Бесплатный фрагмент - Хроника одного дара

Улыбка на краю бездны

Я — невольный свидетель, обречённый видеть то, что скрыто от других: холодные, мерцающие тени будущих смертей на лицах живых людей. Шёпот их судьбы нарастает по мере приближения конца, выдавая тихую агонию, что разворачивается за обманчиво спокойным фасадом жизни.

Мой дар — не благословение. Это проклятие, впившееся в меня когтями. Знакомые часто спрашивают: «Как ты живёшь со всем этим?» В их глазах читается любопытство, граничащее с суеверным страхом, и тайная надежда, что сейчас приоткроется завеса над потусторонним.

Для кого-то другие люди — это просто улыбки, жесты, слова, социальные маски. Для меня каждый человек — это оголённый нерв, сияющая, пульсирующая душа. Одни светятся ровным, тёплым светом, как дальние звёзды. Другие испещрены тревожными тенями, шрамами от старых обид. А третьи… третьи похожи на едва тлеющие угольки, готовые угаснуть от малейшего дуновения ветра. Они ходят среди нас, дышат, улыбаются, но уже давно отмечены печатью грядущего конца.

С годами я научилась избегать толпы, не смотреть людям в глаза в транспорте, не прикасаться к рукам продавцов в магазинах. Но как не прячься от жизни — несчастные души всё равно находят меня, пробиваясь через любые преграды…

Раннее, сонное утро, когда ещё весь мир спит — моё единственное, хрупкое спасение. Счастливые часы, когда можно притвориться обычной женщиной по имени Тая, которая просто пьёт согревающий чай в любимом кресле, уютно укутавшись в плед. Я медленно глотаю горячую жидкость, чувствуя, как спасительное тепло растекается по телу, пытаясь прогнать глубокий внутренний холод, давно ставший второй натурой. За окном затихает ночной шторм, по стеклу сползают последние капли дождя. В такие минуты удается почти забыть, кем я являюсь. Почти…

Тишину, как тонкую плёнку, разрезал звонок. Макс… Земной якорь в мире обычных людей. Один из немногих друзей, кто знал обо мне правду, не бежал от этого и не смотрел как на диковинку. С этим человеком можно быть самой собой.

— Тая, привет! — раздался густой и бархатистый мужской голос. И я мгновенно мысленно представила этого красавца: высокий, в замасленной робе, с сигаретой в углу рта. — Минуточку, дорогая, тут состав…

Сквозь грохот и лязг движущегося поезда донеслось обращённое к кому-то: «О, Санька, здорово!» Макс на кого-то отвлекся, и послышалось чьё-то смазанное, доброжелательное «Привет!» в ответ.

— Ну всё, теперь можем говорить, — друг снова вернулся к разговору, и в его тоне появилась знакомая, немного усталая нотка. — Докладываю, значит! Ничего нового тут, погода отвратительная, сырость насквозь пробирает. Обычная осенняя хандра. А ты как там? Морем сегодня любуешься или под пальмами нежишься?

И Макс заливисто засмеялся.

Я уже открыла рот, чтобы ответить и выдать набор стандартных шуток эмигранта со стажем, как вдруг внезапно вся реальность начала терять очертания. Мир перевернулся и сжался до точки в телефонной трубке. Смех Макса превратился в отдалённый фон, как будто кто-то выключил звук. А потом пришло ЭТО. То, чего меньше всего ожидала сейчас…

Почти физическое вторжение.

Резкий, беспощадный удар под дых! Воздух с шумом вырвался из моих лёгких, оставив внутри пугающую пустоту. Удар! Ещё удар! Всесокрушающее цунами из чистого, нефильтрованного отчаяния ворвалось в моё сознание через километры проводов, сокрушая всё на своём пути. Жгучая физическая боль вывернула изнутри — сердце сжалось в ледяной ком, лёгкие отказались дышать, ноги подкосились. В висках забился свинцовый набат.

И уже не телефонную трубку я сжимала в руках, а держала на ладони чью-то трепещущую душу, которая металась, билась, рвалась на части. Я ощущала её — изорванную, истекающую последней надеждой. Она кричала. Не словами. Безумной агонией. Чужая душа цеплялась за мое сознание, как за последнюю соломинку, и умоляла: «СПАСИ! Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ МОГУ! ПОМОГИ!»

Это была не просто просьба, а последний, отчаянный выдох тонущего, в котором спрессовался весь ужас и вся обречённость… В глазах потемнело, и комната поплыла.

И тогда, тем самым внутренним зрением, которое включается в особые моменты, я увидела тонкую, серебристую, судорожно пульсирующую нить. Она шла из ниоткуда, сквозь время и пространство, и впивалась прямо в моё солнечное сплетение, дёргая его в такт этому безмолвному воплю. Трепещущая струна была душой того незнакомого человека, с которым сейчас говорил Макс. Той самой, которая не просто звала на помощь, а трепетала в последней, отчаянной судороге, чувствуя, как её вот-вот перережут ножницами небытия.

Чашка бесшумно выскользнула из моих онемевших пальцев и с глухим стуком грохнулась о пол, разбрызгивая по дереву тёмные капли. Но не осколки я видела перед собой сейчас, а картину, как по той мерцающей серебристой нити бежит чёрная, ядовитая волна отчаяния, отравляя всё вокруг.

— Макс! — собственный голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом, полным неподдельного ужаса. — С кем ты только что поздоровался?

— С Сашкой. Электромеханик наш, — ответил друг, и в тоне сквозь грохот прорвалась лёгкая озадаченность. — Почему спрашиваешь? Что не так?

— Всё не так… — я пыталась глубоко вдохнуть воздух, но не получилось. — Что это за человек? Расскажи, Макс! Срочно, каждое слово сейчас важно!

— Тая, ты меня пугаешь, — голос на том конце провода стал серьёзнее. — Ладно… Нормальный мужик. Спокойный. Женат, двое детишек, маленькие ещё. Года три уже знакомы, никогда никаких проблем с ним. Почему ты спрашиваешь? Что случилось?

— Душа… Сашкина душа, — сдавленно всхлипнула я, чувствуя, как та самая нить дёргается, посылая по ней новые разряды паники. Становится частью меня, пульсирующей, окровавленной раной.

— Она здесь. Вышла на связь. Рвётся ко мне изо всех сил и просит о помощи. А это значит, что человек в беде и стоит на краю пропасти. Ещё один шаг — и Саши не станет!!!

— Да не может быть! — Макс фыркнул, и в голосе зазвучало недоверие. — Может, тебе показалось? Я же только что его видел! Улыбается, как обычно, всё в полном порядке. На днях говорил, что детям качели будет мастерить на выходных, всё руки не доходят, отшучивался, как обычно…

— Человеку не до шуток, Макс! — перебила я мужчину, и голос сорвался на крик. — Ему плохо! Смертельно плохо! Прямо сейчас, понимаешь? У тебя на глазах почти уходит человек, а ты не видишь! Не замечаешь, как рвётся и болит его душа? Что внутри — сплошная рана?

— Тая, дыши глубже, успокойся… — друг попытался говорить мягко. Потом нервно рассмеялся, коротко и сухо. — Может, все-таки ошибаешься и показалось? Переработала, устала… чай, уже не молода, а, мать?

— Это не улыбка у Саши, Макс, — это искусная маска для всех! Надел, чтобы изображать лживое благополучие. А внутри всё кричит и умоляет о помощи! Этому человеку жить осталось всего несколько дней!!! — я закричала так, что в горле запершило и заныли связки. Костяшки пальцев побелели от того, с какой силой был нервно сжат телефон.

Сквозь нарастающий шум в ушах услышала тяжёлый, раздражённый вздох Макса. Недоверие окончательно перетекло в досаду. Увы, я часто видела это в людях и раньше… Знала, что последует за этим, но должна была хотя бы попытаться помочь незнакомцу, чья душа сама вышла на связь.

— Тая, ну что я могу сделать, а? Силком тащить Сашку на исповедь? В лоб спросить, что ты там задумал? Неудобно, понимаешь? Нельзя же лезть людям в душу, если они не просят. У всех проблемы, и у меня тоже дел и забот разных полно, не хватало ещё в чужой жизни копаться. — продолжал Макс, отгораживаясь от чужой беды.

— ПОДОЙДИ К НЕМУ! — взмолилась я, и в голосе послышались слёзы отчаяния. — ПРЯМО СЕЙЧАС! УМОЛЯЮ, МАКС! Заклинаю всеми святыми, иди! Найди повод. СПРОСИ ещё раз, КАК ДЕЛА… ЧТО УГОДНО! Заставь Сашу говорить!! СЕЙЧАС ЖЕ! Будь с ним, не бросай — человек погибает без поддержки и готов сдаться. Ты сейчас — его последняя надежда и соломинка! Умоляю, Макс, — иди!

— Ладно, ладно! Успокойся! Сейчас схожу, поговорю с ним ещё раз… — друг сдался, оглушённый женской истерикой. — Жди, не отключайся.

Я сидела не дыша, прижав трубку к уху, прислушиваясь к внутренним ощущениям и приглушённым голосам где-то вдали. И тогда почувствовала нечто новое: по нити, что связывала меня с незнакомцем, пробежала волна… стыда. Горячего, обжигающего, унизительного стыда. И следом — тяжёлый, удушающий, непробиваемый покров лжи. Саша пытался закрыться, спрятаться, закопаться в себе ещё глубже. Сделать вид, что ничего не происходит и что всё в порядке. От этого его душа металась ещё яростнее, словно птица в запертой клетке. Я физически это ощущала и буквально задыхалась от невыносимой боли.

— Ну, поговорил, — голос Макса снова прозвучал в трубке, и в нём читалось явное облегчение. — Саня говорит, всё окей, просто голова болит, с утра некогда было позавтракать. Улыбается. Ну видишь? Ошиблась. Успокаивайся давай.

— Врёт… — прошептала я, чувствуя, как по нити бежит липкая, скользкая волна обмана. — Не хочет говорить правду…

— Тая, ну я не психолог и не ясновидящий, как некоторые! Не могу вытащить из человека то, чего нет вообще, или то, что люди не хотят показывать, — занервничал Макс. — Ладно, обещаю, попозже, после смены, вытащу Саньку на кофе, поговорю по-мужски, окей? Успокойся уже. Позвоню ещё. Сейчас надо идти работать… Тая, слышишь?

— Да, Макс, — мой голос отозвался плоским, безжизненным эхом. — Всё в порядке. Иди работай.

Мужчина что-то ещё сказал, но я уже не слушала. Рука машинально опустилась, разорвав соединение. На полу темнела лужица чая среди осколков. Я видела их острые грани, но не могла встать и убрать. Не хотела даже двигаться. Дышать. Существовать.

Всё обрушилось, и наступила тишина. Не внешняя. Внутренняя. Тот самый визг, что разрывал мой мозг на части, оборвался. Резко. Полностью. Словно в комнате, где оглушительно ревела сирена, кто-то выдернул шнур из розетки.

И в этой внезапной, давящей тишине — ЩЕЛЧОК. Тонкий. Чистый. Как лопнувшая струна. Глубоко внутри, в самом сердце. Серебристая нить не порвалась. Просто исчезла. Растворилась в небытии. Оставив после себя лишь пустоту. Такую же абсолютную и бездонную, как космос. Я сидела, обняв себя за плечи, и тупо смотрела в стену. Внутри была мёртвая, гулкая тишь. Безысходность, в которой больше не было ни крика, ни надежды, ни самой жизни. Только холодный пепел…

И всё… Дни потянулись, как в ожидании у эшафота. Макс не звонил и не отвечал на звонки. Настойчиво писала СМС — в ответ тишина. Мир вокруг жил привычной жизнью. Ничто не дрогнуло, не изменило ритма. Вселенная равнодушно моргнула, проглотив ещё одну человеческую жизнь… а я не жила — стояла на пороге перед дверью, за которой уже знала, что находится. Знание висело на мне тяжёлым, мокрым плащом, отравляя каждый вздох. Пыталась работать, готовить, смотреть в окно — делать хоть что-нибудь, но везде мерещилось лицо, которое никогда в реальной жизни не видела — бледное, с пустыми глазами, с петлёй из собственного отчаяния, уже наброшенной на шею. Та самая багровая воронка, что ворвалась тогда через телефон, с каждой минутой сжималась всё сильнее, становилась плотнее, неумолимее. Остаток дней Саши догорал, как свеча, и почти погас. И я, связанная по рукам и ногам проклятым предчувствием беды, могла лишь ждать…

А потом зазвонил телефон.

Даже не глядя на экран, знала — это Макс. Подняла трубку молча, без слов. Просто поднесла её к уху. И сквозь треск помех на линии услышала тихий, прерывистый звук. Словно кто-то пытался говорить и плакать одновременно.

«Плачет», — с холодной ясностью осенило меня. И в этом звуке не было для меня ничего человеческого. «ТЕПЕРЬ — плачет», — горькая усмешка исказила мое лицо. Это был звук совести Макса, разбуженной слишком поздно. Тяжесть вины, которая уже никогда не отпустит, легла на его плечи… Голос друга был плоским, пустым, будто доносился из другого измерения.

— Тая… Тут это… Сашка повесился!

Взволнованно сообщил друг то, что уже и без звонка точно знала. Холодный камень, лежавший на сердце еще с ночи, будто врос в плоть, стал её частью и давил сейчас со страшной тяжестью.

— Утром не вышел на смену… Не отвечал… Жена в командировке, дети у бабушки… Пошли проверять… Нашли в гараже в петле. Было слишком поздно… Слишком поздно… Как же так, Тая? Как так? Как такое возможно, что ты увидела беду через расстояние, а я не увидел этого в двух шагах от себя??? Господи, ну почему я тебя не послушал и ничем ему не помог! Всё думал «завтра, завтра, завтра» … а оказалось, у Сани уже не было этого завтра!.. Но, чёрт возьми, он же улыбался! Улыбался! — в голосе Макса стоял настоящий ужас перед этим абсурдом.

И во мне что-то надломилось.

— И что с того? — мой голос задрожал, став тихим и беспомощным. — Что с того, Макс? Думаешь, умирают только с гримасой боли? Нет. Чаще всего — именно с улыбкой. Потому что к этому моменту уже нечего терять. Нечего беречь. Это не улыбка, а последняя насмешка над миром и над тобой, который так и не заметил, что он тонул.

Макс молчал. В трубке было слышно только тяжёлое, сдавленное дыхание.

— Саня записку оставил, — прошептал Макс с трудом. — «Простите. Устал и не могу больше так жить. Никого не виню. Прощайте». И всё. А в кармане… — голос Макса срывался и дрожал. — А ведь в кармане у него… лежали три билета в цирк. На завтра. И… пластмассовая лошадка, розовая, которую младшая дочь ему как-то вручила перед уходом на работу, чтоб «папуля без нас не грустил» … Саша эту игрушку как талисман всегда с собой носил… Представляешь?

Перед моими глазами поплыли рваные картинки деталей самоубийства… обрывки чужой, сломанной жизни, которые, как щепки, всплывают после кораблекрушения. Долги. Кредиты, взятые под залог квартиры, чтобы годами оплачивать лечение и уход за парализованным братом, который недавно скончался. Александр тянул два дома, скрывая проблемы от всех: коллег, друзей и даже жены. Обещал свозить дочек на море, о котором девчонки постоянно мечтали. А сам не мог выбраться из долговой ямы, глубже которой для него ничего не было. И маска, которую Саша с улыбкой носил годами, слетела, обнажив жуткую изнанку…

Я закрыла глаза и чётко увидела эти яркие, цветные бумажки — билеты в цирк. И детскую игрушку в кармане человека, который уже всё для себя решил… Два этих простых, таких человечных предмета оказались тяжелее всей Сашкиной жизни. И боль внутри меня стала ещё невыносимее, превратившись в оглушительный реквием по незнакомцу, чью смерть ощущала сейчас как собственную. Удивительно: я оплакивала ушедшего из жизни Сашу, который даже не знал о моем существовании, но оставил неизгладимый след во мне.

Всем действительно еще интересно как живут с этим даром? Легко ли это? Отвечу: я ношу на своих плечах не силу, не знание, не власть. Тяжёлый груз. Груз чужих катастроф, невидимых миру драм, которые разыгрываются за самыми обычными лицами. Даже мимолётный контакт с людьми — это риск. Риск услышать очередной безмолвный, но пронзительный крик о помощи, который, к сожалению, почти никто больше не слышит.

И каждый новый человек — это потенциальная рана на сердце. Ещё одно имя, которое может трагически кануть в забвение и навсегда поселиться в закоулках моей памяти. Данная история — лишь одна из пережитых мной трагедий. Одна из многих…