электронная
299
печатная A5
868
18+
Хардистка

Бесплатный фрагмент - Хардистка


Объем:
206 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-4259-6
электронная
от 299
печатная A5
от 868

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Данная книга не предназначена для глубоко верующих людей.

Если вы являетесь таковым, пожалуйста, воздержитесь от прочтения. Эта книга попала вам в руки случайно. Она не для вас.

.

ЭПИГРАФ

Полная сексуальная свобода означает допустимость сексуального удовлетворения любого человека любым возможным способом, в том числе публично, если только этот способ удовлетворения не наносит вред другим людям.

…Полная сексуальная свобода исключает любые сексуальные ограничения. В том числе, исключаются такие отношения, при которых налагаются взаимные ограничения на сексуальные контакты с другими людьми. Проще говоря, в матриархальном укладе люди не объединяются в пары, не вступают в брак. Для этого нет абсолютно никаких причин.

Отсутствие осознанной необходимости выбирать себе долгосрочную пару, приводит и к устранению необходимости выбирать определенный тип партнеров для образования такой пары.

Поэтому, не только понятие «брак», но и понятие «сексуальная ориентация», как искусственная постпатриархальная конструкция, перестает быть актуальным…

…Будет заблуждением считать, что полная сексуальная свобода приведет к тому, что людей перестанет волновать что-либо, кроме секса. В действительности, все как раз наоборот. Человеческая природа такова, что люди ценят меньше всего то, чем обладают. Интересуются меньше всего тем, что разрешено.

Поэтому полная сексуальная свобода, прежде всего, приведет к тому, что сексу не будет уделяться так много внимания, как в патриархальном укладе. Люди, для которых любые формы секса перестанут раз и навсегда быть проблемой, будут естественным образом сосредоточены на совершенно других вещах, на саморазвитии, профессиональных и иных достижениях.

Ключевые шаги в научном и технологическом развитии человечество совершило именно в 10—15 веках, в период матриархального уклада, когда все точные науки, все технологии были созданы с нуля.

В период же патриархального уклада, особенно с распадом мира в 17—19 веках на суверенные государства, основным двигателем технологического развития служило не естественное стремление человека к открытиям, к профессиональному развитию, а бесконечные войны.

                               Джеймс. Т. Харди,

                             «Матриархат. Общины и Приходы»

ПРОЛОГ

«Мне приснился сон. В нем я была совсем старой. А вокруг суетились мои дети и внуки, которых было так много, что я начинала путаться в именах…»

Я закончила предложение и с удовлетворением его перечитала. Говорят, самое сложное, когда пишешь книгу, это начальная фраза. А я почему-то застряла на середине.

— Ваш заказ.

«Ну наконец». Я убрала ноутбук в сумку, и официант смог поставить передо мной долгожданную тарелку с томатами и моцареллой.

Но не успела я притронуться к салату, как почувствовала неладное. Словно, что-то очень плохое должно было случиться. Бывают иногда такие предчувствия.

— Здравствуй, Elizabeth, — раздался за спиной знакомый голос.

Я не стала оборачиваться. Просто накинула на плечо ремень от сумки и схватила в правую руку столовый нож. Потом я несколько мгновений напряженно ждала, что будет дальше.

— Долго же мне пришлось тебя искать.

Феликс, широко улыбаясь, разместился на стуле напротив. Удостоив его коротким кивком, я начала судорожно осматриваться по сторонам.

— Расслабься, Elizabeth, я просто хочу поговорить.

Наконец я убедилась, что он пришел один. Хотя, в таких вещах никогда нельзя быть уверенной на сто процентов.

Феликс продолжал широко скалиться, и я тоже решила изобразить подобие улыбки. «И как, черт возьми, он меня нашел?»

— Ну привет.

— А ты, я смотрю, все так же заказываешь свое любимое блюдо?

Я мрачно усмехнулась. Удивительно, как некоторые люди способны отбивать аппетит.

— So glad to see you again, Elizabeth.

Феликс уже не был похож на того жирного кота, каким я запомнила его в нашу самую первую встречу. Теперь он представлял собой этакого седовласого старца, умудренного жизненным опытом, сочувствующего и благожелательного. Но я понимала, насколько обманчива была эта его позитивная внешность.

Итак, мы сидели с ним сейчас на открытой веранде в московском кафе. Он постарел. Мы уже давно с ним не виделись.

Первая наша встреча была больше семи лет назад в Нью-Йорке. Мне было тогда восемнадцать лет, и я уже училась в университете. Тогда он меня и завербовал.

Годом позднее я получила от него задание, которое, в конечном итоге, и привело меня сюда. Несмотря на все то отвращение, что я испытывала к Феликсу, за это, спустя шесть лет, я была ему благодарна. Но вот что он хотел от меня сейчас?

— Говоришь уже совсем без акцента. Похвально. Как это у тебя получилось?

— Способности к языкам, — я пожала плечами. — У тебя тоже акцент почти не заметен.

— Меня больше удивляет, что ты смогла здесь прижиться. Как это у тебя получается? В этой стране, — видно было, что он старался подбирать слова помягче, — многое по-другому.

Я усмехнулась.

— Ну, я могла бы на это ответить, что отличия между нами и Потерянными столь кардинальны, что любые границы между государствами, между разными народами, становятся просто несущественны. Запад, восток, американцы, русские — да какая теперь разница? Но думаю, ты этого все равно не поймешь.

Он откинулся на спинку.

— Да, соскучился я по нашим беседам. Значит, государства, по-твоему, несущественны? Этому они тебя учат?

— Ты меня не слушаешь, Феликс. Впрочем, как и всегда. Отличия между государствами несущественны. Нации. А сами государства, конечно, важны. Мы же не анархисты, в конце концов. Но государства важны как инструмент, а не как ценность в себе. Это ты способен понять?

Он покачал головой.

— Значит, по-твоему, солдаты, проливающие кровь за свою страну из чувства долга, из любви к ней, делают это напрасно?

Я нетерпеливо вздохнула. Каждая моя встреча в Москве с представителями Агентства всегда начиналась с одного и того же. Нет ничего хуже, чем пропагандист, искренне верящий собственной пропаганде.

— Смотря на какой войне, Феликс. Думаю, ты не станешь спорить, что не все войны хороши?

По его лицу было видно, что он собирался что-то возразить, но потом передумал.

— Ладно, Elizabeth, давай ближе к делу.

— Давай.

На лице его была вся та же благожелательная улыбка, но глаза наконец приобрели свой естественный холодный блеск.

— Агентство потратило на тебя огромную сумму денег, и все впустую.

— Ну, во-первых, не такую и огромную. А во-вторых, не так уж и впустую. Я неукоснительно выполняла все задания в Штатах.

— Я говорю о тех средствах, что мы перечисляли тебе здесь, в Москве.

— Мне уже давно ничего не платили. Так что все подобные обвинения неуместны.

От такой наглости с моей стороны Феликс нервно заерзал на стуле. Его можно было понять. Несколько лет я вытягивала из Агентства внушительные суммы под самыми абсурдными предлогами.

— Как давно тебя перевербовали русские?

Я усмехнулась. Вот значит, что он обо мне думал.

— Никто меня не вербовал. Ты, Феликс, навсегда останешься моим первым и единственным.

Он тяжело вздохнул.

— Хорошо. Допустим, что ты говоришь правду, Elizabeth. Значит, дело в хардистах? Они окончательно запудрили тебе мозги? Я могу устроить встречу с нашими психологами в Нью-Йорке. Или даже здесь, в посольстве. Ты не первая из наших агентов, кто попал под их влияние.

Я громко рассмеялась, так что люди за соседними столиками вздрогнули.

— Оставь это, Феликс. Тебе все равно меня не понять. А я и так потратила на тебя уже целых три минуты своего времени. Большего ты не стоишь.

Я уже начала вставать, когда он произнес:

— Хорошо подумай, дорогая. Ты можешь об этом сильно пожалеть.

— У тебя нет на меня компромата. На этот раз, тебе просто нечем меня зацепить. Да и в прошлый раз нечем было. Но мне тогда не хватило ума это понять.

Сказав это, я все же решила пока не обрывать разговор.

— А как же твоя особая профессия? Если ты все так же с ними и при этом живешь в мегаполисе, то у тебя точно есть один из этих «Дружеских Приходов», как они их называют.

Я снова рассмеялась.

— Ну хватит, Феликс, ты же прекрасно понимаешь, что мои отношения с друзьями не имеют ничего общего с проституцией.

Он желчно усмехнулся.

— По сути, может быть, и нет. Но внешне, ты сама знаешь, как все выглядит. Полиция долго разбираться не будет. Вышлют тебя из страны, а там ты от нас уже никуда не денешься.

— Вот значит, чем ты мне угрожаешь?

— Всего лишь призываю тебя быть благоразумной, Elizabeth, и возобновить наше сотрудничество.

Я задумалась. Он, между тем, протянул ко мне руку и провел ей по левой щеке. Мне больших трудов стоило сдержаться и не сломать ему пальцы.

Но теперь я начала догадываться, в чем на самом деле была причина его появления.

— Скажи, Феликс, — я изобразила примирительную улыбку, — а что ты вообще здесь делаешь? Почему ты не в Нью-Йорке?

— Ну, — он снова откинулся на спинку, — можно сказать, пошел на повышение.

— Перебрался сюда насовсем, или будешь появляться время от времени?

— Буду прилетать раз в месяц. Иногда, может, чаще.

Я снова постаралась улыбнуться, так тепло, как только смогла.

— И ты, наверное, скучаешь по нашим пятиминуткам в твоем кабинете после собраний?

Он кивнул и заулыбался. Конечно, он понял, к чему я клоню. И у меня не было теперь сомнений, что именно ради этого он меня и разыскивал.

Я выждала долгую паузу, давая возможность его воспоминаниям и воображению разыграться как следует. Потом заговорила, делая вид, что подбираю слова.

— Скажи, Феликс… А ты смог бы так все устроить, чтобы я отчитывалась перед тобой, например, в гостинице, когда ты будешь прилетать? А ты бы тогда организовал мне ежемесячные представительские расходы от Агентства. Это возможно?

Он в ответ довольно закивал головой.

— In this case, everything is possible, Elizabeth. You know how unique you are. Ты всегда была моей любимой сотрудницей.

— Отлично, — я снова заставила себя улыбнуться. — Тогда давай начнем прямо сейчас. А то у меня потом куча дел. В какой гостинице ты остановился?

Феликс подозвал официанта и торопливо расплатился по счету. Потом мы встали из-за стола, и он снова протянул руку к моему лицу. Но в самый последний момент вдруг одернул ее.

Видимо, он понял, что должно было сейчас произойти. Наверное, меня выдали глаза. Но, в любом случае, было уже поздно.

Он издал протяжный стон и скрючился на полу, прижимая руки к области паха. Я постаралась ударить его настолько сильно, насколько можно было, чтобы не покалечить.

Я вернулась за стол и придвинула к себе тарелку с салатом. Мой аппетит снова разыгрался.

Было забавно наблюдать за тем, как Феликс приходил в себя. Судя по всему, с ним такое случилось впервые.

Когда же он вернулся за стол, он долго не мог отдышаться.

— Ты… Ты за это дорого заплатишь, Elizabeth.

Я громко засмеялась.

— О чем это ты, Феликс? Ты же сам только что все оплатил.

Несколько минут он пыхтел, пытаясь справиться с болью и возмущением. Я тем временем с наслаждением уплетала свой любимый салат.

Проглотив последний кусок моцареллы, я откинулась на спинку стула и заговорила менторским тоном:

— Ах ты, старый развратник. Честь, патриотизм, профессиональный долг — все эти громкие слова отходят на задний план, когда гормоны ударяют в голову, не так ли?

Феликс по-прежнему чуть слышно пыхтел.

— Ты так ничего и не понял. Дело в том, что у нас это не принято. Наши сестры не раздвигают ноги для тех, кто им отвратителен. Ни за деньги, ни за какие другие блага.

— Ты… лживая лицемерка.

— Разве? — я снова засмеялась. — Ну хорошо, мои друзья оказывают мне финансовую помощь. Это правда. Но означает ли это, что я сплю с ними только из-за этого? Если бы я не получала удовольствия от секса, или от элементарного общения, никого из них я бы и близко к себе не подпустила. Наши Дружеские Приходы — это финансовая альтернатива браку в переходный период. Ни больше, ни меньше.

— Убеждай себя в этом, — желчно проворчал Феликс.

— Ну вот опять. Скажи, разве ты не оставляешь деньги своей жене? Попробовал бы не оставить, что бы тогда случилось? И означает ли это, что в те редкие дни, когда у нее не болит голова, она отдается тебе за деньги?

— Да как ты можешь сравнивать, — он снова неразборчиво запыхтел.

— Ну вот, — я разочарованно вздохнула. — А я так надеялась, что у нас с тобой получится конструктивный разговор.

Я встала из-за стола и медленно подошла к Феликсу. Склонившись над ним, я вкрадчиво заговорила:

— Скажи, дорогой, а ты уверен, что я не снимала на камеру наши с тобой пятиминутки после собраний? Понимаю, о чем ты думаешь. Что мне вряд ли тогда хватило ума это сделать. Может быть, ты и прав, — я театрально пожала плечами. — Может быть. Но готов ли ты поставить на это свою карьеру? Ведь, в конце концов, снимать все на камеру — именно этому ты меня учил, разве нет?

Я выждала несколько секунд, давая возможность ему все осмыслить.

— Забудь обо мне, Феликс. И тогда я постараюсь забыть о тебе.

На этом я прервала свое выступление и быстро зашагала прочь.

ГЛАВА 1

Детство мое, как и юность, прошли в окрестностях Нью-Йорка. Но, в отличие от многих людей, я никогда не произносила это название с придыханием и не закатывала восторженно глаза. У меня были на это свои причины.

Первые годы моей жизни, наверное, можно назвать счастливыми. Правда, я их почти не помню. Иногда на ум приходят какие-то сцены из детства, но мне всегда было сложно отличить настоящие воспоминания от плодов воображения.

Когда мне исполнилось восемь лет, я осталась совсем одна. Вся моя немногочисленная родня оказалась просто не в том месте и не в то время. По крайней мере, так это мне объяснили взрослые в униформе. В стране, где огнестрельное оружие на руках почти у каждого, такие случаи не были редкостью.

Потом следовали долгие пять лет жизни с двумя мужчинами, которым меня отдали на воспитание. Трудно передать словами все то, что мне, маленькой девочке, пришлось пережить в их большом старинном доме на городской окраине.

Говоря по правде, воспоминания о том времени уже давно не причиняют мне боли. Теперь мне кажется, что все это было словно не со мной. Будто эти мрачные картины вовсе не из моего, а из чьего-то чужого детства…

                                               * * *

Утро четверга было самым необычным. Это был единственный день, когда я просыпалась и слышала размеренное сопение со всех сторон.

Несколько минут я заставляла себя проснуться. Наконец я начала осторожно высвобождаться из переплетения рук и ног. Как всегда, это было довольно непросто. И, как всегда, это заставило меня окончательно проснуться.

Некоторое время у меня занял поиск домашних тапок и путь на кухню. Прежде, чем зажечь свет, я на ощупь включила старенький музыкальный проигрыватель. Почти сразу из него полилась знакомая мне с детства мелодия.

Слегка разогрев связки, я упала на руки и начала медленно отжиматься от пола. Потом, все так же не спеша, заставила себя сделать несколько разных упражнений на пресс.

Наверное, если бы кто-то из моих друзей увидел меня сейчас, совершающую голышом на кухне упражнения под «Вальс цветов» Чайковского, сильно удивился бы.

Для меня это был особый ежедневный ритуал, вот уже много лет. Он словно незримой нитью связывал меня с моим детством, с тем немногим хорошим, что было в нем. И напоминал о русском старике на побережье Брайтон, который, будучи совсем чужим человеком, стал в свое время для меня таким родным…

Как только мелодия закончилась, я выключила проигрыватель и открыла окно. Звуки большого города мгновенно проникли внутрь.

Еще пару минут я растягивала связки и разогревала мышцы. Потом перешла к боевым элементам, стала активно размахивать руками и ногами, уничтожая воображаемых противников.

Эти упражнения я любила и могла бы так танцевать по кухне, наверное, долгое время. Но все мои выкрутасы, как правило, заканчивались одинаково. Это тоже была, своего рода, традиция. Не знаю, почему я не заметила на краю широкой столешницы недопитую вчера бутылку виски. Я задела ее ногой, выполняя удар с разворота. К моей радости, бутылка не разбилась, лишь ударилась гулко о паркет, пролив на него несколько капель.

Окончательно угомонившись, я вынула из холодильника все продукты, которые могли понадобиться мне для приготовления завтрака. Потом несколько минут провела в ванной, откуда вернулась в спальню и разбудила Марка. Ему, чтобы успеть на работу, нужно было выйти из дома в без пятнадцати шесть.

Пока Марк приводил себя в порядок в ванной, я суетилась у кухонной плиты. Омлет с беконом — это было его традиционное предпочтение по утрам. За те годы, что мы с ним встречались, я отлично навострилась в приготовлении этого незамысловатого блюда.

Как раз, когда я вспомнила, что так и не успела одеться, и накинула на себя короткий халат, Марк пришел на кухню, уже в строгом деловом костюме, гладко выбритый и обильно политый парфюмом.

Я поставила перед ним тарелку с омлетом и чашку кофе и с умилением наблюдала за тем, как он ел. При этом, я молча улыбалась, вспоминая вчерашний вечер. Удивительно, как начинаешь ценить совместно проведенные мгновения, если видишься не чаще раза в неделю.

Уже на пороге, он вспомнил, что забыл свой портфель. Я быстро отыскала и принесла ему.

— До среды? — спросила я, соблюдая наш привычный ритуал, на прощание крепко поцеловав его в губы.

— До среды, — подтвердил он, улыбнувшись.

Я аккуратно закрыла за Марком дверь и вернулась на кухню. Пять минут я не спеша пила кофе, размышляя и ни о чем, и обо всем сразу.

Затем я вернулась в спальню, со стаканом воды в руке, и разбудила Николая. Просыпался он тяжело, мне пришлось отвести его в ванную практически за руку.

Пока Николай приводил себя в порядок, я готовила ему манную кашу. Если кто-то думает, что это простое занятие, он серьезно заблуждается. Приготовить манную кашу правильно, без «комочков», как я узнала, было особым искусством.

Перед тем, как сесть за стол, он крепко обнял меня и мы долго целовались. Из всех моих друзей он был, пожалуй, самым нежным.

Я наблюдала за тем, как Николай неторопливо расправлялся с тарелкой каши, сидя вплотную к нему и поглаживая его по загривку. К каждому коту нужен свой индивидуальный подход.

Перед тем, как уйти, он снова долго обнимался, залез руками мне под халат, так что мне показалось даже, что он решил сегодня опоздать на работу. Наконец он нехотя оторвался от меня и тихо произнес:

— Через неделю, Лиза.

— Через неделю. Веди себя хорошо.

Я закрыла за ним дверь и несколько мгновений стояла, глупо улыбаясь, погруженная в воспоминания о вчерашнем вечере. Потом я снова отправилась в спальню.

Оставалось разобраться только с Альбертом. С ним мне приходилось сложнее всего. В отличие от Марка и Николая, он считал, что главным преимуществом собственного бизнеса было то, что просыпаться можно было позже «простых смертных».

По крайне мере, он не был со мной притязателен в еде. Четыре горячих сэндвича с ветчиной, сыром и зеленью, и чашка растворимого кофе.

Когда я закрыла за ним дверь и вернулась на кухню, то обнаружила на столе толстый конверт. На нем мелким почерком Альберта было аккуратно написано «за июль-август», а ниже нарисовано маленькое сердечко.

Я достала из конверта толстую пачку купюр и, не став пересчитывать их, просто положила в свою сумочку. За четыре года никто из моих друзей меня ни разу не обманул.

ГЛАВА 2

В тринадцать лет я навсегда убежала из дома.

Конечно, это был не первый раз, когда я сбежала. Но в тот раз я уже твердо знала, что не вернусь, даже если это будет грозить мне голодом и отсутствием крыши над головой.

Я скиталась по Нью-Йорку и каждый раз, завидев полицейского, в ужасе шарахалась и спешила поскорее найти укрытие.

По прошлым своим побегам я хорошо знала, что значит сдаться властям. Сначала отмоют, накормят, внимательно выслушают, а потом свяжутся с нашим шерифом и, к своему удовольствию, убедятся, что весь мой рассказ — это не более чем детские выдумки. И я снова окажусь в руках своих ненавистных опекунов.

Я не помню, как и почему я забрела на побережье Брайтон. После нескольких недель скитания, голодная и оборванная, я шла вдоль ярких витрин с надписями на непонятном и чуждом мне языке.

Но я отчетливо помню то мгновение, когда первый раз встретилась глазами с Борисом. Он ничего мне не сказал и ни о чем не спросил. Казалось, что для него и так все было вполне очевидно. Он просто протянул мне руку и повел за собой.

Я так и не узнала, что заставило его обратить на меня внимание и принять такое участие в моей судьбе. Одно я знаю точно: в тот первый день у него не могло быть ко мне никакого сексуального влечения. Ссутулившийся угловатый оборвыш с измазанным грязью лицом, с большим фингалом под левым глазом и разбитыми губами — такой я предстала перед ним в день нашего знакомства.

Возможно, все дело было в том, что даже в самых жестоких людях, которые по разным причинам вынуждены каждый день совершать страшные вещи, иногда просыпается желание сделать что-то хорошее, чтобы как-то уравновесить свои преступления.

Уже потом, узнав Бориса и его русских друзей поближе, я удивлялась тому, насколько все они соответствовали стереотипам. Они все словно сошли с экрана телевизора, вышли из кинофильмов про русскую мафию.

Все были в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, коротко остриженные, но при этом всегда небритые. Почти никогда не снимали своих черных кожаных курток. Не говоря уже о том, что даже имена у них, включая и самого Бориса, были какие-то удивительно банальные для русских.

Как я узнала позже, Борис, как и почти все его русские друзья, был рожден в Америке в семье русских эмигрантов. Всю свою жизнь он прожил в русском районе Бруклина, и было похоже, что он так и не научился бегло говорить по-английски.

Русская мафия была той силой, которая поддерживала порядок в нескольких крупных районах Нью-Йорка. Борис представлял собой одновременно кого-то вроде шерифа и налогового инспектора в маленькой части одного из таких районов.

Для кого-то они все, быть может, и казались страшными чудовищами, но только не для меня. К тому же, в отличие от других этнических группировок, у русских, как оказалось, были свои принципы…

                                               * * *

Каждый полдень четверга происходило, как правило, одно и то же. Мне звонила Мария и с придыханием говорила в трубку:

— Hi, Elizabeth, это Мэри. Мне срочно нужно с тобой поговорить. Жду тебя на нашем месте. Приезжай.

К моменту звонка, я, как правило, уже ехала на встречу с ней на своем старом, но все еще вполне модном, кабриолете. Он был довольно дорогим, если подсчитать, во сколько мне обошлось привезти его из Штатов в Россию.

Дело было совсем не в том, что мне хотелось покрасоваться. Просто эта машина была единственной вещью, которой я когда-либо дорожила. Это был подарок моего самого первого и дорогого мне друга.

Я долго ударяла по кнопкам, пытаясь найти подходящую радиостанцию. Жаль, что у хардистов до сих пор нет своего радио. Все авторы песен в мире Потерянных так зациклены на ложной концепции любви, на парном образе жизни, что создается впечатление, что других тем для них вовсе не существует.

К своему удивлению, ударив по кнопке в очередной раз, я поймала «Миллион голосов». Эта старая песня, в исполнении Полины Гагариной, считается в России, да и в некоторых других странах, неофициальным гимном движения хардистов.

Какое-то время я неслась на приличной скорости. Но, как это часто случалось, я все же не угадала с маршрутом и прочно увязла в плотной московской пробке. Сначала все разом сбросили скорость, потом стали двигаться так медленно, что это начало усыплять. Под конец движение и вовсе замерло.

Выждав, на всякий случай, тридцать минут, я набрала по телефону Алешу. Последнее время я зачастила с такими звонками. Я надеялась, что он и в этот раз не пошлет меня подальше.

— Привет, Лиза, — голос у Алеши совершенно не был удивленным.

— Представляешь, мою машину снова эвакуировали, — я вложила в эти слова так много отчаяния, как только смогла. — Тебе не сложно будет попросить своих знакомых, чтобы вернули ее вечером?

Он засмеялся.

— Лиза, это третий раз за месяц. Ты нарочно что ли ее бросаешь где попало?

— Мне просто не везет.

— Ладно. Все сделаю. Целую.

Радостно потянувшись, я сначала нажала кнопку на панели и терпеливо ждала, пока у моей машины наконец появится крыша. Потом я заглушила двигатель и выскочила наружу.

Когда я открыла багажник и стала снимать туфли, окружающие водители смотрели на меня с любопытством. Но вот когда вместо туфель я начала натягивать на себя роликовые коньки, все вокруг уже взирали на меня как на сумасшедшую. Особенно забавным было выражение лица у водителя, который стоял на дороге как раз позади меня.

Оставив свой кабриолет посреди проезжей части, я неспешно поехала между рядами увязших в пробке машин, то и дело приветственно кивая в ответ на завистливые взгляды.

До кафе я добралась за каких-то пятнадцать минут и даже не успела взмокнуть.

— Hi, Elizabeth! What’s up? — привычно приветствовала меня Мария по-английски.

Как я давно поняла, ей льстило, что я была американкой. Правда, причины этого для меня по-прежнему оставались загадкой.

— Да все хорошо, — я поцеловала подставленную мне щеку. — Как у тебя дела?

— И не спрашивай, подруга, — она театрально выпучила глаза. — Сейчас я все тебе расскажу.

Дальше следовала традиционная история, связанная с ее текущей пассией. Как и многие другие девушки, Мария приехала в Москву много лет назад, чтобы поступить в университет. Как и многие другие, она все это время с частотой раз в полгода меняла ухажера, пытаясь найти «того самого», «мужчину своей мечты».

Как и многим другим, ей было совершенно невдомек, что все ее злоключения были мало связаны с ней самой. В крупных городах европейской культуры институт брака с каждым годом становится все менее актуальным. Марии, как и многим другим, требовалось, наверное, окончательно превратиться в бездетную старуху, чтобы понять это.

— И вот я говорю ему: «Послушай, дорогой. Мне уже тридцать два года. Я больше не могу ждать, пока ты раскачаешься. В конце концов, мне уже пора заводить детей…»

Мария совершенно искренне прослезилась. Потом украдкой, чтобы никто, кроме меня, не заметил, перекрестилась и скороговоркой прошептала какую-то молитву. Так тихо, что я не разобрала ни единого слова.

Мне было жаль ее, но я не могла ничем помочь. Возможно, я смогла бы открыть ей глаза еще несколько лет назад, как многим другим, если бы не это ее увлечение религией. Из-за этого, я просто была связана по рукам Первой Заповедью хардистов.

— Ну, что ты мне на это посоветуешь, подруга?

Я задумчиво улыбнулась. Конечно, стоило ей сказать, что пора уже определиться, что для нее дороже. Модные туфли и сумочки, регулярный отдых на Мальдивах, или семья. Если последнее, то ей давно пора бросить этого мужчину и найти кого-нибудь попроще. Кого-нибудь, кому она еще была в силах запудрить мозг.

Но, разумеется, я ничего такого ей не сказала. Да она все равно не стала бы меня слушать. Вместо этого, я, как всегда, с умным видом пересказала ей все то, что в мире Потерянных пишут в женских журналах. Одни и те же советы, которые десятилетиями переходят из номера в номер.

И как всегда, к моему удивлению, Марии всего этого оказалось достаточно.

— Ты такая мудрая, подруга. Все знаешь, — говорила она мне с искренней признательностью. — Но какого черта ты сама до сих пор не замужем?

Я лишь улыбнулась и пожала плечами.

— Неужели тебе не хочется детей?

Я снова лишь молча улыбнулась. Таким образом мне удавалось избегать прямой лжи. Если бы я ей начала рассказывать, что у меня, в мои двадцать четыре года, пятеро детей, двое из которых приемные, она все равно вряд ли бы мне поверила.

ГЛАВА 3

Борис определил меня жить с русскими стариком и старухой, которые выделили мне целую комнату. Они дали мне одежду, исправно кормили три раза в день, с усердием обучали меня русскому языку, ничего при этом не прося взамен.

Это была пара восьмидесятилетних иммигрантов, в дни своей далекой молодости преподававших в России, в каком-то сибирском университете. Они держали овощную лавку в хорошем месте, где всегда было много людей. Как я узнала позже, за то, что они заботились обо мне, Борис урезал их налоги почти вдвое.

Сначала русский язык давался мне нелегко, но потом во мне, по-видимому, открылись способности, о которых я раньше даже не догадывалась.

Наконец, спустя какое-то время, когда я уже могла связать несколько слов, я решила навестить Бориса.

Был поздний вечер. Борис с друзьями жил на четвертом этаже такого же высокого многоэтажного дома, что и я со стариками, но на другом конце побережья. Когда я пришла, по доносившимся из-за двери звукам поняла, что они что-то праздновали.

Дверь мне открыл Дмитрий и долго на меня смотрел непонимающими глазами. Но я снова и снова на своем ломаном русском просила отвести меня к Борису. Наконец он впустил меня внутрь.

Борис сидел за столом в окружении десятка парней и девушек. На коленях у него расположилась обнаженная блондинка с затуманенным взглядом. При моем появлении, все разом замолчали и уставились на меня.

Конечно, он сначала меня не узнал. Они долго о чем-то спорили с Дмитрием, бросая на меня настороженные взгляды. Это было неудивительно. Теперь я и правда выглядела совсем по-другому. И, наверное, казалась старше своих тринадцати лет.

На мне было простое, но элегантное платье, ушитое старухой специально под мою фигуру, туфли на высоком каблуке, на которых я стояла с большим трудом. Не говоря уже о том, что у меня больше не было ни грязи на лице, ни фингала под левым глазом. Мои темные волосы были тщательно вымыты и спадали на плечи волнами.

Наконец я не выдержала и громко сказала, тщательно выговаривая каждое слово:

— Я Elizabeth. Была беда. Elizabeth. Борис мне помощь.

И тут лицо Бориса прояснилось. Теперь он меня узнал. Он казался при этом таким удивленным, будто столкнулся с приведением.

Он прошептал что-то на ухо обнаженной блондинке, сидевшей у него на коленях, — и та уступила свое место мне.

Я с радостью запрыгнула на него.

— Хочу тебя видеть, — сказала я ему, с трудом произнося непривычные для меня слова.

— Ты еще и по-русски теперь говоришь? — Борис по-прежнему смотрел на меня с изумлением.

— Плохо. Пока плохо, — ответила я, улыбнувшись.

Дмитрий громко прокричал что-то неразборчивое, и все повернулись к столу. Кто-то налил Борису водки, потом поставил небольшой стакан и передо мной. Все подняли стаканы и громко чокнулись.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 299
печатная A5
от 868