Бесплатный фрагмент - Хирургия души. Дневник проекта «Феникс»

ОТ АВТОРА

Уважаемые читатели,

Перед вами не просто роман, а своего рода документальный эксперимент, зафиксированный в форме дневника. «Хирургия души. Дневник проекта „Феникс“» — это исследование процесса падения и возрождения человеческой личности, запертой в ловушке зависимости и отчаяния. Главный герой, Алексей, пытается выбраться с дна своего падения, восстановить себя по крупицам, перезагрузить свою жизнь, следуя простой, но невероятно сложной для его разрушенной личности программе — проекту «Феникс».

Эта книга предлагает взглянуть на механизмы саморазрушения и силу воли, способную противостоять им. Она о том, как прошлое, светлое и успешное, может стать катализатором самого глубокого падения, и как осознание этого падения становится первой ступенью к исцелению.

Я надеюсь, что эта история станет для вас не только увлекательным чтивом, но и поводом для размышлений о собственной жизни, о выборе и о тех внутренних битвах, которые формируют нас.

Искренне ваш, Автор.

ГЛАВА 1. УТРО ПЕРВОГО ДНЯ

НАСТОЯЩЕЕ: ПРОБУЖДЕНИЕ В АДУ

Боль не просто вернулась — она впилась в него ядовитой смолой, заполнила каждую клетку, пронзила каждый нервный путь, уничтожив саму возможность другой реальности. Она началась за несколько часов до пробуждения, выдёргивая из клочьев пьяного забытья короткими, обжигающими разрядами. Сознание возвращалось не плавно, а обрушивалось грубыми, бесформенными глыбами воспоминаний, смешанных с галлюцинаторным бредом. Он не просыпался — он бессильно тонул, захлёбываясь в густой жиже собственного физиологического ада.

Первым пришло осознание звука. Монотонный, гулкий, низкочастотный звон, исходящий не из ушей, а из самой сердцевины черепа. Он был похож на отзвук гигантского колокола, в который ударили много часов назад, и теперь вибрация медленно, но верно раскалывала его мозг на части. Затем — запах. Он был сложным, многослойным, как вино, но вместо ноток дуба и ягод здесь были аккорды застоявшегося пива, прокисшего пота, сигаретной золы, смешанной с грязной пылью, и сладковато-гнилостного аромата чего-то неживого, возможно, давно забытой еды, а возможно, — его собственного разложения.

Он лежал на спине, не решаясь пошевелиться, и его тело казалось ему чужим, тяжёлым, неподъемным грузом, сброшенным на него в наказание. Одежда, в которой он, судя по всему, провалялся всю ночь, липла к коже, пропитанная холодной влагой. Руки предательски, сами собой, потянулись к прикроватной тумбочке. Пальцы скользнули по липкой, засаленной поверхности, в поисках привычного спасительного холода стекла. Но вместо бутылки они наткнулись на осколок, который тут же впился в палец. Острая, точечная боль пронзила плоть. Хорошо. Ещё один источник боли, отвлекающий от общего, разлитого по всему телу огня.

Он заставил себя приоткрыть веки — и тут же зажмурился, сморщившись как от удара. Даже этот убогий, серый свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, оказался непереносимым. Стиснув зубы, он отвернулся, ища глазами спасения в привычном полумраке комнаты. Она встретила его знакомым до последнего пятна ужасом — унылым, законсервированным, его собственным. Пустые бутылки у стены. Горы смятой одежды. Пепельница, которую не было видно под пирамидой окурков, и столько же их валялось под столом, в самом центре чёрного оплавленного шрама на ковре. А на полу, в липкой бурой жиже, лежала та самая смятая фотография. Он помнил, как смотрел на неё вчера, пьяными, мутными глазами, и как в его мозгу, словно щелчок предохранителя, прозвучало одно-единственное слово: «ХВАТИТ».

Это не было очередным пьяным решением, которое на утро он и не собирался выполнять. Это была констатация края — края терпения, надежды, сил. Это была агония, достигшая своего апогея.

Собрав волю в кулак, который тут же разжался от слабости, он попытался сесть. Мир вокруг качнулся, поплыл, распавшись на пьяные чёрно-жёлтые пятна. Позвоночник хрустнул, суставы в коленях и локтях заскрипели с сухим, костлявым звуком, словно в них насыпали песка. Он сел на краю кровати, опустил голову на дрожащие руки и слушал, как его собственное сердце бьётся где-то в горле, нервно и испуганно.

Его взгляд упал на руки. Когда-то крупные, сильные, дорого ухоженные, с жилистыми, уверенными пальцами, способными сжать упругий теннисный мяч до хруста или нежно убрать мягкие пряди волос с лица любимой женщины. Теперь это были руки старика-неврастеника. Кожа — синюшная, тонкая, с сеточкой лопнувших капилляров. Ногти — обломанные, с набившейся под них чёрной грязью, почти вросшей в плоть. Они тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, и он с ненавистью наблюдал за этим танцем немощи.

Встать. С этого нужно было начать. Он оттолкнулся от кровати, и его ноги, словно ватные, едва удержали тело. Сделав шаг, он пошатнулся, вжался в стену — и шершавая, холодная штукатурка тут же впилась ему в спину через тонкую ткань рванной футболки. Путь до крошечной, вонючей кухни растянулся на несколько минут. Он шёл, едва переставляя ноги, хватаясь за спинки стульев и косяки дверей, словно был матросом, который пытался удержать равновесие на накренившейся палубе тонущего корабля.

Холодильник гудел, как умирающий шмель. Внутри, рядом с покрытой коричневато-зелёными пятнами банкой, в которой плавало что-то склизкое и серое, стояла пластиковая бутылка с водой. Простая, чистая, почти священная в этой зловонной дыре. Он вцепился в неё. Рука предательски дрогнула и бутылка со спасительной влагой, выскользнув, с глухим стуком упала на пол. Он застонал, наклонился, и мир снова поплыл. Темнота сгустилась на периферии зрения. Ухватившись за край раковины, чтобы не рухнуть, он подождал, пока она отступит.

Стакан. Нужно было найти стакан. Открыл шкафчик. Оттуда на него пахнуло затхлостью и чем-то кислым. На полке стояло несколько стаканов, покрытых липкой пылью и жирными отпечатками. Нащупал пальцами ближайший — с самыми грубыми гранями, за которые, как ему казалось, можно было зацепиться. Но его рука снова отказалась слушаться. Чтобы хоть как-то стабилизировать тремор, ему пришлось прижать локоть к телу, создав подобие опоры. Дрожащими руками плеснул в стакан воду. Прозрачная жидкость, словно жидкое серебро, пролилась, хлынув на липкий линолеум и босые ноги. Холодок заставил его вздрогнуть.

Он поднес стакан к губам. Первый глоток был пыткой. Тело, ожидавшее привычного, обжигающего яда, встретило чистую влагу с отторжением. Вода казалась пресной, чужой, почти горькой — она стала насилием над его инстинктом, над годами выстроенной химией зависимости. Сделав второй глоток, заставляя себя глотать, он почувствовал, как спазм тошноты подкатывает к самому горлу. Третий. Четвёртый. Он пил медленно, с усилием, пока не осушил стакан до дна. Поставил пустой стакан на стол и закрыл глаза. Вкус чистой воды был отвратителен, но ещё больше отвращения он сейчас испытывал к самому себе.

Его взгляд, бесцельно блуждающий по комнате, упал на старый, порыжевший рюкзак, валявшийся в углу. Из бокового кармана, откуда он вчера выбросил ту самую фотографию, торчал уголок синей тетради в клеточку. Он не сразу вспомнил, что это.

Он подошёл, наклонился и вытащил её. Тетрадь была дешёвой, обложка — выцветшей, мятой. На ней, корявым, скачущим почерком, было выведено: «Проект „Феникс“». Он сполз на пол, прислонившись к стене, и открыл первую страницу. От неё пахло дешёвой бумагой и вчерашней бормотухой.

Это был его пьяный истеричный манифест, написанный два дня назад, в одну из тех ночей, когда боль становилась невыносимой, а сознание выхватывало из тьмы обрывки спасительных идей. Он читал эти строки, и ему было стыдно. Стыдно за этот пафос, за эту наивную веру в то, что три простых пункта могут что-то изменить.

> 1. Выпить литр воды.

> 2. Сделать 10 приседаний и 5 отжиманий.

> 3. Умыться и побриться.

Десять приседаний. Пять отжиманий. В свои прежние годы, десять лет назад, он делал за одну разминку сотни, не замечая этого. Тогда его тело было инструментом, красивым, послушным, сильным, инструментом, доведённым до совершенства индивидуальными занятиями в одном из элитных фитнес-клубов Москвы. Но сейчас… Сейчас же эти цифры казались ему насмешкой, неприступной вершиной Эвереста, на которую ему предстояло взобраться на остатках воли трясущимися руками и хрустящими коленями.

Он отодвинул старый, шатающийся стул, расчистив себе крошечный плацдарм посреди хаоса. Десять приседаний… Он выпрямил спину, напряг мышцы бёдер, которые отозвались глухой, ноющей болью. Одно. Колени затрещали громко и отчётливо, будто ломались сухие ветки. Второе. Мышцы загорелись знакомым, палящим огнём, но теперь это был не огонь работы, а огонь расплаты. Третье. Дыхание сбилось. Четвёртое. Мир поплыл, в висках застучало. Пятое. Он не удержал равновесие и тяжело рухнул на стену, прислонившись к ней, чтобы не упасть, захлёбываясь воздухом, как рыба, выброшенная на берег. Всего пять…

Отжимания. Это было ещё более жестокое испытание. Он упёрся ладонями в липкий, вонючий линолеум. Руки дрожали, как в малярийном ознобе, его запястья казались тонкими, хрупкими прутиками. Он едва смог согнуть их два раза, прежде чем тело, тяжёлое и непослушное, рухнуло на пол, выбив из лёгких остатки воздуха коротким, стонущим выдохом.

Он лежал ничком, чувствуя, как пыль прилипает к его вспотевшему лицу. Стыд был горячим и живым, как ожог. Но сквозь стыд пробивалось что-то иное. Не гордость, нет. Пустота. Та самая пустота, которая остаётся на поле боя после сражения, которое ты проиграл, но все же выжил.

Измученный разум, ища убежища от унизительной реальности, отбросил его на десять лет назад. В то время, когда боль была иной, и мир лежал у его ног.

ПРОШЛОЕ (10 ЛЕТ НАЗАД): ВЕРШИНА МИРА

Солнечный луч, игривый и наглый, пробивался сквозь панорамное окно его кабинета на двадцать втором этаже и ловил воздушны пылинки, похожие на золотую пыль. Алексей, довольный и сияющий, откинулся на спинку кожаного кресла, чувствуя его дорогую, упругую податливость. Он только что повесил трубку. Голос его партнёра все ещё звенел в ушах: «Алекс, это гениально! Они подписали! Все условия наши!»

Победа. Острая, сладкая, как первый глоток шампанского. Он встал и подошёл к окну. Город внизу словно лежал у его ног, игрушечный и покорный. Алексей почувствовал себя его властителем. Его взгляд упал на золотые часы на запястье — дорогой, точный механизм, подарок Кати на годовщину. Он помнил, как она застёгивала ремешок, её пальцы, тёплые и нежные, скользнувшие по его коже. «Носи с победой», — прошептала она тогда. Это он и делал.

Он повернулся от окна и подошёл к стойке-бару, встроенной в стену. Небольшая, но изысканная коллекция виски. Выбрал себе один выдержанный, односолодовый, с дымным ароматом. Налил в тяжёлый хрустальный бокал, не спеша, растягивая удовольствие. Он не пил, чтобы напиться. Он пил, чтобы отметить. Чтобы ощутить вкус успеха на языке. Алкоголь был атрибутом статуса, наградой, и никогда бегством.

Поймал своё отражение в стекле окна — подтянутый, в идеально сидящем костюме, с уверенным взглядом. Он был скульптором, а его тело — мрамором, которому он придавал идеальную форму. Контроль. Абсолютный контроль над всем: над карьерой, над финансами, над своим телом, над эмоциями. Он был богом в своем маленьком, безупречном мире.

«Идеальная форма, Алекс! Так держать! Двести двадцать!» — эхо голоса тренера в раздевалке элитного фитнес-клуба казалось логичным продолжением этого дня. Он стоял перед огромным, безупречно чистым зеркалом. Свет был выставлен так, чтобы подчёркивать рельеф. Его тело было монументом, высеченным из мрамора и чистой воли: чёткий, стальной пресс, бугрящиеся бицепсы, жила, проходящая по шее, как канат. Не торопясь провёл рукой по упругой мышце живота с удовлетворением, граничащим с гордостью. Идеальная физическая форма. Он был воплощением власти. Власти над собой.

Внимательно посмотрел на своё отражение — молодое, энергичное, полное кипящей, неутомимой силы. В этих глазах горел азарт, амбиция, предвкушение новых побед. Он был на самой вершине, и эта вершина казалась ему монолитным, нерушимым фундаментом, на котором можно строить до небес. Подумал о Кате, о той самой вилле на Бали, которую она показывала ему с горящими глазами. Скоро. Очень скоро.

Он вышел из душа, пахнущий дорогим гелем и чистотой успеха. Белоснежное полотенце было небрежно переброшено через сильное плечо. Телефон в руке завибрировал — сообщение. Не от Кати. От Ирины. Новой, наивной стажёрки из маркетинга, с глазами, полными того самого обожания, которое он так ценил и которым так ловко пользовался.

Ирина (17:35): «Алексей, я не совсем поняла один момент по последней презентации. Вы не могли бы помочь мне разобраться за чашкой кофе? Мне очень важно ваше мнение. :)»

Алексей улыбнулся, глядя на своё отражение в тёмном экране телефона. В этой ситуации была лёгкая, приятная, казалось бы безвредная опасность, которая щекотала нервы и тешила эго. Он был хозяином положения, способным контролировать любую ситуацию. Один кофе. Ничего страшного. Он же заслужил это — маленькую разрядку, немного флирта, подтверждение своей власти. Легко, с чувством превосходства, набрал ответ:

Алексей (17:40): «Конечно, Ирина. В шесть у „Старбакса“ на углу. Я объясню вам всё.»

Положил телефон в карман. Это было маленькое, ни к чему не обязывающее решение. Всего лишь кофе. В этот момент он никак не мог подумать, что этот незначительный жест, этот крошечный камешек, станет первым в лавине, что сметёт его идеальный мир в бездну. Он был полностью уверен, что контролирует всё и не понимал, что самый страшный враг уже был внутри него — его собственная гордыня, его уверенность в своей неуязвимости.

НАСТОЯЩЕЕ: ТРИ ЧАСА ПОДВИГА

Алексей закашлялся, вырываясь из призрачного, солнечного мира прошлого. Сладковатый запах успеха сменился едкой и затхлой реальностью. С трудом он поднялся с пола, чувствуя, как глухо и неровно стучит кровь в висках. Пыль, грязь и прилипший к лицу пот создали на его коже грязную, отвратительную маску. Вчерашнее озарение, тот самый «щелчок», сменилось тяжёлой, будничной, изнурительной реальностью. Больше не было пафоса. Было только решение выполнить пункт номер три.

Ссутулившись так, что ключицы выпирали острыми углами, он поплёлся в ванную.

Взгляд на своё отражение в зеркале стал для него актом титанического мужества. Вот он — тот, кем он стал. Теперь это его отправная точка. Дорога назад, к себе прежнему, начиналась здесь, с этой встречи взглядов в замызганном стекле. Его первый шаг был жалким, состоял всего из нескольких приседаний и отжиманий, но он был сделан — и отражение в зеркале, кажется, дрогнуло.

Он потянулся к полке над раковиной. Рука наткнулась на пустую, засохшую банку из-под геля для бритья, которая с сухим стуком упала в раковину. Рядом лежала старая, ржавая бритва. Он не помнил, когда купил ее. Возможно, год назад в каком-то круглосуточном магазине, в одном из тех запойных туманов, когда привычные вещи терялись безвозвратно. Пены не было. Он просто намочил лицо ледяной водой, чувствуя, как кожа сжимается от шока, а по спине пробегает холодная дрожь, провёл лезвием по коже, почти не чувствуя, как оно режет. Он даже не пытался быть аккуратным. Седая, жесткая щетина падала в раковину, смешиваясь с тонкими, красными дорожками крови. Но он срезал не только щетину — он срезал следы тех ночей, тусклый блеск похмельного пота, презрительные взгляды прохожих. Украдкой и со стыдом бросал взгляд в глаза тому, кто смотрел на него из зазеркалья. В них не было ни искорки надежды, ни задора. Только тупая, упрямая, звериная решимость — решимость выжить и не отступать. Это был взгляд загнанного волка, который понял, что бежать больше некуда, и застыл, чтобы принять бой.

После бритья он вернулся на кухню. Допил оставшуюся воду из бутылки. Потом нашёл ещё одну, полупустую, валявшуюся под столом, открутил крышку дрожащими, но уже чуть более послушными пальцами и выпил её до дна, чувствуя, как холодная жидкость заполняет его пустой, сжатый в комок желудок. Литр воды. Выполнено.

Потом, опершись на стул, он снова встал посреди комнаты. Пять приседаний, которые он провалил. Он делал их медленно, болезненно, с отчётливым скрежетом в суставах, прислушиваясь к каждому сигналу своего тела. Каждое движение было битвой с собственной немощью. Когда он закончил десятое, он не рухнул, а медленно, очень осторожно, опустился на стул, тяжело дыша, но с каким-то новым, странным чувством. Это была гордость калеки, сделавшего свой первый, крошечный шаг после долгого лежания. Впервые за многие дни что-то было сделано не по принуждению обстоятельств, а по его собственной, хрупкой воле.

И, наконец, отжимания. Он снова опустился на пол. Первое — тело подчинилось с трудом. Второе — мышцы груди и рук затряслись, он застонал, но заставил себя согнуть руки. Третье. Четвёртое. Мир сузился до расстояния между его ладонями и полом. И пятое, самое главное. Он в изнеможении рухнул на пол, но план был выполнен. Весь.

«Литр воды. Десять приседаний. Пять отжиманий. Умыться. Побриться.»

Он выполнил план. Весь. На это ушло три мучительных часа — три часа борьбы за каждый глоток, за каждый миллиметр подъёма тела. И это был величайший подвиг в его все ещё пустой жизни. Подвиг, который никто не увидел и за который никто не похвалит. Подвиг, совершенный в одиночестве, в грязи, против самого себя.

Алексей сидел на стуле, глядя на свои руки. Они все ещё тряслись, но теперь уже не только от ломки, но и от мышечной усталости. Физического удовлетворения не было — была лишь оглушающая пустота и усталость, прошивающая до костей. Но где-то в глубине, под слоями стыда и отчаяния, шевельнулось что-то твёрдое, крошечное, как семя, брошенное в мёрзлую землю. Ему не стало лучше. Но он что-то сделал. И в этом аду, где единственным законом было саморазрушение, это был первый акт неповиновения.

Он поднял взгляд на синюю тетрадь. «Проект „Феникс“». Не торопясь достал из кармана рваных джинс шариковую ручку — ту самую, что валялась вчера на полу рядом с пустой бутылкой. С силой, почти продавливая бумагу, провел жирную, кривую галочку «Выполнил» напротив первого дня.

Это был старт.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА

НАСТОЯЩЕЕ: ШАГ В ГРЯЗЬ

На следующий день его разбудила не ломота в висках, а простая, неотвязная мысль: «План. Второй день. Прогулка». Всё остальное в нём ещё было вязкой жидкостью, готовой безвольно растечься. Но эта мысль была единственным чертежом, по которому можно было собрать этот день. Это была хоть какая-то опора, чтобы не провалиться с головой обратно в жидкую трясину себя.

Мышцы ног, груди, пресса и даже те, о существовании которых он забыл, ныли так, будто его жестоко избили палками. Каждое движение было пыткой, живым, пульсирующим напоминанием о вчерашнем, жалком, но героическом усилии. Даже поворот головы отзывался эхом боли в напряжённых трапециях. Он лежал и слушал это тихое сожаление своего тела, и ему казалось, что оно умоляет его сдаться, вернуться в тёплое, анестезирующее забытье. Но вчерашняя галочка в тетради стала незримой, но непреодолимой стеной между ним и этим забвением.

Он с большим трудом поднялся, и первое, что увидел, — это заляпанное густой грязью и следами дождя окно. За его стеклом разворачивался серый, промозглый день, который, казалось, специально сговорился с его настроением. Моросящий, ледяной дождь превращал грязный, тающий снег и въевшуюся пыль городского асфальта в отвратительную, неприглядную жижу. Идеальный день. Идеальный день, чтобы не вылезать из прогнившего матраса, зажечь сигарету, достав последнюю из смятой пачки, и напиться до беспамятства, чтобы этот день просто исчез, растворился в горьком тумане.

Качаясь, он подошёл к заваленному хламом шкафу. Пальцы, все ещё непослушные, наткнулись на старый, растянутый свитер, некогда тёмно-синий, а теперь выцветший до грязно-серого оттенка. Он держался только на силе привычки и памяти о том времени, когда свитер был ему впору. Куртка, которую он натянул сверху, давно потеряла и вид, и тепло; синтепон внутри сбился в комки, а ткань на локтях протёрлась до дыр. Одежда была тяжёлой, словно впитавшей в себя не только запах этой комнаты — затхлости, отчаяния и перегара — но и всю её безысходную тяжесть.

Пошатываясь, он сел на стул, чтобы надеть ботинки. Шнуровать их оказалось долгой и унизительной процедурой; пальцы путались в шнурках, а каждый наклон вызывал тупую, глубокую боль в спине, будто кто-то вставил ему между позвонков раскалённый гвоздь. Алексей сидел, согнувшись, и чувствовал, как холодный пот выступает у него на лбу от этого простейшего усилия. Наконец, с четвёртой попытки, ему удалось завязать два жалких, кривых бантика.

Выйти за дверь. Это оказалось актом огромного, неподдельного мужества, сравнимым разве что с прыжком в ледяную воду. Его комната была уродливым, но привычным, предсказуемым коконом стыда и безопасности. Улица же была враждебным, светлым, полным движения миром, в котором он был чужаком, прокажённым, неуместным живым пятном. Неуверенно он положил руку на дверную ручку, ощутил её холод. Сердце заколотилось с новой силой. Он представил себе взгляды прохожих, их молчаливое осуждение и весь сжался. Это был не просто выход на улицу. Это был выход на эшафот собственного позора.

Он открыл дверь подъезда, и старый, скрипучий замок будто вздохнул с сожалением. И тут же, будто поджидая за дверью, злой осенний ветер ударил его лезвием холода под рёбра, пробив тонкую ткань куртки, заставив съёжиться и сутулиться ещё больше. Пошатываясь, он спустился по грязной, щербатой лестнице, пропахшей кошачьей мочой, старостью и безнадёжностью, и вышел на улицу. Грязь с противным, влажным чавканьем облепила подошвы его стоптанных ботинок. Постоял секунду, давая глазам привыкнуть к серому, размытому свету, и сделал наконец первый шаг.

Алексей поставил себе цель, выцарапав её в сознании: дойти до скамейки у детской площадки и вернуться. Всего около трехсот метров — расстояние, которое когда-то он бы пробежал на время, не сделав и двух полных вдохов. Сейчас оно казалось ему марафоном через всю Сибирь.

Медленно пошёл, глядя себе строго под ноги, избегая встречных взглядов, словно боясь увидеть в глазах прохожих своё собственное отражение. Он чувствовал, как люди окидывают его быстрыми, брезгливыми взглядами, сканируя и отбрасывая увиденное прочь. Мать с коляской, заметив его сутулую, пошатывающуюся фигуру и порезанную, грязную кожу, спешно, почти бегом, перевела коляску через лужу и перешла на другую сторону улицы. Это был болезненный, но заслуженный укол, точный и безжалостный. Он был невидимкой, чьё появление вызывало лишь инстинктивное желание отодвинуться, устранить помеху, не заразиться его неудачей.

Шаги были тяжёлыми, неровными, словно он шёл не по гладкому асфальту, а против течения густой, вязкой смолы. Тело протестовало, мышцы бёдер горели знакомым, палящим огнём, а лёгкие, привыкшие к табачному дыму, требовали остановиться, хватая воздух короткими, прерывистыми глотками.

Наконец-то дошёл до скамейки. С облегчением, граничащим со слабостью, он опустился на холодный, мокрый пластик, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Попытался отдышаться. Сердце колотилось в груди с неприличной, тревожной частотой, сообщая, что достигло своего предела.

Перед ним была пустая, унылая детская площадка. Качели — те самые, когда-то яркие, с жёлтыми сиденьями, теперь тусклые и облезлые — тихо, жалобно скрипели на ветру, раскачиваясь, словно маятник в старых, забытых часах, отсчитывающих его потерянное время.

И этот звук, этот безрадостный, монотонный скрип, стал ключом, который повернул замок в его памяти, распахнув дверь в другой, солнечный и теперь невыносимо болезненный день.

ПРОШЛОЕ (8 ЛЕТ НАЗАД): СМЕХ СЧАСТЬЯ

Смех. Звонкий, заливистый, самый чистый и прекрасный звук на свете, разрывающий тёплый воздух воскресного дня.

Максимка, ему тогда было шесть, с волосами цвета спелой пшеницы, развевавшимися на ветру, качался на тех самых качелях во дворе их нового, светлого таунхауса в престижном, зелёном районе.

— Папа, выше! Подтолкни сильнее! Я до облаков достану! Я их поймаю! — кричал он, и в его голосе была та безудержная вера в могущество отца, которая заставляет сердце сжиматься от счастья и ответственности.

Алексей, сильный, полный энергии, загорелый после недавнего отпуска, смеялся в ответ, раскачивая сына, чувствуя, как напрягаются и играют мышцы его плеч и спины. Это была тёплая, золотая суббота, один из тех дней, которые кажутся вылитыми из мёда. Он был немного уставшим, с лёгкой, приятной тяжестью в теле после вчерашнего «кофе» с Ириной, которое плавно и привычно предсказуемо перетекло в ужин, а потом в темноту чужой квартиры… Но это, как он тогда убеждал себя, пряча лёгкий, мимолётный стыд, были мелочи, не имеющие значения для большой картины его идеальной жизни. Он же был добытчиком, победителем, он имел право на маленькие слабости. Алексей отгонял неприятное чувство, глядя на сияющее, счастливое лицо своего сына. Главное — он здесь, он обеспечил им этот дом, эту жизнь, это счастье. Разве это не искупает все?

Катя сидела на соседней, новой, деревянной скамейке, купленной специально для их сада. Она улыбалась, глядя на Максима, но в её больших, ясных глазах, которые он когда-то сравнивал с озёрной водой, была какая-то странная, незнакомая настороженность, тень, лёгкая, как облачко, но уже отбрасывающая холодок. Это было отчуждение, которое не кричало, а по капле просачивалось в фундамент их отношений последние месяцы, как медленная, незаметная утечка газа, которую предпочитают не замечать, пока не станет слишком поздно.

Когда Максим, накатавшись, побежал к яркой пластиковой горке, Катя повернулась к нему.

— Лёш, ты вчера слишком поздно вернулся. Опять работа? — спросила она ровно, без упрека, но и без прежнего тепла.

Мозг Алексея сработал мгновенно, выдавая отработанную, гладкую ложь.

— Да, чертова отчётность, последние штрихи, — он легко, без единой запинки солгал, отработанным, гладким жестом поправив рукав дорогой рубашки. — Но это стоило того! Мы закрыли ту самую, большую сделку!

Он посмотрел на неё, пытаясь поймать её взгляд, вернуть все как было.

— Хочешь, вечером оставим Максима с няней и сходим куда-нибудь, только мы вдвоём? Отпразднуем? В тот новый ресторан, который ты хотела.

Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, и ему показалось, что она видит его насквозь — видит каждую его мелкую, трусливую ложь, каждую измену, прикрытую словом «работа», каждый глоток алкоголя, выпитый для храбрости или для забвения.

— Не сегодня, — мягко, но с той самой стальной твёрдостью, что появляется в голосе, когда решение принято окончательно, сказала она. — Ты устал. Я тоже. Давай просто побудем дома.

В её голосе не было упрёка. Была усталость. Та самая усталость от обмана, которая страшнее любого крика и любой ссоры. Он почувствовал себя непонятым, недооцененным — ведь он старался, пахал как вол, обеспечивал им эту жизнь! Лёгкое раздражение, знакомое и щемящее, зашевелилось в нем. Ему снова захотелось заглушить этот неприятный осадок. Сделать жизнь снова гладкой и безупречной, как глянцевая картинка из журнала.

В тот же вечер, чувствуя это раздражение и несправедливость, он «заскочил в офис», чтобы «доделать бумаги» и снять напряжение. В ящике его массивного, дорогого стола из красного дерева всегда стояла изящная, серебряная фляжка с выдержанным виски, подарок партнёра по случаю очередной победы.

Он запер дверь кабинета, включил настольную лампу, которая отбрасывала мягкий, локальный свет, и сел в кресло. Налил себе янтарной жидкости в тяжёлый, гранёный стакан. «Один стакан, чтобы расслабиться, снять стресс, — сказал он себе, вращая стакан в руках и наблюдая, как играет в нем свет. — Я это заслужил. Я имею на это право. Она просто не понимает, какое давление на мне лежит».

Первый глоток. Тепло разлилось по жилам, смягчило острые углы тревоги, сгладило неприятный осадок от разговора. Второй глоток. Мысли стали плавнее, картинка — ярче. Он был снова всемогущ. Он был хозяином положения. Этот «один стакан» стал тихим, верным ритуалом, ядом, замаскированным под лекарство. Сначала только по пятницам, чтобы отметить конец недели. Потом по средам, чтобы «пережить середину недели» и взбодриться. Потом просто потому, что был тяжёлый день, или потому, что Катя снова посмотрела на него так, как будто он чужой, как будто он предатель, притаившийся в их доме. Алкоголь был надёжным, безотказным другом. Он не задавал вопросов. Он не упрекал. Просто делал так, что все проблемы казались мельче, отдалялись, а острое, режущее чувство вины, которое он все же иногда ощущал, становилось приглушённым, словно обёрнутым в мягкую, ватную оболочку. Он не пил ещё, он всего лишь «расслаблялся». Так он говорил себе. И верил.

НАСТОЯЩЕЕ: ТОЧКА СОПРОТИВЛЕНИЯ

Резкий, надсадный визг тормозов проезжающего мимо грузовика, пытавшегося избежать столкновения с внезапно выскочившей кошкой, выдернул его из тёплой, но ядовитой петли прошлого.

Алексей сидел на мокрой, ледяной скамейке, и по его щекам, шершавым от недавнего бритья, текли слезы, горячие и солёные, смешиваясь с холодными, безразличными каплями моросящего дождя. Он смотрел на пустые, скрипящие качели и видел там не только призрак сына, но и призрак того отца, которым он был когда-то — сильного, надёжного, чей смех был настоящим. Он слышал эхо своего собственного, радостного голоса, который теперь казался голосом незнакомца.

Он все потерял. Не одним, быстрым, оглушительным ударом судьбы. Нет. Ронял все по кусочку, по крошечному осколку, сам того не замечая, находя оправдания, отвлекаясь на «кофе», на «отчётность», на «один стакан», пока в его руках не осталась одна горькая, холодная горсть пепла прошлого и липкая, отвратительная грязь настоящего.

С трудом, оттолкнувшись от сырой поверхности, он поднялся со скамейки. Ноги все ещё ныли и горели, но он пошёл обратно уже не шатаясь, не глядя исключительно в землю. Его шаг стал тверже, в нем появилась не просто цель дойти, а какая-то иная, новая решимость. Холодный дождь, который минуту назад казался ещё одним насмешливым наказанием небес, теперь ощущался как очищение, как суровая, но необходимая благодать. Он смывал с его лица и старые горькие слезы, и боль, и толстый въевшийся слой стыда.

Вернувшись в свою комнату, он, все ещё дрожа, снял насквозь промокшую куртку и повесил её на спинку стула — осознанно, почти ритуально, как если бы он хотел придать силу своему решению. Снова взял синюю тетрадь и, преодолевая лёгкую дрожь, вывел на сегодняшней дате, под вчерашней галочкой, разборчиво и чётко:

«План выполнен. Прошёл до площадки и обратно. Не сломался. Впервые за много лет прошел путь без помощи яда».

Снова подошёл к зеркалу, тому самому, что стало свидетелем его дна. В отражении все так же смотрело измождённое, осунувшееся лицо с резкими тенями под скулами. Он вгляделся пристальнее. В мутных, уставших глазах, на самом их дне, за стеклом боли и усталости, загорелась и не гасла крошечная, едва заметная точка. Не надежда — её там ещё не было. Точка сопротивления. Маленькая, но монолитная скала, о которую сегодня разбилась привычная, накатывающая волна отчаяния и желания забыться.

Алексей знал, что завтра будет так же тяжело. Будет ломка, будет боль в мышцах, будет свинцовая усталость и яростное, животное желание все бросить, вернуться к старому, простому способу не чувствовать. И все же он должен идти. Потому что назад дороги больше не было. Там, в том прошлом, куда он только что сбегал в своих воспоминаниях, его ждал только один, безысходный конец. А здесь, в этом холодном и грязном настоящем, была эта точка. И её было достаточно.

ГЛАВА 3. ИСКУШЕНИЕ

НАСТОЯЩЕЕ: ВИЗИТ ДЕМОНА

На третий день Алексея накрыла ломка. По-настоящему. Это был не просто дискомфорт или тоска — это было всепоглощающее, тотальное биологическое требование. Его тело, лишённое привычного наркоза, взбунтовалось, объявив войну каждой клетке, каждому нерву. Это был животный, первобытный голод, пронзающий кости и выворачивающий наизнанку мышцы. Внутренний зверь, которого он пытался запереть, завыл в голодной ярости, требуя свою дань.

Воздух в комнате казался густым, едким, хотя вчерашний запах затхлости почти выветрился; теперь его заменял запах его собственного страха — кислый, пронзительный, пахнущий адреналином и немытой немощью. Руки тряслись с такой силой, что он едва мог удержать стакан с водой, а когда подносил его к губам, зубы выстукивали о стекло мелкий, сумасшедший перезвон, звук его собственной беспомощности. Мысли путались, превращаясь в навязчивый, низкий гул, сквозь который пробивался лишь один кристально ясный, гипнотический сигнал: «Выпей. Сейчас же. Станет легче. Боль уйдёт. Ты знаешь, это правда». Этот голос был таким же реальным, как стук его сердца, и в тысячу раз более убедительным.

Он попытался отвлечься, как велел его разум, ставший вдруг хрупким и чужим. Посмотрел в потолок, считая паутину и причудливые трещины в грязной штукатурке. Но даже они, эти случайные узоры, складывались в очертания бутылок и запотевших стаканов. Наконец он заставил себя встать и сделать десять приседаний, которые вчера дались с трудом, но дались. На седьмом приседании сердце заколотилось так бешено и неровно, что казалось, оно выпрыгивает из груди, но он испугался не ломки, а внезапной, глупой смерти. Рухнул на край кровати, задыхаясь, слыша в ушах собственный, учащённый пульс. Это было невыносимо. Каждая клетка вопила о капитуляции.

В конце концов он сел на кровати, сжав голову руками, пытаясь физически сдавить череп, чтобы остановить гул. Его язык сам собой проводил по небу, вспоминая вкус — не вкус алкоголя, а вкус облегчения, который приходил следом. Тепло, разливающееся по желудку. Тёплую, глухую пелену, в которую заворачивалась острая боль существования. Его печень, его желудок, его нервная система — все его существо, изнасилованное годами злоупотребления, — теперь требовало свою порцию яда как единственно возможное условие для функционирования. Это была война на клеточном уровне, химический бунт, и он проигрывал её по всем фронтам.

Именно в этот момент, когда его воля истончилась до прозрачной паутинки, в дверь постучали. Коротко, навязчиво, двумя костяшками — это был жадный стук хищника, почуявшего добычу. Он узнал его сразу. Сергей. Его собутыльник, такой же вечный житель дна, как и он сам, его «друг» по несчастью, который всегда был рад протянуть руку помощи, чтобы вместе рухнуть ещё глубже.

Алексей не хотел открывать. Он знал, что принесёт этот визит: лёгкий путь, забвение, прощение всех грехов перед самим собой. Вцепившись побелевшими пальцами в край продавленного матраса, словно пытаясь приковать себя к месту, как узник к тачке, он оставался на краю кровати. Но его ноги, будто обладающие собственной, предательской памятью, сами понесли его к двери. Возможно, это была судьба, пришедшая проверить его на прочность. Или просто старая, грязная привычка, оказавшаяся сильнее любой, самой отчаянной воли.

Он открыл дверь. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Сергей. Лицо его было одутловатым, землисто-серым, но в маленьких, заплывших глазах горел знакомый, торжествующий блеск предвкушения. В руке он помахивал пластиковой бутылкой с мутной, желтоватой жидкостью — дешёвым, ядрёным самогоном, их «лекарством» от всех бед.

— Лёха! А я уж думал, ты кони двинул! Не выходишь, не отвечаешь… Три дня, как в танке!

Сергей окинул его быстрым, цепким взглядом, и его глаза, привыкшие к бардаку и упадку, сразу заметили странную перемену: лицо Алексея было лишено привычного, виноватого налёта похмелья, а взгляд казался чуть яснее, хоть и не менее измождённым. Лицо Сергея вытянулось от недоверия и плохо сыгранного брезгливого удивления:

— Ты чего это? Небось, завязал? В монастырь собрался? — Он фыркнул, и запах дешёвого табака и вчерашней выпивки донёсся до Алексея.

Алексей молчал. Горло пересохло, словно его натёрли наждачной бумагой. Он смотрел на бутылку, и всем своим существом чувствовал невыносимый соблазн голодного зверя, которому суют кусок мяса под нос после долгой голодовки. Его слюнные железы заработали с такой силой, что ему пришлось резко, почти болезненно сглотнуть. Внутренний зверь зарычал, требуя свободы и насыщения.

— Да ладно тебе, — приторно протянул Сергей и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь, привычно обтирая грязные ботинки о порог. Уверенно прошёл на кухню и потянулся к знакомым, засаленным стаканам, стоявшим на заляпанном столе. — Один раз — не пито. Сейчас как опрокинем по стопарю, все хандры как рукой снимет. Знаешь, какая тоска на улице? Прям скулы сводит. Хоть ты меня и развлекай.

Он с хлюпающим звуком плеснул жидкость в стакан. Едкий, знакомый до слез, родной запах забвения — сивушный, сладковато-горький — ударил в нос Алексею, пробудив в нем рой давно забытых, но таких желанных воспоминаний: тепло, разливающееся по жилам, размытие острых углов реальности, покой. Запах легкого пути. Его рука, повинуясь многолетнему, выдрессированному рефлексу, сама потянулась к стакану. Пальцы уже чувствовали холод стекла. Один глоток. Всего один. И этот кошмар, эта боль, эта выворачивающая наизнанку ломка — закончатся. Он снова станет «нормальным», тем, кем был последние годы.

Пальцы уже почти коснулись поверхности. И в этот последний миг его взгляд, скользнув в сторону, упал на стену. Там, в осколке старого, треснутого зеркала, прилепленного когда-то почерневшим скотчем, он увидел своё отражение — испуганное, жалкое, с расширенными зрачками, с рукой, дрожащей над стаканом яда, готовое сдаться, предать тот крошечный росток, что едва проклюнулся два дня назад. Он увидел не человека, а раба. И это зрелище взорвалось в нём молчаливым криком отвращения. К себе.

ПРОШЛОЕ (6 ЛЕТ НАЗАД): ЛЕКАРСТВО СТАНОВИТСЯ ЯДОМ

— Алексей, мой дорогой! Заходи, проходи! Я уже начал без тебя, прости старика! Мы почти решили все вопросы!

Он сидел в полумраке роскошного бара при дорогом отеле, в глубоком кожаном кресле. Напротив, развалившись, сидел Виктор Петрович, важный, капризный клиент, от которого зависела судьба многомиллионного контракта. Сделка была на волоске, а накануне Алексей устроил Ирине грандиозную, пьяную сцену ревности, обнаружив у неё в телефоне сообщения от коллеги. Голова раскалывалась от похмелья, нервы были оголены до предела, каждая фраза Виктора Петровича отзывалась в висках тупой болью.

— Мне нужен человек с холодной головой и стальными нервами, Алексей, а не тот, кто паникует при первых же трудностях, — жёстко, без эмоций, сказал ему утром начальник, и эти слова жгли его изнутри, как раскалённый штырь.

Холодная голова. Стальные нервы. Вот что ему было нужно! А вместо этого — липкая паника, сжимающий горло страх, разъедающая неуверенность. Чувства, которые он, успешный и непотопляемый Алексей, давно загнал под толстую броню высоких доходов и дорогих костюмов.

Клиент, расслабленный и довольный, заказал себе виски. Дорогой, выдержанный, с дымным, торфяным ароматом. Бармен с почтительным поклоном поставил перед ним тяжёлый хрустальный бокал.

— А вы, Алексей? Не будете со мной? Выпьем за наше потенциальное сотрудничество? — предложил Виктор Петрович, и в его голосе сквозила не просьба, а проверка. Свой парень. Готов разделить компанию.

Алексей никогда, ни при каких обстоятельствах, не пил в рабочее время. Это было его железным правилом, одним из китов, на которых держался его успех. Но сейчас… Сейчас это было лекарство. Единственное, что могло помочь. Один глоток. Всего один. Чтобы успокоить мелкую, предательскую дрожь в руках, чтобы вернуть себе ту самую стальную, нерушимую уверенность, которую он, казалось, безвозвратно потерял где-то между офисом и квартирой любовницы.

— Конечно, Виктор Петрович. Составлю вам компанию, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он выпил. Тепло обнадеживающе разлилось по телу, смягчило острые углы тревоги, затуманило остроту страха, обернув боль в мягкую, ватную оболочку. Он выпил ещё. И еще. Виктор Петрович был доволен, хлопал его по плечу. Они говорили уже не о цифрах, а о жизни, о больших деньгах, о женщинах, громко смеялись. Голова на самом деле стала «холоднее» — то есть он перестал думать о последствиях, о Кате, о звенящей тишине в их доме, о разочарованном взгляде начальника.

Алексей не помнил, как именно они договорились, какие именно пункты контракта были изменены в пользу клиента. Помнил лишь смутное, торжествующее ощущение победы, тяжёлый язык и горьковатый, обжигающий привкус во рту.

На следующее утро он проспал. Телефон разрывался от звонков из офиса. Он примчался на важнейшее, итоговое совещание с опозданием на целый час, с красными, мутными глазами и несвежей, больной головой, едва держась на ногах. Постоянно путал цифры в презентации, не мог внятно ответить на прямые вопросы юристов, его переспрашивали, и в его ответах слышалась раздражённая, пьяная неуверенность. Он провалил сделку. С треском.

Начальник, не глядя на него, проронил с ледяным, тихим разочарованием, которое было страшнее любого крика и немедленного увольнения:

— Алексей, я в тебе разочарован. Глубоко. Возьми выходной. Неделю. Приходи, когда будешь в состоянии адекватно воспринимать реальность и нести ответственность.

Это был первый, официальный выговор. Первая, огромная, зияющая трещина в его безупречной карьере, в образе непогрешимого профессионала. Но вместо того, чтобы остановиться, очнуться, он в тот же вечер напился снова. До потери пульса. Чтобы заглушить жгучий стыд. Чтобы не чувствовать себя ничтожным неудачником. Лекарство, которое он принял в баре, стало ядом, отравляющим всю его жизнь. И он продолжал пить его, день за днём, пытаясь лечить ядом же и отраву.

НАСТОЯЩЕЕ: ВЫБОР

Рука Алексея, тянувшаяся к стакану, дрогнула, замерла в сантиметре от него и, наконец, медленно, с невероятным усилием, опустилась. Он поднял голову и посмотрел на Сергея, на его пустые, пьяные глаза, в которых читалось лишь ожидание очередной дозы и презрение ко всему остальному — и увидел в них своё ближайшее, неотвратимое будущее. Увидел себя через год, два, пять… все того же, только ещё более жалкого, больного, бездомного, окончательно и бесповоротно потерянного.

— Нет, — выдавил он. Слово вышло хриплым, ломающимся, как ржавый гвоздь, но твёрдым, словно выкованная только что родившаяся, необтесанная сталь.

— Да что ты, как баба нервная! Ты чего? С дуба рухнул? Святым духом захотел залететь? — фыркнул Сергей, его тон мгновенно сменился с приятельского на агрессивно-презрительный. Он чувствовал, что теряет своего сообщника, а вместе с ним — и часть собственного, убогого оправдания.

— Я сказал — НЕТ. Убирайся. Прямо сейчас. И больше не приходи.

Сергей что-то пробормотал сквозь зубы про «зазнайку», «дурака» и «моралиста», с явной неохотой взял свою драгоценную бутылку и, не глядя на Алексея, вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели оставшиеся стекла в окне и то самое, треснутое зеркало.

Алексей остался один в оглушительной, звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом в его ушах. Дрожь в теле не утихла, ломка продолжала выть внутри него голодным, обезумевшим зверем, лишённым своей добычи. Он подошёл к столу, где стоял полный стакан с соблазнительной жидкостью и посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. На этот яд, который столько лет обещал мир и покой, а давал лишь новую боль, новые долги, новое дно. Потом взял его уже не дрогнувшей рукой и резко, одним движением, выплеснул содержимое в грязную, засорённую раковину. Жёлтая, вонючая жидкость с шипением и бульканьем утекла в сток, унося с собой призрак лёгкого пути, соблазн и последнего «друга».

Умиротворённо глубоко, полной грудью вдохнул. Воздух все ещё был затхлым, но в нем уже не было того сладковатого запаха разложения. Это была настоящая победа. Маленькая, никому не заметная, не принёсшая аплодисментов или наград. Но для него это был момент перелома. Его личный Сталинград. Точка, после которой можно было уже не терять, а отвоёвывать.

Он взял со стола и снова открыл синюю помятую тетрадь, «Проект „Феникс“», и снова, уже более уверенным, разборчивым почерком, чем ранее, вывел под сегодняшней датой:

«Приходил Сергей. Принес выпивку. Не выпил. Вылил. Победа».

Впервые за долгие, долгие годы на его лице, искажённом усилием воли и болью, появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую, измученную, безрадостную, но свою собственную. Не нарисованную алкоголем или ложью. Его.

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ СТРОКА

НАСТОЯЩЕЕ: СЕРАЯ ПУСТЫНЯ РАЗУМА

Прошла неделя без алкоголя. Семь дней ада, прожитых в режиме выживания, где каждый час был напряжённой, изматывающей борьбой. Физическая ломка, та самая, что выла волком в костях, наконец-то пошла на спад, оставив после себя не облегчение, а костную усталость и всепоглощающую апатию. Мир вокруг казался Алексею выцветшим, лишённым не только красок, но и смысла, объёма, вкуса. Эйфория от победы над Сергеем, та маленькая, гордая искра, испарилась, оставив после себя лишь серую, безжизненную пустыню будней, где время текло густо и медленно, как смола, бесцельно сочащаяся сквозь кору повреждённого дерева.

Алексей существовал в странном подвешенном состоянии — уже не в агонии абстиненции, но ещё не в жизни. Его дни были похожи друг на друга, словно капли воды: механический подъём, преодоление боли в мышцах, безвкусная овсяная каша, мучительная прогулка до скамейки и обратно. Он был похож на робота, запрограммированного на выполнение простейших функций, и эта программа стала его единственным спасением от хаоса.

План на седьмой день, выведенный в синей тетради, был, пожалуй, самым сложным из всех предыдущих, чисто физических испытаний: «1 час. Информационная диета. Найти и прочитать что-то полезное. Не новости, не развлекательный мусор».

Сам призыв к какой-либо интеллектуальной работе вызвал в его мозгу, привыкшего к химическому туману и быстрым, дешёвым дофаминовым вспышкам, паническое, почти физическое отторжение. Мысли растекались тягучей массой, словно избегая чётких очертаний. Любая попытка собрать их воедино была обречена — внимание тут же уносило, словно бумажный кораблик неудержимым потоком.

Алексей с трудом отыскал на дне шкафа, под сваленным в кучу грязным бельём, старый ноутбук — похожий на пережиток прошлой, успешной жизни. Артефакт, который он не решался ни продать, ни выбросить — словно предчувствуя, что он ещё может понадобиться. Он был покрыт толстым слоем пыли, а его поверхность была липкой от чего-то, происхождение чего он даже не пытался вспомнить.

Он подключил зарядное устройство и нажал кнопку включения. Ноутбук оживал медленно, с надрывным гудением вентилятора, выдувая из себя запах пыли и старых обид. Экран моргнул и, наконец, зажёгся, открыв браузер с последними сессиями. В глазах Алексея потемнело. Вкладки, которые он даже не удосужился закрыть, вели на сайты с доставкой на дом дешёвого алкоголя, на яркие, обещающие огромные выигрыши порталы онлайн-казино и на страницы с откровенной порнографией.

Его накрыло горячее, ошпаривающее чувство стыда, словно он привёл в свой дом порядочного, уважаемого гостя, а тот нечаянно увидел отходы его жизни, словно нарочно выставленные напоказ. Пальцы судорожно дрогнули над тачпадом.

Алексей начал чистить историю браузера. Это было странное, почти символическое действие — стирание цифрового прошлого, которое было так же мерзко и отвратительно, как и его физическое логово. Он удалял ссылки одну за другой, и с каждым щелчком мыши ему казалось, что он стирает часть старого, гнилого Алексея. Он почистил кэш, удалил куки. Когда он закончил, браузер предстал перед ним в своей первозданной чистоте, с белой, пустой поисковой строкой посередине. Она ждала, как чистый лист бумаги на рабочем столе, одновременно и пугая, и маня.

Он с трудом, одним пальцем, набрал: «как вести блог». Браузер выдал миллионы ссылок, и ему показалось, что целый мир, от которого он много лет сознательно отгораживался, хлынул в его грязную комнату оглушительным, неструктурированным потоком. Спонтанно, наугад, кликнул на первую попавшуюся статью с броским заголовком:

«10 шагов к успешному блогу. Шаг 1: Найдите свою нишу».

Не торопясь начал читать. Слова плыли перед глазами, не складываясь в единый, логический смысл, отскакивая от сознания, как горох от стенки. Мозг, отвыкший от концентрации дольше пяти минут, сопротивлялся с отчаяньем дикого животного. Внутренний голос нашёптывал, требовал привычной, лёгкой дозы дофамина — пролистать ленту, посмотреть короткие, бессмысленные видео, забыться. Он стиснул зубы и заставил себя прочесть первый абзац. Потом второй. Старался вчитаться в одно незнакомое предложение по три-четыре раза, прежде чем его измождённое сознание могло ухватить и переварить его суть.

«Ваш блог должен решать чью-то проблему или давать уникальный опыт, который нельзя найти больше нигде.»

Уникальный опыт. О, он у него был. Опыт падения на самое дно, опыт тотального, добровольного саморазрушения, завершенный и, казалось бы, задокументированный стыдом во всех своих позорных подробностях. Кому это может быть нужно? Таким же, как он, опустившимся на дно и ищущим хоть какую-то щель в стене? Тем, кто ещё не упал, но уже катится вниз по наклонной и ищет громкое, яркое предупреждение? Или тем, кто смотрит на него свысока, с безопасного берега, чтобы пощекотать себе нервы и лишний раз убедиться в том, что они «не такие»?

Алексей потянулся за синей тетрадью, чтобы сделать первую, черновую запись, попытаться структурировать разбегающиеся мысли. Рука привычно, почти инстинктивно, сжала карандаш. Но когда он попытался написать «Блог. Новичок. Шаги», у него получились лишь корявые, бессвязные каракули — почерк то ли пьяного, то ли ребёнка. Он разучился не только связно думать, но и формулировать мысли на бумаге. Отчаяние накатило новой, холодной волной, затопив едва теплящийся огонёк. Он был пуст. Выжжен. Недееспособен. Инвалид не только тела, но и разума.

Он крепко закрыл глаза, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки мыслей, найти хоть какую-то опору в этом хаосе. И его, как щепку, выбросило на знакомый берег памяти, туда, где его ум был острым, как отточенная бритва, а слова — главным его оружием.

ПРОШЛОЕ (7 ЛЕТ НАЗАД): КОРОЛЬ ИДЕЙ