электронная
108
печатная A5
414
16+
Кавалергардский вальс

Бесплатный фрагмент - Кавалергардский вальс

Книга пятая

Объем:
302 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-6735-7
электронная
от 108
печатная A5
от 414

«Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас»

граф А. И. Мусин-Пушкин, кавалергард

Часть тринадцатая. Убежища заблудших душ

1802 год август

Санкт-Петербург, Таврический дворец

Лето в Петербурге всегда коротко: погода переменчива и большую часть времени льют дожди. Но сегодня неожиданно выдался солнечный день, от чего Таврический парк наполнился янтарным прозрачным светом. Елизавете захотелось прогуляться. Она строго наказала фрейлинам дать ей возможность побыть в парке одной.

Впрочем, почувствовать себя одной было невозможно; парк кишел кавалергардами, несущими караул на протяжении времени пребывания во дворце императора. А сегодня Александр со своими «негласными комитетчиками» задержался до вечера; в Петербург пришло сообщение о том, что Наполеон провозгласил себя пожизненным консулом Франции, и эта новость взбудоражила умы.

Условно отгородившись от всех зонтиком, Елизавета бродила по дорожкам вдоль клумб. Но коварная погода не дала ей насладиться прогулкой; неожиданно налетели облака, и поднялся ветер. Сильный порыв вырвал из её рук зонтик; тот покатился прочь, набирая скорость, по парковым дорожкам.

Елизавета увидела, как один кавалергард ловко подхватил «беглеца». И вот он уже идёт к ней навстречу, чтобы отдать утерянную вещицу. Лиз придала лицу учтивое выражение и вдруг опешила; караульный оказался её знакомым поручиком из Благовещенской церкви.

— Прошу Вас, Ваше императорское величество, — произнёс он, протягивая ей зонт.

— Благодарю, — она вновь ощутила трогательные нотки, которые поднимают в её душе, его голос.

Ветер стих, и вновь выглянуло солнце. Лиз невольно зажмурилась, глядя на кавалергарда. Вот он стоит под солнечным светом, высокий, стройный с бледным лицом и чёрными, как омут глазами. В памяти Елизаветы короткими вспышками начали мелькать какие-то неуловимые картинки. Нет, она определённо где-то видела его, вот так же, среди зелёной травы и солнечных лучей. Ещё немного и она вспомнит! Пусть только он ещё скажет что-нибудь.

— Вы… давно на службе? — спросила она.

— Второй год.

— Вы родом из Петербурга?

— Нет. Наше родовое поместье находится под Воронежем.

— Я хочу задать Вам ещё один вопрос…

Но рядом, точно из-под земли, вырос командир полка генерал Уваров и участливо осведомился:

— Простите, Ваше императорское величество, у Вас всё в порядке?

— Благодарю, генерал. Всё в порядке, — подавив раздражение, ответила она, — Мой зонт унесло ветром, а Ваш поручик его поймал.

— Молодец! — похвалил Уваров Охотникова.

Лёшка вытянулся во фрунт:

— Рад стараться, Ваше высокоблагородие.

Лиз поняла, что командир не даст ей поговорить с молодым человеком наедине, и обратилась к Уварову:

— Господин генерал, пришлите Вашего поручика ко мне в покои через час; я хочу дать ему кое-какие поручения.

— Так точно, Ваше императорское величество.

Покои Елизаветы Алексеевны

Снявшись с караула, Охотников припустил бегом по песчаным дорожкам парка. Невероятно! Сама попросила, чтоб он явился к ней в покои! Лёшке ужасно захотелось сделать для Елизаветы что-нибудь приятное. Он свернул в дальний угол сада, где вдоль забора росли ромашки, и безжалостно оборвал их все.

Спрятав букет за спину, он проскользнул мимо фрейлин и стоящих на карауле офицеров, и вошёл во дворец. Пересохшими от волнения губами сообщил:

— Прибыл по приказу Её величества императрицы Елизаветы Алексеевны в её распоряжение!

Придворная камеристка, любопытно смерив его взглядом, доложила:

— Ваше величество, там какой-то кавалергард. Говорит, что прибыл по Вашему приказу.

— Пусть войдёт, — услышал Лёшка её голос и от напряжения взмок.

Елизавета тоже испытывала лёгкую неловкость:

— Простите, я не знаю, как к Вам обращаться…

— Поручик Охотников, — представился он.

Она задумалась; нет, фамилия Охотников ей решительно ничего не подсказывала.

— Поручик Охотников, у меня к Вам есть один деликатный вопрос.

Алексей жадно поглощал глазами каждое её движение. Елизавета поймала на себе этот взгляд и смутилась:

— Я знаю, что Вы посещаете могилу моей дочери, — призналась она, — Нет, я не осуждаю Ваших действий. Мне приятно, что Вы оказываете почести светлой памяти моей бедной девочки. Но, однако… почему Вы это делаете?

«Потому что я люблю Вас!» — чуть не брякнул Алексей, но поймал себя за язык и… поперхнулся.

— Что с Вами? — удивилась она.

Но он продолжал кашлять, и никак не мог остановиться.

— Выпейте воды, — любезно предложила Лиз, сама наполнила стакан и протянула ему.

— Благодарю, Ваше величество.

— Что Вы прячете за спиной? — не выдержала она.

Лёшка вытянул слегка помятый букет и дрожащей рукой протянул его императрице.

— Что это? — растерялась она, принимая цветы.

— Ромашки.

— Ромашки? — переспросила она и вдруг застыла, точно парализованная.

…Вот оно! То самое слово!…В памяти появились светлые вспышки: солнце, высокая трава, качание кареты, весёлый смех Дороти, и мальчик… Он едет верхом рядом с каретой и не сводит с неё влюблённых глаз. «Лиз, спроси его о чем-нибудь», — слышится голос Дороти. «Это же неприлично», — восклицает она. «Ну, признайся, тебе самой хочется»… Да, ей, действительно ужасно хотелось тогда заговорить о чём-нибудь с незнакомым красивым мальчиком. И она спросила какую-то чепуху…

— Что Вы сейчас сказали? — Елизавета выпала из воспоминаний и с любопытством уставилась на поручика.

— Ромашки, — повторил Алёшка, наблюдая её растерянность, и ощутил, как у него самого развивается дрожь в коленях, — Вы спросили, как называются эти цветы, — напомнил он, — Я ответил: «Ромашки». А Вы тогда сказали: «Какое смеш…

— Какое смешное слово «ромашки» — машинально повторила вместе с ним Елизавета и сама испугалась тому, что произошло.

У Алексея вытянулось лицо:

— Вы… неужели, Вы помните?!

— В-вы.. тот самый Алексей?

— Вы запомнили моё имя?!! — воскликнул он, потрясённый до глубины души.

Елизавета растерялась. Невероятно. Это было так давно! А имя его она, в самом деле, не забыла. Да и как могла? «Ели-за-вета А-лек-сее-вна, звучит, как колокольчик — дили-дили динь» — вспомнился ей разговор с сестрой после крещения, — «А парня того тоже звали А-лек-се-ем, дили-динь…»

Дверь в покои внезапно распахнулась, и в комнату вошёл Александр:

— Лиз. Я хотел напомнить тебе, что сегодня…, — он осёкся, заметив молодого кавалергарда, и царившую в комнате всеобщую неловкость, — А что происходит? Что делает в твоих покоях этот поручик?

— Он…, — Лиз, в поисках спасения, нервно зашарила рукой по столу и наткнулась на конверт из Швеции, — Он принёс мне письмо от Дороти, — тут же нашлась она, помахивая конвертом, точно веером.

Александр сомнительно наморщил лоб:

— Дорогая, что с тобой?

— Что? — рассеянно переспросила она.

— Ты так взволнована. Что-то с Дороти?

— …А? — Лиз от страха боялась взглянуть на мужа, — Нет-нет. У Дороти всё в порядке.

Александр обернулся к застывшему посреди комнаты офицеру:

— Вы свободны. Ступайте.

Лёшка послушно щёлкнул каблуками и удалился.

Оставшись наедине с супругой, император критично взглянул на неё, пытаясь определить, чем же всё-таки она так взволнована? Ни жива, ни мертва, Лиз стояла посреди комнаты и прижимала к груди букет ромашек.

— Откуда цветы? — полюбопытствовал Александр.

— Я сама нарвала… на прогулке, — опять соврала она и, в ужасе от такого количества вранья, схватилась за голову.

— Что с тобой? Тебе нехорошо? — испугался он.

— У меня что-то голова закружилась. Пойду, прилягу.

1802 год август

Картли-Кахетия, Тифлис

Кнорринг отбыл в крепость Моздок. Он в царствование Екатерины был командиром Кавказской линии, и теперь рассчитывал, что бывшие соратники не оставят его в беде.

Спустя несколько дней, до Тифлиса дошло известие, что Кнорринг не дошёл до Моздока; он с отрядом был остановлен нападением лезгин в Ларском ущелье. Заняв оборону, русские оказались зажаты среди скал и лишены возможности двигаться дальше.

— Мы должны помочь командующему, — заявил Лазарев, — Обратимся к царевичу Вахтангу с просьбой — выделить армию грузин, чтобы пройти до Ларского ущелья и отвлечь внимание лезгин на себя. Таким образом, дадим шанс Кноррингу прорваться к Моздоку.

— Верно! — подхватил Тучков.

Сашка скептически покусал губу:

— Господа, я не уверен в преданности царевича Вахтанга. У меня есть сведения, что в его Душетский замок ежедневно приходят толпы вооружённых людей.

— И что из этого? — наморщил лоб Лазарев.

— Однако никто не приметил, чтобы они оттуда возвращались, — сообщил Чернышёв, — Вот скажите, генерал, когда Вы были последний раз в Душете у царевича?

— Третьего дня, — признался тот

— И Вы видели в его замке большое скопление народа?

— Нет, капитан. Никого, кроме прислуги.

— Как думаете, куда деваются все эти люди? — Чернышёв вопросительно уставился на обоих генералов.

— Неужели заговор?!

— Это надлежит проверить.

Учитывая обстановку в Тифлисе, где уже всё перемешалось — свои и чужие, и нельзя было никому доверять, Тучков с Чернышёвым выехали в Душет ночью тайком. А, чтобы притупить бдительность царевича Вахтанга, взяли с собою грузинского князя Тарханова.

Едва забрезжил рассвет, они с сотней казаков осторожно въехали на окраину Душета. Чернышёв взял на себя роль посыльного и направился в замок сообщить о том, что генерал Тучков и князь Тарханов намерены нанести царевичу визит. Если подозрения об измене не подтвердятся, то Тучков поговорит с Вахтангом о вызволении Кнорринга из Ларского ущелья.

В ответ на просьбу Сашка услышал, что царевич ещё спит.

Подождав, он явился в замок снова. На этот раз ему сказали, что царевич одевается и не может его принять. Затем придворные сообщили, что он просит вначале прислать к нему одного князя Тарханова.

Это уже насторожило Сашку. Он, нехотя, согласился, но потребовал, чтоб царевичу доложили, о намерении генерала Тучкова поговорить с ним о важных государственных делах. Сам спустился во двор.

Пока они с Тучковым обсуждали ситуацию, князь Тарханов вдруг сложил ладонь козырьком и пристально вгляделся куда-то вдаль:

— Господа! По-моему, это царевич Вахтанг; я узнаю его зелёный плащ и коня!

И они увидели фигурку всадника, лихо удаляющегося от стен замка.

— Ч-чёрт! Он сбежал!! — воскликнул Тучков.

— Что я Вам говорил! На воре шапка горит, — подтвердил Сашка, — Он увидел у себя под окнами казаков, услышал заявление встретиться с генералом Тучковым, и испугался!

— В погоню!! — скомандовал Тучков казакам, вскакивая на коня, — Догнать его!!

Погоня была не продолжительной и безуспешной. Царевич Вахтанг, проскакав три версты, свернул к небольшому замку, принадлежащему его дворянину. Ворота замка за царевичем быстро затворились.

— Окружить замок! Никого не выпускать!! — кричал Тучков.

Спустя четверть часа им удалось силами казаков выбить ворота и въехать во двор. Но внутри было пусто. Чернышёв с Тучковым лично прошарили все покои и не обнаружили никого, кроме одинокой старухи, спрятавшейся с перепугу в кладовке.

Но зато увидели, что все комнаты замка были похожи на военные склады; в них было полно продовольственных запасов, ружей, пороху и свинцу. После отчаянного крика Тучкова и гневных угроз о расправе, старуха, наконец, показала им погреб, откуда был вырыт основательный подземный ход. Тучков с Чернышёвым прошли его насквозь и оказались в гуще леса…

— Ушёл! — запыхавшись, выдавил с досадой Тучков, — Предатель. Что делать? От него теперь можно ждать чего угодно. Надобно его разыскать, пока он не собрал войско!

— Поздно, — отряхнул мундир Сашка, — Боюсь, что он его уже собрал.

— Вернёмся в Душет и допросим народ в замке. Они, наверняка, осведомлены о местонахождении хозяина.

Но в Душете они застали неожиданную картину: отряд гренадер заполнил площадь. Супруга царевича Вахтанга, выйдя на башню замка, отчаянно кричала собравшемуся народу о притеснении крови любимого ими царя Ираклия и требовала мщения.

Сашка испуганно потянул Тучкова за рукав:

— Едем отсюда. Как бы эта разъярённая толпа не разорвала нас на куски.

И они спешно ретировались.

Возвращаясь в Тифлис, Тучков сокрушённо заявил:

— Делать нечего; заберем остатки армии из Тифлиса и сами пойдём к Ларскому ущелью. Если мы не поможем Кноррингу, то помощи ему ждать не откуда.

— Но, если мы уйдём, Тифлис останется полностью беззащитным, — напомнил Сашка.

— А гори он огнём! — ожесточённо заявил Тучков, — Если Кнорринг не приведёт подмогу, нас самих не сегодня-завтра всех перережут, как малых щенков!!

1802 год сентябрь

Санкт-Петербург

Александр Павлович, читая письма Чернышёва о положении дел в Грузии, становился всё мрачнее. Прав был Кочубей, предупреждая, что Кнорринг не оправдает его надежд. В глаза императору бросилась фраза из письма: «Основная сложность заключается в том, что новое управление не знает не только местных нравов и обычаев (к коим само население относится с трепетом и святостью), но даже не владеет грузинским языком…»

— Верно, — прошептал Александр, — Мы терпим поражение, потому что мы там чужие. Нам не верят и оттого ненавидят. Нужен человек из местных; тот, кто почитаем грузинами и свято предан Российской империи.

Он начал перебирать в памяти возможные кандидатуры:

— Князь Багратион, что прославился в Итальянском и Швейцарском походах с Суворовым? Смел. Но слишком молод и горяч. Не наломал бы дров ещё поболее? Кто ещё? Царевич Давид себя дискредитировал в глазах родственников. Нет, грузинские царевичи отпадают. Эдак они, войдя во вкус, вновь вернут монархию в Грузию.

И тут Александра осенило:

— Князь Цицианов! Сорок восемь лет. Потомок древнего грузинского княжеского рода Цицишвили. И характеристика достойная! Прошёл Турецкую войну. Выиграл битву под Хотиным. Штурмовал Вильно. Участвовал в Персидском походе. Сам Суворов в одном из приказов предписывал войскам «сражаться решительно, как храбрый генерал Цицианов». Идеальная кандидатура!

Александр Павлович решительно вызвал к себе Кочубея:

— Виктор Павлович, готовьте приказ об отставке Кнорринга и назначении на должность командующего Грузинской Российской губернией князя Павла Дмитриевича Цицианова!

1802 год сентябрь

Мекленбург

Дмитрию Платоновичу, пользуясь связями, удалось быстро заполучить разрешение Святейшего Синода на расторжение брака. Уже в конце сентября 1802 года архиерей православной церкви в Шверине сделал соответствующие записи в книге и объявил, что отныне раб божий Дмитрий и раба божия Надежда не связаны семейными узами, не обязаны вести совместное хозяйство, и имеют право на вступление в новый брак. Княгине возвращается её девичья фамилия Сташевская.

Надя приехала в Шверин для получения списка с записи, подтверждающей сие действие. И обратилась к архиерею с просьбой разрешить их сыну Ивану писаться далее как князь Сташевский. Служитель церкви выразил недоумение:

— Надеюсь, Вы понимаете, что, таким образом, отказываете сыну в возможности претендовать на наследство его законного отца?

— Разумеется, — уверенно кивнула она.

Возвращаясь в Людвигслуст в дорожной карете, Надя осознала, что ей предстоит ещё одно испытание — сказать Елене Павловне о своём твёрдом намерении вернуться в Россию.

В замке царило беспокойство. Мимо прошествовал придворный доктор, а за ним стрелою промчался его помощник с медицинским саквояжем, Надя не на шутку обеспокоилась и прибавила шагу.

Возле покоев Елены Павловны было столпотворение. Разговаривали шёпотом. Дамы взволнованно теребили в руках батистовые платки. Из комнаты вышел бледный Людвиг и, завидев Надю, бросился к ней:

— Слава Богу, Вы вернулись!

— Что случилось?

Он схватил её за руку и сбивчиво заговорил:

— Она ещё после завтрака почувствовала лёгкое недомогание… Я настаивал, чтобы она прилегла. Но ей захотелось выйти в парк, подышать свежим воздухом. Я, разумеется, не стал возражать… На прогулке она упала в обморок. Так неожиданно, что её не успели подхватить; она скатилась с парковой лестницы! — он не смог сдержать слёзы.

— Она жива? — испугалась Надя.

— Жива. Но до сих пор не пришла в сознание… Доктор сейчас у неё.

Спустя четверть часа доктор Майер появился из покоев пострадавшей:

— Дамы и господа, вы можете расходиться. Смею уверить Вас, что с её высочеством Еленой Павловной всё в порядке. Она пришла в себя.

По толпе пронёсся всеобщий вздох облегчения. Доктор обратился к господину:

— Её высочество желает видеть Вас, мой герцог. И Вас, мадам, — последнее обращение относилось к Надежде Алексеевне.

Увидев Елену, Надя едва сдержалась от вскрика; до чего же было пугающее зрелище! Лицо молодой герцогини беспощадно изуродовано ссадинами и царапинами и казалось совершенно неузнаваемым. Помощник доктора Ганс старательно прибинтовывал к руке Елены деревянные плашки.

— Что это? — растерянно проговорил Людвиг.

— Её Высочество сломали руку, — пояснил Майер, — Не волнуйтесь. Молодые кости срастаются быстро. Думаю, что к рождеству Елена Павловна уже сможет делать своей царственной ручкой любые движения. Всё не так страшно; шиповник смягчил падение, хоть и исцарапал лицо. Но, обещаю, что от ссадин не останется и следа. И неземная красота герцогини ничуть не пострадает. При этом ужасном падении Елена Павловна, хоть и нанесла себе увечья, но спасла главное!

Надя с герцогом непонимающе посмотрели на доктора. Тот снял очки и улыбнулся:

— Их Высочество ждут ребёнка, — пояснил он, — Но ему ничто не угрожает. Это просто счастье, что всё так удачно обошлось. Поздравляю Вас, мой герцог!

Людвиг, огорошенный новостью, упал на колени перед супругой и принялся целовать её забинтованные руки.

А Надя, вспомнив о том, что хотела просить у Елены позволения уехать в Россию, с горечью подумала: «Нет, не сегодня…»

1802 год октябрь

Санкт-Петербург

Великий князь Константин, оставшись «соломенным вдовцом», предавался забвению, пытаясь утопить в вине раздражение и гнев по поводу не состоявшегося развода.

В страстном желании насолить сбежавшей супруге, он приказал адъютанту Линёву уехать из Петербурга в Европу, чтобы в свете все продолжали думать о том, что связь между ним и Анной Фёдоровной существует. И лично пустил слух, будто бы сама Анна настоятельно велела «любовнику» следовать за нею, так как страстно увлечена и намерена продолжать наслаждаться любовным грехом за пределами России.

Княжна Четвертинская имела строгий разговор с вдовой- императрицей, в котором ей ясно дали понять, что она не должна сметь даже на пушечный выстрел приближаться к великому князю Константину во избежание сурового наказания.

Жанетта притихла, как мышь, и не показывалась на глаза Константину. Иван Линёв мотался за деньги великого князя по Европе. Анна Фёдоровна тихо жила в Швейцарии. А сам Константин продолжал беситься и исторгать огонь, в силу не оправдавшего его надежды плана.

Со смертью бабушки и отца исчезли ежовые рукавицы, в которых те держали нерадивого цесаревича. Поэтому Константин с головой пустился во все тяжкие.

Очень быстро вокруг него образовалась компания кавалергардов-адъютантов, обожающих выпить за чужой счёт, подраться и поблудить по «весёлым» домам. Константиновский дворец превратился в мерзкий притон, где ежедневно собирались собутыльники великого князя, билась посуда, из открытых окон неслись пьяные крики, голосили цыгане, надрывно визжали девицы лёгкого поведения. Впрочем, Константин Павлович не брезговал и сам разъезжать по борделям столицы, где развратничал и дебоширил. Потом адъютанты с трудом находили его бессознательного в каком-нибудь трактире и везли домой. Просыпаясь, великий князь не помнил, где уснул и, частенько, не понимал — где проснулся. А, открывая глаза, снова тянулся к бутылке.

За три месяца беспробудного пьянства Константин Павлович порядком подорвал себе здоровье и, усугубив его ещё букетом венерических болезней, совершенно потерял человеческий облик.

Однажды, совершая прогулку по Невскому в обществе адъютантов-собутыльников в открытой карете, пьяному Константину в образе идущей по обочине молодой женщины привиделись до боли знакомые черты.

— Варвара Николаевна! — воскликнул великий князь, перевалившись за борт кареты, и едва не выпал на мостовую. Приятели в последний момент ухватили его за ноги.

Адъютант Бауэр посмотрел вслед удаляющейся женской фигурке:

— Вы обознались, Ваше высочество. Это мадам Арауж. Я знаю ей с детства. Она немка. Живет в доме на Садовой.

Кавалергарды зашумели:

— Аппетитная девица.

— Повезло кому-то.

— Я бы не прочь с такой развлечься…

— Господа! — перебил их Бауэр, отчаянно жестикулируя, — Это невозможно. Она весьма добродетельна и набожна. К тому же вдова. Муж её, банкир Арауж, в прошлом году скончался от чахотки, оставив её с двумя малолетними детьми.

Адъютанты дружно сквасили разочарованные мины. А Константин, хищно заявил:

— Я хочу эту женщину.

— Невозможно, мой господин, — замотал головой Бауэр. Но в следующую минуту ему в грудь упёрся бархатный кошелёк, в котором увесисто звенели монеты (на глаз, рублей пятьсот).

— Я сказал, что хочу эту женщину! — повторил Константин.

Бауэр обалдел. На чаше весов с одной стороны — почти его годовое жалование, а с другой — репутация порядочной женщины, его знакомой.

— Ты что? Хочешь отказать своему господину?! — рассердился великий князь.

— Я …, — проблеял Бауэр, не сводя глаз с кошелька, — … Я попробую…

Октябрьским вечером в дом на Садовой позвонил посыльный и сообщил мадам Арауж, что её приятель Бауэр внезапно заболел и просит оказать ему милость, срочно приехать. Карета ждёт у крыльца.

Сердобольная женщина вмиг откликнулась. Не прошло и четверти часа, как она уже ехала по тёмным улицам Петербурга, встревоженная состоянием здоровья друга.

Но, к её разочарованию, карета вдруг выехала за город и понеслась в неизвестном направлении. Когда, наконец, возница остановился, обескураженная женщина не успела опомниться, как подбежавшие двое мужчин в военной форме подхватили её под руки и насильно увлекли во дворец.

Её грубо втолкнули в большую залу, где было жутко накурено. За накрытым столом в пьяном угаре шумели офицеры. Появление хорошенькой женщины произвело бурю восторга. Поднявшийся над всеми великий князь Константин Павлович, походкой хозяина приблизился к застывшей от страха гостье. И на виду у всех, схватив её, жадно поцеловал в губы.

— Что… Вы себе позволяете?! — дрожащим голосом пробормотала женщина, насмерть перепуганная подобным обращением.

«До чего же она похожа на Репнину…», — подумал Константин, «поедая» глазами мадам Арауж, — «Ну, Варвара Николаевна, настал час расплаты. Я отомщу Вам за всё, что мне пришлось отстрадать по Вашей милости…»

И он, легко подхватив даму, перекинул её через плечо, будто поклажу:

— Господа! Приглашаю всех в «зрительный зал» на представление!

И направился в спальню, унося на плече трофей. Толпа пьяных офицеров, возбуждённая поступком командира, ломанулась за ним. За опустевшим столом остался сидеть Бауэр, который дрожащей рукой наливал себе водки и опрокидывал в рот одну рюмку за другой, пытаясь залить остатки тревожной совести.

На следующее утро

Очнувшись от пьяного угара, Константин огляделся, пытаясь определить — где он?… По портьерам, из-за которых едва пробивались предрассветные лучи, великий князь определил, что находится в собственной спальной комнате. Но всё, что далее предстало его взору, заставило содрогнуться. Его покои походили на поле брани, которое ему приходилось видеть в Швейцарском походе через Альпы.

Всюду — на полу, в креслах, рядом на кровати — точно трупы, в беспорядке валялись спящие офицеры. В комнате стоял удушливый запах перегара и чего-то тошнотворного. Константин попытался выбраться из постели и увидел копну разметавшихся русых волос. Моментально вспомнив о мадам Арауж, которую он подло заманил вчера в Стрельну, Константин Павлович искренне изумился тому, что дамочка до сих пор не сбежала, воспользовавшись тем, что её насильники уснули.

Он откинул край одеяла и… остолбенел. Мадам Арауж было похожа на восковую куклу, у которой вывихнуты руки и ноги. А прелестная кожа, казавшаяся вчера нежнее шёлка, была сплошь из синяков и кровоподтёков. Но самое страшное — это был её подёрнувшийся пеленой стеклянный взгляд, незримо устремлённый на Константина.

Великий князь в ужасе свалился с кровати и завопил на весь дом!

Очнувшиеся собутыльники в ступоре смотрели на окоченевший женский труп в постели и не знали, что делать? Константин Павлович, бледный, как полотно, в истерике жался в угол и неистово кричал:

— Уберите! Уберите её отсюда!!

Дрожащими руками офицеры завернули бездыханное тело в покрывало и унесли в карету. Спьяну, не соображая, они отвезли труп на Садовую, к дому мадам Арауж и, оставив его там, на крыльце, в страхе сбежали.

Зимний дворец

Спустя пару часов известие о загадочной и жестокой смерти вдовы Арауж попало в утреннее донесение императору Александру Павловичу.

Прусский посланник, из-за того, что мадам Арауж была прусской подданной, потребовал немедленно начать следствие по этому делу. Александр, искренне соболезнуя, тут же назначил комиссию о расследовании во главе с Гурьевым. Не успел государь закончить все дела, как ему доложили, что в соседнем кабинете его дожидается брат великий князь Константин Павлович. И, судя по состоянию цесаревича, дело очень срочное и важное.

Александр, зная брата, не принял всерьёз подобное заявление. И даже испытал лёгкое раздражение. Но всё же, скрепя сердце, остановил заседание Совета, извинился перед министрами и отлучился.

Увидев Константина, бледного, с трясущимися губами и пахнущего перегаром, Александр брезгливо поморщился:

— Господи, до чего ты допился! Ты в зеркало-то себя видел? — пренебрежительно заметил он, прикладывая к носу батистовый платок.

В ответ брат бухнулся на колени и, хватая императора за ноги, забормотал:

— Саша! Спаси меня! Умоляю! Ради всего святого! Век тебе этого не забуду. Спаси!

Александр оторопел; такое поведение Константина по отношению к себе он наблюдал впервые. Внутри него шевельнулось нехорошее предчувствие. И предчувствие его не обмануло.

Выслушав от брата холодящую кровь историю про несчастную мадам Арауж, Александр в первую минуту ощутил непреодолимое желание собственными руками придушить Константина.

Затем пришло страшное осознание: если эта скверная история всплывёт, то ляжет несмываемым грязным пятном на всю их семью. Ведь он полчаса назад отдал распоряжение министру Гурьеву открыть дело и приступить к расследованию обстоятельств смерти вдовы-немки в доме на Садовой улице. Гурьев далеко не дурак, и вместе со своими молодцами быстро раскопает, куда ведут нити этого преступления.

Императору сделалось дурно. Ослабив воротничок, он провёл дрожащей рукой по лбу и ощутил на нём холодные капли пота. Понимая, что действовать надо как можно быстрее, Александр сухо приказал брату:

— Сиди здесь и не высовывайся.

И размашистым шагом пошёл в свой кабинет.

Министра Гурьева в срочном порядке приказом императора вернули обратно во дворец. Александр Павлович, испытывая бездну неловкости и стараясь не глядеть в глаза, протянул ему кожаный саквояж и, пересохшими от страха губами пролепетал:

— Дмитрий Александрович. Мне необходимо, чтобы в деле о мадам Арауж Вы констатировали смерть от несчастного случая.

Министр перевёл удивлённый взгляд на саквояж. Александр убрал руку с костяной ручки и шёпотом пояснил:

— Здесь двадцать тысяч …золотом.

Гурьев лишился дара речи, побоявшись даже представить, что же может таиться за смертью этой вдовы-немки, если сам император предлагает ему за молчание такие деньги! Затем, оклемавшись, уверенно кивнул:

— Понял, Ваше императорское величество. Я сделаю всё наилучшим образом.

Александр вернулся в комнату, где его ожидал брат. Завидев его, Константин, дрожа и приседая, бросился навстречу, заискивающее заглядывая в непроницаемое лицо царственного братца, точно нашкодившая собачонка.

— Ну? Что?!

Александр грубо схватил его за лацканы мундира. Приподнял и встряхнул:

— Сегодня же отправляешься под арест в Гатчинский дворец и носу не показываешь в Петербург до тех пор, пока я лично тебя не приглашу! Понял?!

— П-понял… Понял, — залепетал тот.

— И чтоб никаких адъютантов! Никаких попоек! Никаких женщин! — кричал Александр, багровея лицом.

— Да, да, — отчаянно кивал брат, соглашаясь на все условия.

— Будешь там содержаться под охраной Гатчинского полка. И лечиться под неусыпным надзором докторов, которых я тебе пришлю!

— Да, да, — покорно повторял тот. И вдруг бросился целовать руки государю, — Спасибо, Саша! Я тебе никогда этого не забуду!

— Я тоже никогда тебе этого не забуду! — процедил Александр с выражением брезгливости и добавил, — Кстати! С тебя двадцать тысяч.

2 ноября 1802 года

Санкт-Петербург

В доме Дарьи Михайловны Шаховской второго ноября состоялось долгожданное событие — её дочь, Наталья выходила замуж. Жених — Александр Михайлович Голицын, представитель древнего дворянского рода, нынешний гофмейстер при дворе императора, молодой красавец — был предметом гордости будущей тёщи. В свете с опаской и осуждением поговаривали, что Дарья Михайловна, финансовыми вложениями в это предприятие, опрометчиво рискует затмить свадьбы великих княжон Романовых.

Особой гостьей на свадьбе ждали императрицу Елизавету Алексеевну.

Венчание прошло в Троицкой церкви. После венчания все были приглашены на праздничный приём в дом княгини Шаховской.

Вечная соперница и закадычная подруга Анна Даниловна Репнина явилась одной из первых гостей и, старательно скрыв зависть под сладкой улыбкой, в обе щеки расцеловала хозяйку:

— Поздравляю! Как я рада за тебя, голубушка! Наташенька — просто ангел! Я плакала в церкви…, — княгиня в доказательство приложила платок к глазам, промокая невидимые слезинки, — Она у тебя умница! Княгиня Голицына — как звучит! Не то, что моя кулёма… и произносить-то стыдно: госпожа Протасина, прости господи.

Княгиня Репнина небрежно перекрестилась и тут же, приободрившись, сообщила:

— Кстати, ты видела, какой фарфоровый сервиз преподнесли в подарок моя Варька со своим?

Анна Даниловна всё ещё хранила обиду на дочь, и зятя пренебрежительно не величала по имени, предпочитая обходиться местоимениями: «он», «свой»…

— Шедевр! — восторженно откликнулась Шаховская, — Просто чудо, а не сервиз! Если б не знала, что сделано на Москве, не поверила бы. Ни дать-ни взять, европейская работа!

Репнина, удовлетворившись этим, пошла в гостевой зал. Встретив среди гостей Варю со Степаном, отвернулась и, размашисто обмахиваясь веером, поплыла дальше, расточая улыбки и радушные комплименты высокопоставленным особам.

— Матушка Анна Даниловна стыдится нас, — печально сказал Степан, провожая взглядом тёщу.

— Ой, не обращай внимания! — отмахнулась Варька, — Смотри! Лёшка! — и она, пренебрегая приличиями светского общества, призывно засемафорила рукой Охотникову.

Тот протиснулся к ним через гостей:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 414