поздно обратно у нас оказывается. А если все вместе вещицы собрать да по краям города распределить — прям небывалых вершин город в торговле достигать начинает.

Вот, с тех пор как мы поняли, есть у нас в городе Хранитель, который за вещицами следит. Где и у кого артефакты находятся, расписано в книге, которая хранится в библиотеке нашей. Запись и учёт должен вести доверенный человек, но не житель города. Никто из жителей достоверно не знает, у кого и где сейчас в городе артефакты находятся, стало быть, кроме Хранителя.

Так что теперь получается, Хранитель — это ты. Мы под эту должность запрос к вам на службу и делали. Да у тебя это всё в сопроводительных документах написано. Не так подробно, конечно. Вот, мне важно было, чтобы ты в город более-менее подготовленным приехал.

— А что с предыдущим хранителем случилось? — спросил я, доедая последнюю ложку ухи.

— А в этом-то, брат, и вся заковыка: пропадают они бесследно, — сказал Епифан и уставился в окно поезда на деревья, мелькающие в темноте на фоне белого снега, освещаемого луной.

Мы помолчали.

На меня стал накатываться сон после вкусного горячего ужина.

— Сейчас полустанок будет, — сказал Епифан, — иди-ка ты к себе, а завтра по приезду продолжим. Путь ещё не близкий. А у меня ещё дела есть.

Поезд начал останавливаться. Я схватил свой саквояж и, дождавшись, пока поезд окончательно встанет, спрыгнул на землю и опрометью помчался к себе в вагон.

В вагоне почти все уже кемарили. Я пробрался на своё место, поставил саквояж на колени, прислонился головой к стене и уснул.

Мне снился странный сон:

В широкой пещере с низким потолком горели факелы вдоль стен. Пол в пещере был ровный. На полу из белых камешков была выложена звезда с большим количеством лучей. В конце каждого луча находилось по человеку в чёрных одеяниях. Головы людей были накрыты капюшонами, и их лиц не было видно. Люди тянули руки к центру звезды, в которых держали различные артефакты. Что это было за артефакты, разобрать было невозможно из-за полутьмы. Я был одним из этих людей. Я посмотрел на свои ладони, чтобы осознать сновидение. Рукава моих рук были тоже в чёрной свободной одежде. А на ладонях лежала спелая виноградная гроздь. Я всмотрелся в центр круга и увидел, что в нём стоит потерянный человек. «Библиотекарь», — пронеслось у меня в мозгу. И как только я это подумал, из наших рук в сторону человека начали струиться белые лучи, становясь всё ярче и ярче. После чего всё исчезло.

1.6 Утро

Белыми лучами было яркое солнце, пробивающееся сквозь мои закрытые веки.

Я проснулся от того, что кто-то сильно тряс меня за руку.

Сон был очень тяжёлый и не хотел отпускать, наверное, я очень устал за прошедшие дни, и организм хотел отоспаться за всё.

На улице звучали последние ноты марша, который играл привокзальный оркестр, встречавший поезд.

За руку меня неистово тряс обер-кондуктор и приговаривал:

— Давай-давай, вставай уже. Ну сколько можно спать. Бузят всю ночь, а потом не добудишься.

Я выбирался из полудрёмы с мыслью, чего я бузил ночью, но не мог вспомнить. В вагоне уже никого не было. Я поблагодарил обер-кондуктора и поспешил на выход.

Спрыгнув с подножки поезда, я оказался на привокзальной площади. И привокзальная площадь была почти пуста. Оркестр уходил, приехавшие уже разошлись, только полицейских было как-то подозрительно много.

Я огляделся по сторонам. На фоне заснеженных окрестностей здание вокзала из красного кирпича выделялось особенно ярко и, такое впечатление, что было только что построено.

Меня никто не ждал. Епифана не было, наверное, уехал по своим делам. Я так и не вспомнил, договорились мы с ним встретиться или нет.

Пока я крутил башкой, ко мне подошёл городовой и спросил:

— Кого-то ждёшь, парень?

Я доложил по форме, кто я, откуда и куда, и спросил:

— Это Город Ч.?

— Ну ты и шутник, парень, — рассмеялся городовой, — до Города Ч. ещё сто двадцать вёрст. Ты как добираться-то собрался?

— Не знаю, — честно ответил я, — всё, что у меня есть, это билет на поезд и распределение в Город Ч.

Городовой почесал голову и сказал:

— У меня сейчас смена заканчивается, пойдём перекусим и что-нибудь придумаем.

— Да у меня небогато, — сказал я и потряс мелочью в шинели.

— А думал, вы у себя там в первопрестольной деньгу лопатой гребёте, — улыбнулся городовой, — пойдём-пойдём, не потратишься.

Мы зашли в здание буфета привокзальной столовой с большими светлыми окнами. Нас встретили столики с накрахмаленными скатертями и небольшим количеством посетителей. Городовой кивнул на витрину, на которой были разложены всевозможные пирожки и стоял высокий пузатый самовар. Городовой заказал себе два треугольных пирожка и чай. Я последовал его примеру.

Мы получили заказ и встали за стойку. От чая валил густой пар и доносился запах трав. Чай был подкрашен молоком. Я сделал осторожный глоток — было вкусно. Глядя на городового, я аккуратно надкусил край пирожка. Сочный наваристый бульон подливки заполнил мой рот и затуманил мой разум. Судя по вкусу, в качестве начинки были говядина и картошка. Я не мог остановиться, пока не разжевал и не проглотил пирожок.

— Что, распробовал эчпочмак? — спросил, глядя на меня, городовой с улыбкой.

— Эч… поч… что? — с трудом сконцентрировал на нём свой взгляд.

— Эчпочмак! — похлопал меня по плечу городовой. — Ничего, запомнишь.

Он ел не спеша, запивая пирожок чаем. Ко второму пирожку приступил и я.

— Про перестрелку ночью слышал? — вдруг в лоб спросил он.

— Про какую перестрелку? — искренне удивился я, но так и не смог сконцентрировать на нём свой взгляд — весь мой разум забрал вкус эчпочмаков.

Городовой немного подумал и продолжил:

— А, всё равно в вечерних газетах всё напишут. Ночью перестрелка была. На перегоне в вагон первого класса банда зашла, кондуктора оглушила да в купе к купцу одному ворвалась. Тот, конечно, отпор дал: двоих на месте из браунинга положил, третьего ранил смертельно, да самого его ножом закололи. А, ну да, обер-кондуктора ещё под горячую руку бандиты прибили, видимо, после того как помог к купцу в купе попасть. Судя по показаниям очевидцев, нападавших было всего трое, так что дело, считай, закрыто. Правда, это не объясняет тот факт, куда пропал здоровый сундук, который был с купцом, ну так это уже не моего ума дело.

Пока городовой рассказывал, меня прошиб холодный пот. Вдруг как-то само собой в памяти всплыла картинка, что во второе моё посещение Епифана сундука на месте уже не было. Я не стал делиться своей информацией с городовым. Судя по всему, Епифану уже не помочь, а у меня могли бы возникнуть серьёзные проблемы.

— И что ведь самое интересное: не почтовый вагон с деньгами брать стали, а к купцу пошли. Как будто навёл кто. Будто у купца что-то интереснее было, чем в почтовом вагоне с деньгами. Кто этих купцов разберёт, наверное, очередные войны гильдий — кто у кого поставщиков заберёт. Но мы об этом никогда не узнаем. Хотя в почтовом вагоне деньги государственные, а в сундуке нет, а на нет и суда нет. Пошумят немного, да забудут.

Когда городовой закончил свои рассуждения, мы уже закончили есть.

— Ну, конечно, — вскрикнул он, посмотрев в окно, — пошли!

Он взял меня за руку и потащил.

— Сейчас же почта поедет в Бөгелмә, тебе по пути, договоримся.

Конечно, земской почте я в виде попутчика был не нужен. Конечно, земской почте после разговора городового с начальством деваться было некуда. Начальство приказало взять человека — почта взяла человека.

У вокзала стояла кибитка с санными полозьями, запряжённая двойкой лошадей. Лошади были не такие уж упитанные и холёные, как могли бы быть, а какие-то видавшие виды и жизнь пожившие. Но, с другой стороны, куда им спешить — и так сойдёт.

Кибитка была загружена наполовину мешками с почтой, на козлах уже поудобнее устроился ямщик. Я поблагодарил городового и еле успел забраться между мешками, как извозчик хлестнул кобылу и прикрикнул:

— Но, родимая!

— Бывай, — махнул городовой вслед.

На выезде из вокзала мы встали в затор из повозок и двигались еле-еле до самого выезда из города.

1.7 В дороге

Я по роду службы катался по разным городам нашей необъятной империи. Куда меня только не закидывали командировки. Так вот что я скажу по своему опыту: дороги зимой почти везде одинаковые.

Днём в основном кругом белым-бело, куда взгляд доходит, — поля бескрайние или леса дремучие. Дорогу можно угадать только по накатанному насту да по вёрстам, где они есть. Ночью видно, куда ехать, только когда луна путь освещает, а в ночь безлунную лучше не рисковать. А вот в буран ни днём, ни ночью погоды нет. Правда, ямщики — люди подневольные: погода не погода, путь один, дорога одна.

Мне попался ямщик опытный, ехал скоро. Погода для поездки попалась наилучшая — был день, светило солнце, наст был накат и не трясло. Наконец-то я смог достать свою записную книжку из кармана саквояжа, чтобы как-то себя развлечь в пути и записать свои приключения, пока не забыл.

Полез за записной книжкой да оторопел. В саквояже вещей не было, сверху на пачке моих документов лежала записка:

«Винсент, пусть так тебя теперь и зовут.

Плохая весть ко мне пришла на полустанке. Не доехать мне до дома. Так что, если ты это читаешь, человек не соврал.

То, что лежит в твоём саквояже, я должен был довезти до дома при любом раскладе, да теперь не судьба. Так что извини, вещи твои пришлось выбросить. Пора тебе начинать быть Хранителем уже сейчас. Как доедешь до Города Ч., езжай сразу к брату моему Владимиру на Екатерининскую с письмом и саквояжем, он обо всём позаботится.

Без присмотра не оставляй, возьми червонец на дорожные расходы.

Епифан.»

К письму прилагалась банкнота в десять рублей.

В самом саквояже вместо вещей лежал ещё конверт с письмом, а остальное место было забито до отказа кирпичиками, обёрнутыми бумагой, перевязанными бечёвками и запечатанными сургучом. Надпись на пачках поясняла, что в каждой находится по сто листов номиналом по пятьсот рублей. А значит, в сам саквояж поместилось около двух миллионов, понял я после недолгого расчёта. Сам я таких денег не то что не видел — я о таких деньгах даже не слышал.

На дне саквояжа лежала маленькая каменная фигурка лошади, невесть как туда попавшая.

Интересно как получается: мои вещи он, значит, выкинул, а лошадку свою положил.

Да не моё это дело. Будем считать это последней волей покойного.

Захлопнул я саквояж с твёрдым намерением довести всё до адресата. Раз Епифан доверился мне и я был его последней надеждой, что же, нужно его волю последнюю исполнить. С одной стороны, конечно, он меня сильно подставил: если бы на вокзале меня обыскали, моя жизнь закончилась бы на каторге очень быстро. С другой стороны, он со своей распрощался, и у меня не было выбора.

Я со всей силы схватился за саквояж и ехал молча.

По дороге кибитка заезжала в какие-то населённые пункты, мне не ведомые. Ямщик предлагал пойти мне освежиться, но я, зная теперь, что у меня в саквояже, отвечал каждый раз, что побуду рядом с кибиткой. Так что я вставал только походить, ноги размять. Ямщик пожимал плечами и шёл по своим делам.

Почти всю дорогу, пока светило солнце, я записывал всё, что запомнил о своей поездке, в записную книжку, стараясь ничего не упустить. Так сказать, для истории. Мало ли что.

Зимой темнеет рано, а особенно когда дело идёт к зимнему солнцестоянию. Полтретьего солнце ушло за горизонт, пришлось отложить записи. Я начал подмерзать.

Как раз когда на почтовой станции меняли лошадей, я сунул ямщику червонец и попросил купить что-нибудь для согрева. Ямщик всё понял правильно и притащил казёнку да новый, невиданный доселе пирог.

— Элеш с курицей, — пояснил ямщик.

Ямщик протянул сдачу. Девять рублей я забрал, остальное оставил «на чай» и предложил разделить трапезу.

— Не положено, — сказал ямщик, убирая «чаевые» в карман, и погнал.

Сначала я начал растирать водкой окоченевшие руки, затем выпил немного для аппетита и принялся за пирог. Пирог был горяч, бульон в нём обжигал губы и нутро. На морозе это было особенно приятно. Встречный ветер и мороз быстро студили пирог, хоть широкая спина ямщика и защищала от ветра. После перекуса очень захотелось спать, но я понимал, что если я усну, то могу и не проснуться. Поэтому боролся со сном всеми возможными способами.

Ехали дальше.

Ямщик обернулся, заметил, что я начал засыпать, и затянул одну из своих ямщицких песен:

«Вот мчится тройка почтовая

По Волге-матушке зимой,

Ямщик, уныло напевая,

Качает буйной головой.

«О чём задумался, детина? —

Седок приветливо спросил. —

Какая на сердце кручина,

Скажи, тебя кто огорчил?»

«Ах, барин, барин, добрый барин,

Уж скоро год, как я люблю,

Её отец, как злой татарин,

Меня журит, а я терплю.

Ах, барин, барин, скоро святки,

А ей не быть уже моей,

Богатый выбрал, да постылый —

Ей не видать отрадных дней…»

Ямщик умолк и кнут ременный

С досадой за пояс заткнул.

«Родные, стой! Неугомонны! —

Сказал, сам горестно вздохнул. —

По мне лошадушки взгрустнутся,

Расставшись, борзые, со мной,

А мне уж больше не промчаться

По Волге-матушке зимой!»

Я пытался подпевать, но слов не знал, поэтому ямщик повторял каждую строчку куплета, чтобы я тоже поучаствовал в песнопениях.

Потом мы ещё спели «Колокольчик», «В лунном сиянье» и что-то ещё. «Вдоль по Питерской» ямщик петь отказался по своим соображениям, и я её выл в одиночку. Петь закончили лишь тогда, когда голоса окончательно прихватило морозом до хрипоты.

Вокруг уже светила луна, свежего снега не выпало, санный след был отчётливо виден, по которому и ехали. Ехали по двенадцать вёрст в час и в Город Ч. прибыли за полночь.

— Где тебя высадить-то? — спросил ямщик.

«Эх, если б я знал», — подумал я, а потом вспомнил и сказал уверенным голосом:

— На Екатерининской у Логутова, знаешь?

— Да пол-Екатерининской Логутовых, — усмехнулся ямщик, — а поточнее можно?

— А поточнее Владимир Логутов мне нужен, слыхал? — уже не так уверенно сказал я.

— Это можно, — сказал ямщик и погнал лошадей по широкой улице, пока мы не остановились около небольшого каменного дома.

Мы распрощались.

1.8 Приезд

Замерзший, продрогший, на полусогнутых затекших ногах я дошёл до дома и постучал в массивные деревянные ворота кованым кольцом.

Калитку через несколько минут открыл хмурый дворовый и оглядел меня с головы до ног. В лунном свете я не показался ему кем-то, ради кого стоило выходить на улицу и открывать калитку.

— Чего тебе? — недовольно сказал он.

— Я к Владимиру… — и тут я понял, что не знаю отчества, — Логутову.

— Не до тебя ему, горе у него. Завтра приходи, — сказал дворовый и попытался закрыть калитку.

— Ну нет уж, — ухватил я за край калитки и не дал её закрыть. — Скажи ему, что у меня есть вести от его брата. Тут я останусь, не уйду.

— Ну как знаешь, — сказал дворовый, — но калитку закрыть положено.

И всё-таки захлопнул калитку перед моим носом.

Через несколько минут за забором раздался хруст снега, дворовый вновь открыл калитку и пропустил меня внутрь. За калиткой стоял одноэтажный каменный дом, заметённый снегом практически под окна. Правда, ко входу была расчищена достаточно широкая тропа.

Переступая порог дома, пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть низкую притолоку. Сразу видно, что при постройке дома соблюдали старые добрые традиции — притолоку сделать низкой, чтобы входящий гость кланялся хозяину. На самом деле, конечно, нет: низкая она была, чтобы тёплый воздух быстро не выходил.

Дворовый в дом не зашёл. В доме меня встретила девчина с заплаканным лицом и тихо проговорила:

— Там-с барин, горе у них… — и указала на комнату вглубь дома, после чего приложила полотенце к лицу и, всхлипывая, убежала.

Пока я шёл к кабинету, обратил внимание, что дом был просторным с большим количеством маленьких комнаток.

«Всё по той же причине», — подумал я, — «чем меньше комната, тем легче сохранить тепло».

Хозяин же навстречу не вышел, чем нарушил принципы гостеприимства. Хотя сегодня его можно было понять.

Хозяин сидел в кресле за столом с зажжённой керосиновой лампой и смотрел через стол в пустоту, он даже не повернулся, когда я зашёл. Перед ним на столе лежала стопка бумаг, а по правую руку на столе лежал браунинг, точно такой же, как у Епифана.

Я, стараясь не делать резких движений, открыл саквояж, достал письмо от Епифана, свои документы и передал хозяину.

Хозяин безучастно взял конверт в руки, покрутил его перед глазами с отсутствующим взглядом, а потом резко оживился, увидев подпись на конверте. Он схватил нож для бумаг из секретера, молниеносно вспорол конверт, вынул письмо, придвинул лампу и начал жадно читать.

По мере чтения он то напрягался, то удивлялся, то злился, то задумывался. В конце письма он откинулся на кресло и закрыл глаза. Так он просидел несколько минут. Потом открыл глаза, подался вперёд, убрал браунинг в ящик стола и повернулся ко мне.

— Ну что ж, Хранитель, или точнее сказать Спаситель.

Он поднялся, сделал шаг ко мне и протянул руку.

— Владимир, — представился он.

Владимир не был похож на Епифана. Если тот был большой и крепкий, то этот просто высокий и сутулый. Я тоже представился.

Владимир посадил меня на диван и крикнул в дверь:

— Параскева! Принеси-ка буженины с хреном гостю и графин анисовки нам. Разговаривать будем.

Владимир прошёл к двери, плотно её прикрыл, после чего взял у меня из рук саквояж и прошёл к столу. Он быстро открыл шкаф, вынул полку с книгами, за которой скрывался сейф, открыл его и аккуратными точными движениями переложил содержимое саквояжа. Когда все пачки были переложены, он перевернул саквояж на стол, чтобы убедиться, что в нём ничего не осталось. На стол выкатилась маленькая поделка из камня, напоминающая лошадку. Он бережно её вытер и тоже убрал в сейф. После чего закрыл сейф, вернул полку на место и закрыл шкаф.

Как раз в этот момент дверь распахнулась, и вошла заплаканная девчина с холодной закуской и графином на подносе.

— Вот, на журнальный столик поставь, — сказал Владимир и добавил: — Постели гостю в дальней комнате. И нужно бы ему завтра утром одежду справить по погоде, а то он растерял по дороге. И ещё: кто спрашивать будет, скажи — племянник приехал издалека.

Девчина вышла.

Владимир подошёл к журнальному столику, разлил по рюмкам и сел обратно к себе за стол. Посмотрел немного в пустоту и опрокинул рюмку. Я последовал его примеру. Владимир не закусывал, а я, к своему стыду, навалился на буженину.

— Вот что, Хранитель, — немного посмотрев на мою трапезу, сказал Владимир, — печальные вести пришли сегодня в обед, впору стреляться было. А ты вот приехал и своим приездом спас не только меня, но и… много кого ещё. Теперь я тебе обязан. Сегодня у меня переночуешь, а завтра с жильём тебе разберёмся, с одеждой, кому надо — тебя представим. Племянником моим троюродным будешь. А теперь, если ты не против… Ты ешь-ешь. Я хотел бы услышать твою историю.

И я ел-ел, запивал и рассказывал свою историю. Я опустил все подробности, к делу отношения не имеющие, но очень попросил не называть меня «племянником» в силу, так сказать, сложных отношений с «дядюшками». А вот всё, что касалось моей встречи с Епифаном, я постарался не упустить.

По мере того как заканчивалась анисовка и буженина, рассказ мой стал терять последовательность, точность и смысл. Закончил я во втором часу ночи.

Владимир внимательно меня выслушал, поблагодарил и отпустил спать.

Теперь, когда я разделся и обтёрся влажным полотенцем, я почувствовал себя самым счастливым путником, который наконец-то добрался до цели своего путешествия. Лишь только голова коснулась подушки, я сразу уснул.

— —

Я отложил записную книжку, которую только что читал, заложил место закладкой и тупо уставился в окно. Если честно, я ничего не понял: о каких событиях идёт речь, в какое время происходят описываемые события и кто автор этих записок?

Кофе давно закончился. Пора было сходить на первый этаж чего-нибудь перекусить. Я спустился, тихонько скрипя ступеньками. Хотя чего тихоничать? Часы показывали десять. Неужели никто не проснулся? Внизу в столовой было тихо и так же убрано, как и когда я наливал кофе. На столе лежала записка: «Мы уехали к маме, не хотели тебя отвлекать! P.S. Не забудь вынуть курицу!»

Ну как же я мог забыть? Точно! Все уехали, и у меня впереди целый день и ночь, когда я могу быть посвящён самому себе. А раз никого нет, то не стоит и терять времени. Я взял два куска бородинского чёрного хлеба, рюмкой проковырял в них дырки и бросил на горячую сковородку, на которой уже было налито оливковое масло. Когда масло зашкворчало, я разбил яйца и аккуратно, чтобы желтки не разбились, залил их в образовавшиеся отверстия в хлебе. Через две минуты я ловко подбросил хлеб на сковороде так, что он перевернулся на другую сторону. Положил два кусочка сыра сверху, убавил огонь и накрыл крышкой. Не бог весть какой завтрак, но до обеда он меня точно продержит.

Пока бутерброды томились, я сделал ещё одну чашечку кофе с собой. Кухня вновь наполнилась чарующими ароматами Эфиопии.

Не дождавшись, пока бутерброды остынут, я начал орудовать вилкой и ножом, превращая их в единую тёплую массу, оседающую на стенках желудка сытным завтраком. Мне не терпелось узнать, что там в дневнике дальше. По-быстрому сполоснув тарелку, приборы и сковороду, я схватил кофе и с нетерпением отправился наверх в кабинет.

В кабинете я сел в кресло, сделал глоток кофе и принялся читать дальше.

2. Город Ч

2.1 Приезд

Проснулся я от яркого света, пробивавшегося через занавесь. Каждый лучик света, падавший на подушку, нестерпимой болью отражался в голове. Глаза с трудом проворачивались в глазницах.

Во рту было сухо, будто я ел халву и забыл запить сладким чаем. При мысли о халве меня замутило. Не знаю уж, что было причиной — анисовка ли, буженина ли, но я твердо решил в тысячный раз отказываться от распития очередных предложенных напитков.

Рядом с кроватью на столе стоял заботливо оставленный графин с мутной жидкостью и стакан к нему. Я налил полный стакан до краёв, поднёс ко рту, немного расплескав по дороге, и понюхал. Пахло чем-то вкусным. Была не была. Я большими глотками начал пить и выпил всё залпом. По желудку разлился ледяной сладкий компот из сушёных яблок. Я налил ещё, но смог выпить только половину стакана. Мир вокруг стал терять яркость и приобретать оттенки. Организм дал сигнал благодарности в мозг, и моё лицо расплылось в блаженной улыбке. Я наконец-то смог более-менее осмотреться.

Комната была огромная, метров шесть, не меньше, с одним маленьким окном. Обстановка в комнате была спартанской: кровать, стол и стул. На стуле висел заботливо оставленный шерстяной армяк, под стулом стояли чуни.

Я заглянул под кровать в надежде найти там ночной горшок, но под кроватью было пусто. Пришлось закутаться в халат, надеть тапки и идти искать, где облегчиться. В доме под утро было уже достаточно зябко и стояла неимоверная тишина.

На скрип половиц под моими ногами из кухни показалась девица, вытерла руки о передник и с укором сказала:

— Ну и спать вы горазды, барин. Давайте к столу!

— А это, — промямлил я, — ну то…

— Что? — вытаращила глаза девка.

Я немного смутился и, переходя на французский, промямлил:

— «Je dois sortir».

— Во дворе сортир, — без тени смущения сказала она, указав на дверь, и удалилась обратно на кухню.

Я вышел в указанную дверь и оказался на улице.

Я попытался вдохнуть свежий воздух полной грудью и понял, как ошибся. От мороза перехватило дух и, кажется, остекленели лёгкие. Ноздри моментально замёрзли изнутри. Я прикрыл рот и нос ладонью, чтобы воздух хоть чуть успел согреться о ладонь, и сразу вспомнил, зачем шёл.

После посещения деревянного нужника я всё же поддался искушению, приоткрыл калитку и выглянул на улицу. На улице кипела жизнь.

Мимо проносились гружёные повозки одна за одной. Вдоль почищенной от снега дороги шли люди, одетые кто победнее, кто побогаче. Я проследил взглядом, откуда идёт такое количество людей. Похоже, закончилась обедня, или что там заканчивается, после чего принято валом валить из церкви. Рядом со мной остановились мальчишки и затараторили жалобными голосами:

— Барин, дай копеечку!

— Отставить попрошайничество! — грозно сказал я.

— Тикаем! — крикнул один из мальчишек, и они припустились по дороге, только пятки засверкали.

Я закрыл калитку и вернулся в дом. После улицы в доме показалось не так уж и холодно.

Завтрак был накрыт в столовой. На столе стоял большой пузатый самовар, из которого клубился пар, две чайных пары и крынка молока.

Вбежала девчина и затараторила:

— Садитесь завтракать. Владимир Павлович велел его не ждать. Чем потчевать-то вас? Есть кастыбыйчики свежие, только с пылу с жару, губадия с праздника осталась, да корт сушёный, талкыш-калеве?

Из всего, что сказала Прасковья, я понял только, что кормить будут.

— Неси, что не жалко, — сказал я, — и это… прости великодушно, забыл, как величать тебя.

— Прасковья, — хихикнула девчина и убежала.

Почти сразу же Прасковья принесла большую тарелку странных блинов, сложенных пополам, ломоть пирога с начинкой, что-то похожее на творог, только коричневого цвета, сметану, мёд.

Я с удивлением глядел на всё это и не знал, с чего начать, чтобы организм не начал бунтовать после вчерашнего. Начал с блина, начинкой у которого оказался варёный картофель. Желудок подтвердил правильность выбора.

Прасковья налила в чашку чай из самовара и плеснула сверху молоком. По столовой распространился запах трав.

— Так как тебя величать-то всё-таки: Прасковья или Параскева? — спросил я, вспомнив, как её вчера называл Владимир.

— Хоть горшком назови, только в печку не сажай, — хихикнула она.

— А Владимир-то что, один живёт, без семьи?

— Бобылем живёт, — быстро ответила Прасковья, зарумянилась и улизнула на кухню.

Покончив с картофельным блином, я начал пробовать по чуть-чуть всё, что было на столе. Коричневый творог был жареным и сладким. На вкус суховат, но со сметаной зашёл отлично. Правда, съел я совсем чуть-чуть, чтобы не будоражить организм. Пирог — он везде пирог, чего его пробовать. А вот маленькие белые сахарно-медовые башенки были выше всяких похвал, но больше двух я не осилил.

К моменту, когда я окончательно насытился, из гостиной раздалось «Бом!». Видимо, большие часы пробили половину чего-то там. В столовую неслышно вошёл Владимир. Я подскочил от неожиданности.

— Доброго утра! — начал он по-деловому. — К двенадцати нас ждут на представление, прошу захватить документы. Новая одежда и обувь в гардеробной. Да не спеши, не спеши, десять минут у тебя ещё есть.

Ничего себе: десять минут только есть, а я ещё чаи гоняю. Я залпом допил чай и побежал одеваться в гардеробную.

Не заставляя себя долго ждать, я быстро оделся и вышел в прихожую. На мне красовался китель вместо гимнастической рубахи и новые шаровары, заправленные в кожаные ботинки с мехом вместо сапог. Я таких ботинок доселе ни у кого не видел. У нас в таких и генералы не ходили. Но тут, видимо, чтобы выжить, приходилось носить тёплую обувь.

В прихожей Владимир посмотрел на меня оценивающим взглядом, одобрительно цокнул языком и подал шинель и барашковую шапку. Это была новая шинель из сукна хорошего качества, не по рангу мне, как, впрочем, и вся одежда. К шинели был пристегнут башлык.

— Я же за такое не расплачусь, — попытался я таким образом выразить благодарность за предоставленные вещи.

— Э, это мы не расплатимся, — ответил Владимир и продолжил нетерпеливо: — Идём же, нас ждут!

Ну откуда такое нетерпение? Мог бы и раньше разбудить.

Впрочем, не факт, что раньше я бы встал.

2.2 Представление

Выйдя за калитку, мы оказались на оживлённой улице. Народу немного поубавилось, но всё равно было много. Люди спешили сосредоточенно по своим, одним им ведомым делам. Их то и дело со свистом и улюлюканьем обгоняли возницы. Вдоль улицы стояли дома, как я понял, зажиточных купцов.

— Екатерининская, — пояснил Владимир, пока мы шли. — Вот Епифана дом, там у нас здание земской управы, там мельницы паровые. Город небольшой, не заблудишься.

Владимир тыкал пальцами в разные стороны, у меня разбегались глаза — просто невозможно было всё запомнить, и, конечно, я не собирался всё запоминать.

Затем мы свернули направо, на Староострожскую, как пояснил Владимир, но никаких острогов я не увидел. Движения здесь почти не было, зато у почтовой конторы я увидел знакомого возницу. Он всё-таки заночевал в Городе Ч. Вознице я помахал, но он меня либо не узнал, либо вообще не заметил, потому что точил лясы с другим возницей.

Немного пройдя, мы свернули налево на Архангельскую, как опять пояснил Владимир, перешли дорогу, немного прошли вперёд и оказались у большого двухэтажного здания.

— Ну вот, — сказал Владимир, заходя внутрь двора, — твоя вотчина, проходи.

Владимир начал шутить — это хорошо. Здание, как я узнал в дальнейшем, было зданием публичной библиотеки-читальни, куда я и был откомандирован. А пока мы зашли внутрь и по винтовой лестнице поднялись в большой зал. Я хотел уточнить, где можно снять верхнюю одежду, но, похоже, никто не озаботился теплом в помещении, и все были в одежде.

Всю дорогу сюда я пытался понять, о каком представлении идёт речь, а теперь, оглянув собравшихся взглядом, вдруг понял, что речь шла вовсе не про цирк, а это меня будут всем представлять. Что тоже по-своему, конечно, может превратиться в цирк.

Владимир вошёл как укротитель на арену, а за ним мелкими шажками просеменил я. В зале за столами сидели люди и громко общались. Когда они увидели нас, гомон стих. Не хватало только прожекторов, направленных на меня. Владимир указал мне на место за одним из столов, который был повёрнут навстречу присутствующим. Кто-то нам помахал. Владимир пошёл здороваться, а я аккуратно сел.

Гомон потихоньку опять начал нарастать, и я начал улавливать на себе в основном любопытные, но и местами неодобрительные взгляды. Мне вообще не импонируют публичные общества, а уж незнакомые — тем более. Мне потихоньку становилось не по себе, и я начал ёрзать на стуле — новая рубаха и брюки добавляли мне неуютности.

В тот момент, когда я уже собирался провалиться сквозь землю, в зал вошёл высокий мужчина в годах с огромной седой шевелюрой. Двери за ним закрылись. Все затихли. Мужчина подошёл к одному из столов, опёрся о него и оглядел всех присутствующих. Когда он собирался заговорить, с места вскочил толстяк в сюртуке.

— Я протестую! — возопил толстяк. — Здесь посторонний!

Седой мужчина поднял руку, как бы давая понять, что не пришло его время говорить, и сам произнёс небольшую речь.

— Как вы уже знаете, — начал он, — вчера не стало Епифана. Он погиб при выполнении ответственного задания. Приносим соболезнования брату Владимиру и его родным.

За столами вновь начался лёгкий гомон. Все, конечно, уже знали эту новость, но официально она ещё не объявлялась. Седой мужчина взмахом руки властно заставил всех стихнуть.

— Однако, — продолжил он, — Епифан задачу свою смог выполнить, и мы, можно сказать, спасены!

Вот тут за столами гомон начал нарастать. Видимо, этого ещё не знал никто.

— Вчера тем же поездом, — громко продолжил седовласый, — в наши края направлялся наш новый Хранитель, который и доставил нам то, за что погиб Епифан.

Гомон за столами перешёл в рокот.

— Прошу любить и жаловать, — седовласый показал рукой в мою сторону.

Народ начал взволнованно подниматься со своих мест. Я тоже поднялся и начал глупо улыбаться. В основном потому, что ничего не понимал. Небольшого роста мужчина в кителе подбежал к моему столу и начал трясти мою руку.

— Приятно, приятно, очень приятно, — затараторил мужчина.

Я не очень понимал, что и почему ему приятно, но тоже потряс ему руку в ответ, непроизвольно передразнивая:

— И мне, и мне, и я!

— Подождите, я ещё не закончил, — сказал седовласый.

Мужчина в сюртуке быстро вернулся на своё место, и остальные сели по местам.

— Владимир прожектёрствует, чтобы Хранитель занял место в «Ордене».

В зале повисла гробовая, я бы сказал, тишина.

— Я протестую, — снова вскочил с места и закричал толстяк в кителе.

И на местах гул голосов усилился.

— Я понимаю общее негодование, — сказал седовласый. — Мы должны выбрать достойнейшего из списка всех кандидатов. Кроме того, Иннокентий Саввович, наш почётный гражданин с наивысшим правом занять место в «Ордене», правда без права участия. Но!

Гомон усилился ещё больше.

— Призываю всех к тишине! — крикнул седой мужчина. — Однако! Согласно оговорке в пункте 3.6 кодекса, мы должны учесть последнюю волю нашего члена «Ордена», кою он изложил письменно. Кроме того, согласно тому же пункту, у нового члена «Ордена» есть испытательный срок, который нам позволит убедиться в правильности такого решения.

Гомон стих.

— Вот теперь я закончил, — подвёл черту седовласый. — Пока для всех достаточно информации, чтобы переварить. Заседание объявляется оконченным. Все могут быть свободны. О новом совещании вас уведомят.

А вас, молодой человек, — седовласый посмотрел в мою сторону, — я попрошу остаться.

Все покинули зал, а мы с Владимиром и седовласым мужчиной прошли в кабинет рядом.

2.3 В кабинете

— Ну-с, Хранитель, начнём, — сказал «Седой». — Я не представился, меня зовут Афанасий Яковлевич. Я городской голова этого уезда, так сказать, власть законодательная. Владимир при мне.

Город у нас небольшой, однако дел у нас много: следить, чтоб торговля мукой шла нормально да казна пополнялась. А чтоб торговля нормально шла, нужно пристань в порядке содержать да дороги ремонтировать, а ещё острог вовремя пополнять теми, кто не хочет нормальной торговли. Но, как ты сам понимаешь, всегда есть кто-то, кто хочет жить немножечко лучше, чем остальные, да вдобавок ничего не делать. Потому острог у нас пустой не бывает. Поживёшь — разберёшься, что к чему.

Да, «Орден» — это мы, кто знает про артефакты и хранит тайну города. Без места в «Ордене» ты не сможешь заручиться поддержкой, стать своим и заходить к людям с проверками — не пустят. Сейчас мы слегка обозначили, что ты должен быть среди нас, этого должно хватить.

Теперь про твою работу. Библиотечному делу тебя учить не нужно: если б не знал, не прислали бы тебя.

А вдобавок к библиотечному комплексу у нас прилагается музейная экспозиция. Но есть особенность.

Часть экспозиции у нас находится не в музее, а у граждан нашего города. Почему так? Ну так повелось уж. И в обязанности Хранителя так же входит задача обходить этих граждан и проверять, что с экспонатами музея всё в порядке и они находятся там, где и должны быть. Вот в этой книге всё записано.

Афанасий Яковлевич указал на большой гроссбух.

— Надеюсь, — продолжил он, — к своим обязанностям вы будете относиться со всей аккуратностью, и мне будет что написать о вас в сопроводительном письме по окончании вашего испытательного срока. А пока — вот ваш кабинет, располагайтесь. Рабочий день у вас с восьми до пятнадцати или когда всю работу переделаете. Вот ключи.

Что ещё забыл сказать: иногда у нас в библиотеке бывают заседания нашего, так сказать, «Ордена». На заседания собираются практически все, к кому вам придётся заходить. Вход по особым приглашениям. Вам приглашение не нужно — вы, так сказать, принимающая сторона, чаёк должны обеспечить. Всё подготовите, не пренебрегайте гостеприимством, заодно со всеми познакомитесь.

На этом раскланяюсь, вынужден бежать по долгу службы. Увидимся. Есть у вас какие-то вопросы?

Я не успел рта раскрыть, как он пошёл к выходу, бросив на ходу:

— Что ж, рад был познакомиться. Если будут вопросы, непременно заходите, с удовольствием отвечу!

На этом он развернулся, на ходу набросил на себя длинную меховую шубу и шапку с околышем из меха и вышел из кабинета.

Мы остались вдвоём с Владимиром.

— Мда-а-ам, — протянул я.

— Что «мда-а-ам»? — не понял Владимир.

— Ну, какой-то резкий он у вас, внезапный, чёткий. Скажет — как отрежет. Я такому в конторе не привык. Да и одевается странно для главы города-то.

— С одной стороны, он глава города, а с другой — купец первой гильдии. Для него время — деньги, некогда рассусоливаться. Если на всех время тратить, работать когда?

— Тоже верно, — сказал я. — Только у меня вопросы остались: «Орден», «кодекс» — о чём вообще речь?

— Да как бы тебе сказать, — начал Владимир. — Слишком разношёрстная у нас тут публика собралась. У каждого своё мнение есть, как в городе дела вести. Каждый свой интерес ищет, каждый в свою дуду дует. Сутолока, стяжательство, клевета, воровство. И с верой тоже не задалось согласие: кто в бога верит, кто в черта, кто обряды мутит, кто хороводы крутит. А тут такое дело подвернулось интересное: стали мы зернохранилище очередное строить да на старое городище наткнулись. Обрушился кусок стены, а там всякая утварь была, которая давным-давно в земле пролежала. И вот весь наш люд разный на одном сошёлся. Неспроста это всё, и нужно это всё сохранить и всем вместе оберегать. И, что самое интересное, все как бы единогласно согласились с этим. Как бы у всех цель единая появилась.

Пока все общим интересом были увлечены, Афанасий Яковлевич, как человек мудрый, предложил «Орден» основать из самых достойных жителей города. «Кодекс» правил составил, под которым все подписались. Я ему помогал как юрист, конечно. Всё это завесой тайны покрыли. Слухи поползли. И мы в общем-то получили то, что хотели, — более-менее работающий контроль над разными слоями общества нашего города.

— А как же налёт тайны и мистики? — спросил я. — Мне вот Епифан успел рассказать, что если кто за пределы города вещицы из городища вывезти пытается, на город беды обрушиваются…

— Работать надо честно, упорно — и всё у всех будет хорошо. А байки эти… Ну, просто легенда немного вышла из-под контроля.

«Ничего себе из-под контроля вышла — у вас из-за неё Епифана убили», — подумал я, но вслух не сказал.

— Знаешь, — спохватился Владимир, — я на службу отойду на пару часов, а потом обедать будем. Дождись меня. Осваивайся пока, вопросы готовь.

После чего он оделся и так же быстро выбежал из здания, как и его предшественник.

Я остался в кабинете один.

2.4 На работе

Первым делом я выглянул в окно. Окно было покрыто толстым слоем пыли с внутренней стороны и грязи с наружной. Сквозь окно пробивался солнечный свет и кое-как освещал кабинет. В свете солнца в кабинете летала поднятая пыль.

Затем я прошёлся и сел за стол в кресло, в котором полчаса назад восседал Афанасий Яковлевич и раздавал мне ценные указания. Кресло было удобным, с деревянными подлокотниками.

«Дремать удобно», — подумал я.

На столе лежали гроссбух, кипы бумаг, перья и высохшая чернильница.

Сзади по обе стороны от кресла стояли шкафы. Створки шкафов состояли из двух частей: нижняя часть на половину высоты шкафа была деревянная, верхняя — с вставками из стекла.

«Продуманно, — подумал я, — можно видеть, что внутри, не открывая. И пыль, опять же, на бумаги и книги не сядет».

Шкафы и кресло стояли так, что для того, чтобы добраться до любого места в шкафу, нужно было сделать всего один шаг. Нижняя часть левого шкафа была открыта. В нём виднелся вмурованный в стену открытый сейф, из которого торчал ключ.

Я хотел взять гроссбух и убрать бумаги в сейф, но что-то меня остановило. Остановило меня то, что, несмотря на летающую вокруг пыль, гроссбух был подозрительно чист. Нет, конечно, в сейфе пыли не столько, сколько тут, но всё же.

Я сел в кресло и открыл гроссбух. На первых двух страницах в нём был перечень артефактов, полученных музеем из городища. Их было всего десять штук. На последующих нескольких страницах для каждого артефакта был размещён условный рисунок и составлена краткая аннотация.

Я посмотрел рисунок и прочёл:

«Каменная фигурка женщины — сделана из единого куска камня, силуэт сделан путём нанесения линий режущим инструментом. Женщина изображена с поднятыми к небу руками. Скорее всего, богиня плодородия и женского начала. Разместить в земской больнице».

Я перелистал ещё несколько страниц и нашёл фигурку лошади, которую искал. Рядом с картинкой была надпись:

«Каменная фигура коня — сделана из единого куска камня путём обтачивания. Конь изображён с высоко поднятой головой. Скорее всего, символ власти. Разместить в земской управе».

— Ах вот, значит, как: не лошадь, а конь. И похитили его у самого Афанасия Яковлевича, — подумал я. — За власть и убить недолго, особенно если веришь, что маленькая каменная фигурка тебе эту власть обеспечивает.

Я прошёлся по остальным картинкам и описаниям. После этого в гроссбухе был записан график посещений и проверок мест хранения утвари.

Запись обрывалась в середине прошлой зимы. Список проверок останавливался как раз на лошадке, то есть на коне. И в строке не было записано, где и когда конь был. Видимо, тогда пропажа коня и была обнаружена.

И ещё мне вдруг подумалось, что и предыдущий Хранитель мог пропасть из Города Ч. примерно в то же время. Нужно будет спросить об этом у Владимира при случае.

Что-то не давало покоя: последняя страница записей как-то хуже гнулась и была чуть плотнее остальных. Я пододвинул лампу, прислонил к ней страницу и начал разглядывать её на свет, а потом, когда страница немного нагрелась, на ней на месте предполагаемой записи о коне начали проступать буквы: «Тикай отседа, тебе конец!»

Дрожь моментально пробрала меня до костей. Это послание оставил какой-то из предшественников. Только кому… Следующему библиотекарю? И он его не прочитал, перед тем как пошёл искать коня? Предупреждение точно никто не читал: после проявки теплом оно уже не исчезнет. Или предупреждение было мне?

Пожалуй, нужно быть настороже и, на всякий случай, не задавать лишних вопросов Владимиру. Я убрал гроссбух и бумаги в сейф, запер его, ключ положил в карман и пошёл дальше осматривать свои «владения», периодически оглядываясь, не промелькнёт ли где-то чья-то тень.

Из кабинета я вернулся обратно в просторный зал, в котором у нас было собрание. Тут до меня наконец дошло, что это был не просто зал для торжественных приёмов, а читальный зал. Ну, точнее, это был такой читальный зал, в котором не стыдно было проводить торжественные приёмы. В читальном зале были расставлены столы со стульями, тоже весьма покрытые пылью. В очертаниях пыли угадывалось, что ранее на столах что-то было, но пропало — скорее всего, керосиновые лампы. В читальный зал вели четыре двери: входная, через которую мы входили, дверь в мой кабинет и ещё две. Конечно, я их подёргал. С одной стороны — природное любопытство, с другой — как сказал Владимир, теперь это моя «вотчина».

Я перебрал ключи на связке и отпер первую дверь. За ней было темно, и мне пришлось вернуться в свой кабинет и взять керосиновую лампу со стола, чтобы видеть, что в комнате. А в комнате были книги. Это было самое сердце библиотеки — хранилище книг. В нём стояли огромные стеллажи от пола до потолка, заставленные книгами. На одной из полок я разглядел книгу потолще — и точно, это был ещё один гроссбух с описью книг. Наметанным глазом я пробежался по списку. В библиотеке должны быть очень интересные и редкие экземпляры.

Я поводил лампой у полок. Сразу бросилось в глаза, что на многих полках вместо книг стоят бумажные тюки. Я пощупал тюки — судя по всему, в них были книги. Вот, собственно, и ещё один вопрос для Владимира: что происходит в библиотеке, если книги даже не разворачивали?

Я вернулся в читальный зал и взглядом нашёл крутящийся ящик с алфавитным указателем книг. Открыл один наугад. Он был пустой. Всё понятно. Крайняя степень запущенности…

Я подёргал вторую дверь в читальном зале. Дверь не поддалась. Тогда я перепробовал все ключи на своей связке. Ни один не подошёл. Что ж, ещё один вопрос к Владимиру.

Я спустился вниз по лестнице. Под лестницей было ещё несколько дверей, за которые стоило заглянуть, но мне стало отчего-то так тоскливо от этого запущенного места и клубов пыли, от этих загадок и недосказанности, от людей, которые были приветливы, но не до конца откровенны, что захотелось выйти на улицу и подышать свежим воздухом.

2.5 Филимон

Улица встретила меня ещё большей морозной свежестью. Часы показывали половину первого, до возвращения Владимира время ещё было. Я решил с праздным любопытством прогуляться вниз по улице. Куда-то же я должен был прийти. Если меня не подводил мой топографический кретинизм, где-то там должна была находиться река.

По обе стороны дороги неслись сани и спешили люди. Похоже, жизнь здесь не останавливалась ни на минуту.

Я прошёл библиотеку, перешёл переулок и залюбовался торговыми домами, которые судя по объявлениям предлагали чай и сахар. Так, оглядываясь по сторонам, я дошёл до большого перекрёстка. Вот уж где было настоящее движение. Туда-сюда сновали люди и повозки. С перекрёстка открывался вид на бескрайнюю равнину. Ну да, какая река зимой.

— Уйди, зашибу! — заорал кто-то сзади, и я еле успел отскочить к краю дома. Возница не справился с управлением, и телега заехала на тротуар.

«Эх, вернусь-ка я обратно, пока не поздно, а то будет обидно, что мой первый день сразу станет и последним», — подумал я и повернул назад.

«А ещё, — подумал я, — как интересно: холодно, казалось бы, и в доме, и на улице, но совершенно разные ощущения. Там вроде и тихо, и спокойно, но стены наваливаются на тебя так, что хочется сбежать, а здесь наоборот — простор, людской поток, но побродишь какие-нибудь полчасика на морозе — и вроде не так уж и плохо в помещении было».

Когда я подходил ко входу в библиотеку с одной стороны, с другой стороны приближался Владимир с каким-то человеком, закутанным в пальто и с шапкой-котелком, надвинутой на самый лоб, явно не по погоде.

Владимир остановился, представил меня как библиотекаря своему спутнику, потом повернулся ко мне и представил его:

— А это Филимон. Он временно выполнял обязанности библиотекаря и должен передать вам дела. Если у вас появились какие-то вопросы, лучше задать ему. Да что же мы на улице стоим? Пройдём внутрь!

Мы поднялись по лестнице и прошли в читальный зал. Солнце находилось буквально в своём зимнем зените и максимально освещало внутренности зала, отчего пыль на столах, общее запустение и необжитость проступали как нельзя ярко.

— Вопросы появились, — сказал я. — Начнём с того, что здесь холод собачий. Топить не пробовали?

— Так а чего тут топить-то? — возмутился Филимон. — Сюда и не приходит никто, чего дрова переводить?

— Так может, сюда и не приходит никто, потому что холод такой? — полюбопытствовал я.

— Ну как не приходят? Приходят когда. Я топлю. Сегодня не успел — сбор экстренный был, кто ж знал.

— А книги? — возмутился я. — Ну их же нельзя на таком морозе хранить!

— А что им будет-то?

Вот и поговорили.

— На столах лампы керосиновые должны быть, где они? — продолжил я.

Глаза Филимона забегали, но он быстро нашёлся:

— Так я их это… на ответственное хранение забрал, чтоб не украл никто.

— А когда их можно будет забрать из ответственного хранилища?

— Да, боюсь, никогда. Украли их, у меня и бумага есть. Весь склад обнесли, у ворюги!

Владимир встрял в разговор:

— Склад помню, но не помню, что там в списке украденного были лампы.

— Были-были, — заверил Филимон. — А если и не были, то просто забыли внести.

Я хмыкнул, зажёг керосиновую лампу, взятую из кабинета, и вошёл в хранилище.

— Вот ещё, — сказал я. — Надо бы книги в библиотеке с описью сверить. На первый взгляд, не хватает кое-чего. Может, они, конечно, в свёртках на полках стоят. Что это за свёртки?

— С какой ещё описью? — сглотнул Филимон.

— А это, — пришёл на помощь Владимир, — в тюках и есть книги, только не разобранные. Филимон, почему тюки до сих пор не открыты?

— А что я? — спросил Филимон. — Библиотекарю поручено, а я кто?

— Так тебе поручено было, — сказал Владимир.

— Так я денег за это не получаю, почто мне? — парировал Филимон. — Мне сказали за порядком следить, я следил, больше ничего не знаю. Описей никаких не знаю. Ни под чем не подписывался, когда принимал.

— Это правда, — сказал Владимир. — Быстро всё произошло…

— Понятно, — сказал я. — Разберёмся. Но есть ещё вопросы. Вот эта дверь: что там за ней, где от неё ключ?

— Так это… почём мне знать? — сказал Филимон. — Все ключи на связке были.

Я протянул связку Филимону.

— А давай так, — предложил Владимир. — Ключи у тебя сегодня утром забрали, больше ни у кого их не было. Если через пять минут дверь не откроешь, прям отсюда в острог пойдём. Так что давай, открывай, в твоих интересах. А мы тут пошепчемся, покуда ты пыхтишь.

Владимир под локоть отвёл меня к дальнему окну, чтобы нас не было слышно и мы не мешали Филимону.

— Понабирают всякую сволочь, — в сердцах вполголоса сказал он, — а потом не знаешь, как избавиться.

— Родственник чей? — спросил я.

— Родственник чей, — ответил Владимир и уставился в окно.

В это время замок на двери поддался, и Филимон распахнул дверь.

Дверь вела в чулан. В чулане было темно, пыльно и ничего не видно.

— Ну вот, — сказал довольный Филимон, — ключик нашёлся. Было бы из-за чего пылить!

И хлопнул дверью. Пылить было из-за чего. Пыль взвилась столбом, и мы начали чихать.

— Надо бы акт приёма-передачи подписать, — сказал Филимон, отчихавшись, и протянул мне бумаги.

— А я что ли теперь материально ответственный вот так и сразу? — спросил я.

— Да, — ответил Филимон. — Но бумаги подписать — это чистая формальность. Скажите ему, — кивнул Филимон на Владимира. — Ключи я тебе отдал, что тебе ещё нужно?

— Конечно-конечно, — сказал я. — Ревизию проведу и сразу.

— У нас так не принято, — сказал Филимон. — Начинать знакомство с недоверия.

Всё это время Филимон стоял, заслоняя собой вход в чулан.

— Ну, — протянул Филимон, — нет акта — нет ключей — и протянул руки к замку.

— О, не стоит себя утруждать, я сам закрою, — сказал Владимир, быстро опередив Филимона, после чего захлопнул и запер дверь, а ключи положил к себе в карман. — И пока выступлю арбитром в этой истории.

— Эй, у меня там вещи остались, — грозно сказал Филимон. — Надо бы забрать.

— Ну так заходи потом, — ответил я. — Поищем вместе. А сейчас у нас вроде дела были, — подмигнул я Владимиру.

Филимон зло зыркнул на меня, спустился по лестнице и вышел из парадного.

— Зря ты себе врагов сразу наживаешь, — сказал внизу Владимир и передал мне ключи.

— А в чём наживание врагов? В том, что меня обмануть пытаются, а я не против должен быть? — удивился я высказыванию Владимира, будто его с нами всё это время не было.

— Поделикатнее надо было, — успокаивающе сказал Владимир. — Впрочем, работа твоя — тебе виднее, как поступать.

Странно мне это показалось: ещё минуту назад Владимир сам готов был прибить Филимона, а тут сразу как-то сдал позиции.

Мы тоже спустились вниз, и Владимир показал на двери под лестницей.

— Вот здесь коморка твоя служебная. Небольшая, одно окошко, да кровать со столом. Удобно — на работу и с работы ходить, но жить у меня рекомендую. Под другой лестницей — котельная, библиотеку отапливать, — показал Владимир. — Только вход снаружи. Библиотеку, конечно, нужно отапливать, ты прав. У нас здесь специальное отопление тёплым воздухом спроектировано. Сам барон Йохан фон Берген постарался, ты его сегодня видел, да вряд ли запомнил. Отоплением до этого Филимон занимался, но теперь самому придётся, не обессудь.

— Ну и займусь, чай не кисейная барышня, — ответил я.

— А теперь обедать пойдём, — сказал Владимир. — Параскева сготовила уже путное чего-нибудь.

Мы вышли в город, в котором солнце потихоньку пошло в сторону заката, и двинулись обратно к Владимиру той же дорогой, которой шли утром.

В кармане у меня позвякивали ключи от всех дверей.

2.6 Вечером

За ужином у Владимира подавали азу из обжаренных кусочков мяса, тушёных с помидором, луком и картофелем. Таким блюдом меня не удивить, а вот запивали аракы. У нас-то аракы и покупную не встретить, а тут делали сами, да очень толковую.

Ну или как лучше сказать: пили аракы, а закусывали азу. Кому как привычнее будет.

Первая была в тишине и не чокаясь — за Епифана.

Разговор не клеился. Каждый сидел и думал о чём-то своём.

Не важно, что ещё утром зарекался не пить — ну как тут откажешь?

Я старался не думать ни о чём серьёзном, дабы не впадать в кручину. Поэтому я думал о вкусе аракы. По вкусу вроде водка, а вроде и не водка, потому что мягче водки. Водка она везде почти одинаковая, потому что технология у всех одна. То ли дело аракы: каждый делал кто как мог. Гнали по типу самогона, только из сыворотки, оставшейся после производства сыра. А тут и рецепт сыра у всех свой, и сыворотка своя, и технология гонки своя, потому и конечный продукт получался у всех разный. На душе немного потеплело, язык начал развязываться.

Чтобы как-то сменить тему угрюмого молчания, я постучал вилкой по рюмке, чем вывел Владимира из задумчивости:

— Тост! За сочные травы ваших бескрайних земель, за невиданные надои ваших молочных коров, за волшебное искусство ваших сыроваров, которые оставляют немного сыворотки после варки сыра, из которой получается столь прекрасная аракы. До дна!

Владимир вяло улыбнулся и чокнулся со мной, но до дна выпил.

Он пил не так, как пьют в питейных заведениях — опрокидывая стопку и крякая. Он пил, вливая в себя напиток тонкой струйкой, смакуя как бы каждую каплю. Я тоже так попробовал. У напитка и вправду был вкус.

— Это ты Параскеве скажи, — сказал Владимир. — Её рук дело. Она и корову подоит, и сыр сделает, и аракы. Ничего у неё не пропадёт. Чудо-хозяйка.

По лицу Владимира начал разливаться румянец.

Со стен гостиной на нас смотрели семейные фотографии Владимира, снятые в каком-то фотоателье. На них он выглядел моложе и куда беззаботнее, чем сейчас. На одном из фото в кругу семьи также был Епифан. Тоже моложе, мельче и не такой матёрый, каким я его запомнил.

— Каким парнем был твой брат? — сказал я Владимиру, кивнув на портрет.

Владимир проследил мой взгляд и тоже некоторое время смотрел на портрет. Потом достал кисет с табаком, тонкую бумагу для папирос и ловким движением скрутил самокрутку, после чего предложил мне. Я не отказался. Так-то я не курил, так, иногда баловался, только в подходящей компании и только после рюмочки. Да и не пил я почти. Но сегодня был как раз такой день. Да что уж день — вся неделя была такая.

Владимир скрутил вторую самокрутку себе так же ловко, чиркнул огниво, затянулся, выдохнул белый клуб дыма в потолок и рассказал:

— Епифан меня на восемь лет старше был. Папенька наш всё детство занятый был, не до нас ему было. Так что Епифан мне и за брата, и за старшего товарища, и за отца был. Когда маленькие были, летом и осенью на охоту ходили, силки и капканы ставили — на птицу, на зверя. Как постарше стали, на охоту ходили круглый год. И узлы он меня вязать учил, и как зверя выследить и подманить, и как добычу освежевать, и как из ружья стрелять, чтобы шкуру не попортить. А как постарше стали, Епифан отцу стал помогать с делами управляться, а мне там делать нечего было. Я уже всё больше один да с няней — непонятно как взявшейся в наших краях француженкой. И языки с ней учил, и точными науками занялся, и университет окончил. А Епифан всё отцовскими делами занимался. Так и получилось, что он больше по купеческим делам, а я по городским. Не было у нас, конечно, уже такой дружбы, как в детстве, но виделись по праздникам да по работе. А теперь вот всё. Завтра последний раз свидимся. Привезут его, да похороним с утра тихонько.

— А что значит «тихонько»? — спросил я.

— Мы христиане по честному кресту, мы покойных без отпевания хороним. Про рябиновое согласие слыхал?

— Не слыхал.

— Ну завтра тебе всё покажу. А пока отдохнуть надобно перед завтра. Давай по последней и на боковую.

— По последней так по последней, но я пройдусь ещё, посмотрю, что тут у вас. Уж больно луна яркая — так просто не заснуть.

— До реки версту идти, сходи. Выходишь и направо до конца. Только аккуратнее: отребье сюда не суётся, но всё же. Бережёного бог бережёт.

Мы выпили по последней, и я покинул гостиную, оставив Владимира наедине с собой. В сенях утеплился как следует — всё-таки зима, ночь — и вышел на Екатерининскую.

На улице была холодная зимняя снежная ночь. Тьма стояла неимоверная, был как раз первый день новолуния. Фонарей на улице не было, но очертания домов угадывались, глаза постепенно привыкали к темноте.

Я вдохнул воздух полной грудью и двинулся аккуратно по дороге, оглядываясь, чтобы не потеряться. Справа были дома, слева был санный след и сугробы. Повозки и люди исчезли с улицы. В голове мысли скакали с одной на другую, а аракы, вместо того чтобы их успокоить, подхлёстывала их с новой силой.

«Куда я вообще попал? — думал я. — Ну что, плохо жилось, что ли? А с другой стороны — ну кто и что меня задерживало там, где мне неплохо жилось? Ну не согласился бы я ехать. Ну выплатили бы мне жалованье за месяц. Ну растянул бы я его кое-как на три месяца при условии, если жить у товарищей. И если не пить горькую. А как её не пить горькую-то? За месяц бы и пропил всё. А потом что? Случайная подработка да плохая компания. Заработал — пропил. Не заработал — занял да пропил. В лучшем случае — долговая яма, а в худшем — нож в печень, никто не вечен. А тут не успел приехать — уже приключения. Второй день, а уже вон сколько всего произошло, а это я даже работать не начал. Не город — сказка…»

— Тпру! — раздалось в ночи, и сани с лошадью, которые неслись слева наперерез, начали резко тормозить.

Я так глубоко был в своих мыслях, что не заметил, как перехожу улицу. Улицу, хоть и безлюдную, но всё же улицу. Я встал как вкопанный. Непонятно, куда решит оттормозить возница — тут уж лучше дело судьбе предоставить. Сани на снегу занесло, их накренило, и кто-то из саней полетел прямо в меня. Судя по размерам, в меня летел ребёнок. Сразу было понятно, что возница был опытный: развернул сани так, чтобы ребёнок улетел в сугроб без особых последствий. Просто в этом сугробе уже был я и смягчил его падение вместо сугроба. Правда, падение не обошлось без последствий для меня: у ребёнка в руках был деревянный сундучок, который прилетел мне в голову. В сугробе я на несколько секунд отключился.

А очнулся я от того, что передо мной была картина, как будто с иконы писанная — улыбающееся лицо ангела, правда в полной темноте. Я улыбнулся ангелу. После чего почувствовал резкую боль в ушах и закричал. Ангел-спаситель растирал мне уши снегом. Та, кто с первого взгляда показалась мне ангелом, оказалась настоящей дьяволицей с чёрными вьющимися волосами в одежде возницы, колотящей меня руками по лицу. Впрочем, весьма симпатичной — это мне не показалось.

— Хватит! — взмолился я и попытался оторвать её руки от своего лица, но мои руки были вжаты в снег её коленями.

— Очнулся, — хищно улыбнулась она и поднялась с колен.

Ребёнок, которого я пытался поймать, стоял рядом с санями, поваленными набок, и держал под уздцы лошадь. Ну как ребёнок — девочка лет восьми.

— А давай его здесь прикопаем? — сказала девочка. — Он мне сундучок сломал.

— Мари, — одёрнула её девушка-возница, произнеся имя с ударением на букву «и», — ты же собираешься быть гимназисткой!

— Не нужно меня прикапывать, я вам пригожусь, — попросил я, начал вставать и отряхиваться. — И сундучок починю.

— Ну можешь прямо сейчас пригождаться начинать, — ответила девушка. — Сани бы на место поставить.

Я подошёл к саням и всем весом навалился на них. Сани чуть-чуть скрипнули и не поддались. Я разбежался и ещё раз попробовал с разбегу. Сани опять чуть скрипнули. Я повернулся и развёл руками.

— Городской, что ли? — спросила девушка, подошла к саням, вынула откуда-то снизу бревно и длинную палку, положила бревно на снег и, используя палку как рычаг, надавила. Сани со скрипом встали на место.

— Надо было прикопать, — сказала Мари.

Девушка одёрнула её и велела садиться.

— Как зовут-то вас, мадемуазель? — спросил я.

— Жюли, — так же произнеся имя с ударением на букву «и», ответила девочка за неё и показала мне язык.

Девушка запрыгнула на козлы кучера, вдарила по лошади поводьями — и сани понеслись в ночь.

А я передумал идти дальше смотреть на реку, развернулся и побрёл обратно. Хватит на сегодня приключений, надо выспаться перед новым днём.

А до реки я обязательно доберусь!

2.7 Рябиновое согласие

Вставали рано. Собирались молча.

Пошли с Владимиром в дом Епифана за его женой Анной Матвеевной.

При входе в дом висел портрет Епифана с чёрной ленточкой на правом нижнем углу. Епифан на портрете был одет по самой щегольской моде купцов первой гильдии: в меховую чернобурку и каракулевую шапку. Под шубой угадывался парчовый жилет с золочёной нитью. На пальце был перстень с большим драгоценным камнем, в руке — трость с золотым набалдашником. Епифан знал толк в искусстве, зря я тогда про Ван Гога ему наплёл. Да что толку теперь.

Анна Матвеевна была одного возраста с Епифаном, но сейчас выглядела куда старше. Высокая статная фигура и абсолютно белое лицо.

У Епифана осталось четверо детей — мал мала меньше, самая малая только родилась. Дети бегали и кричали вокруг, наполняя дом жизнью и смехом. Им пока ничего не сказали. С самой маленькой стояла нянька.