электронная
108
печатная A5
407
16+
Кавалергардский вальс

Бесплатный фрагмент - Кавалергардский вальс

Книга вторая

Объем:
306 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-6732-6
электронная
от 108
печатная A5
от 407

«Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас».

граф А. И. Мусин-Пушкин, кавалергард

Часть четвёртая. В оковах новой власти

7 ноября 1796 года

Санкт-Петербург

Известно, что толпа любит перемены, и поэтому всякое наступление нового царствования приветствуется в народе радостными манифестациями.

На этот раз всеобщего ликования в Петербурге не было. Особенно в гвардейских полках. Военные любили Екатерину, равно как и она обожала их (ведь именно благодаря гвардейским стараниям, она в 1762 году взошла на престол). Не хватило бы слов, чтобы выразить скорбь, испытанную каждым офицером и каждым солдатом в связи с кончиной императрицы. В полках обливались слезами и заранее ненавидели и опасались всего, что мог сделать Павел.

И он не замедлил оправдать их опасения, начав стремительно уничтожать и переделывать всё, что создавалось и лелеялось Екатериной!

Наутро, проснувшись, горожане не узнали родного Петербурга. Всё переменилось за один день! Императорский двор казался совершенно новым. Весь блеск, вся величавость и важность его вмиг исчезли. Везде появились солдаты с ружьями. Величественные особы, первостепенные чиновники стояли с поникшею головой, неприметные в толпе. Вместо них незнакомые люди приходили, уходили, кричали, распоряжались. Зимний дворец был обращён в кордегардию: всюду слышался стук офицерских сапог и бряцанье шпор.

Чёрно-белые караульные будки прусского образца дополнили ночью обстановку неожиданного для всех события. Российская столица внезапно приняла вид немецкого города, существовавшего два или три века назад.

Павел засунул нос, даже в моду горожан на одежду; запретив круглые шляпы и длинные фраки! По его мнению, это было признаком роскоши. На самом деле, ему претил вид придворных, разодетых по моде, принятой его «распутной матушкой». И он торопился переодеть всех на свой лад; грубо и категорично.

По приказу императора с самого утра полицейские сновали по улицам, срывали с прохожих круглые шляпы и разрывали их на куски. Срезали полы фраков и сюртуков, не взирая на чины; даже племянник английского посланника не избег этой участи.

Но более всего Павел жаждал приступить к преобразованию военных структур. Наутро он приказал устроить смотры всем столичным полкам. Сам он принимал смотр одному из главных полков, Измайловскому.

Император явился в мундире прусского образца: огромная треугольная шляпа со страусовыми перьями, узкий зеленый мундир, перетягивающий его в талии так, что было трудно дышать; белые узкие лосины и высоченные черные сапоги. Всё это в сочетании с его нелепой внешностью выглядело довольно комично.

Надо заметить, что внешне Павел был некрасив: курносый, с большим ртом, длинными зубами, толстыми губами, сильно выдающимися вперед челюстями. Он рано облысел, и его лицо напоминало мёртвую голову. У него был большой череп и короткое неуклюжее туловище, которому он старался придать достоинство и изящество в движениях. Его походка, манера одеваться и держать себя, — всё выглядело каким-то претенциозным и театральным, напоминающим карикатуру.

Во время церемониального марша Измайловского полка Павел всячески демонстрировал неудовольствие: ворочал глазами, надувал щёки, пожимал плечами, топал ногой, давая понять, что всё это никуда не годится! И оскорбительно назвал штандарты полка, прославленные победами в боях, «Екатерининскими юбками!»

Затем ему сообщили, что к городу подошёл Гатчинский полк, который выступил ещё вчера из Гатчины и ожидает командира для торжественного вступления в Петербург. Павел с пренебрежением отвернулся от «измайловцев», пришпорил лошадь и поскакал галопом навстречу любимцам.

На то, как Гатчинский полк вступает в столицу, сбежалось посмотреть полгорода. Горожане глазели на солдат, облачённых в мундиры старого прусского образца, и держались за бока со смеху:

— Милосердный Боже, какие уродливые костюмы! А парики! Вот умора-то! — раздавалось повсюду.

Вымуштрованные до исступления, «гатчинцы» с каменными лицами, плечом к плечу маршировали к Дворцовой площади. И эта картина напоминала вторжение в город неприятельского нашествия.

На Дворцовой площади Павел в трогательных выражениях поблагодарил «гатчинцев» за верную службу и публично осыпал их наградами: всех офицеров и солдат он перевел в гвардию. Тех, кто ранее был награжден орденом Святой Анны, одарил тысячей крепостных душ, а остальных — по пятьсот душ каждому. Срок службы сократил для них с двадцати пяти лет на пятнадцать, а по окончании службы простым солдатам пообещал земельные наделы: по пятнадцать десятин на душу в Саратовской губернии.

Его почести Гатчинскому полку при этом сопровождались презрением и оскорбительными выходками по отношению ко всем другим частям войск, особенно это коснулось Кавалергардского корпуса, который взлелеянный бывшими царицами, давно сделался при императорском дворе золочёной игрушкой.

Шеф полка Платон Зубов продолжал скрываться в доме сестры Ольги, в надежде отсрочить причитающиеся ему взыскания от нового императора. И всю неделю Кавалергардский полк оставался без командования.

11 ноября Павел принял решение о назначении в Кавалергардский полк нового шефа графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина. А помощником к нему приставил «гатчинца» Давыдова, которого несколько дней назад возвёл в чин полковника.

Для оглашения данного высочайшего приказа император собрал кавалергардов и, после его зачтения, долго угрожающе расхаживал перед строем и вещал о том, что «намерен решительно сломать этот оплот Екатерининской эпохи; сбить спесь с офицеров, избалованных развратным режимом; подвергнуть полк полному изменению, замучить строевыми обязанностями и тяжёлыми требованиями».

— Я не баба, и в куклы играть мне не к лицу! — заявил он, — Мне нужны солдаты! Отважные, беззаветно преданные царю и Отечеству. И, либо кавалергарды будут таковыми солдатами, либо в моей армии не будет кавалергардов!

— Ну, что? — спросил Барятинский у Сашки после окончания императорской встряски, — Теперь понял, почему всем так хотелось, чтобы корона досталась старшему внуку Екатерины в обход её сына?

— Да, — вздохнул Чернышёв.

— Чувствую, это только начало нашего конца, — скептично предположил Петька.

Что ждало кавалергардов с новым командованием, оставалось пока неизвестным; до тех пор им надлежало завершить службу почившей государыне.

До 15 ноября тело императрицы находилось в опочивальне. Далее оно было перенесено из спальной комнаты в Тронную залу на парадную кровать, поставленную на троне. Почётный караул гвардейцы несли круглосуточно: в головах кровати находились на часах лейб-гвардии капитан и капитан-поручик. Несколько шагов отступя — шесть кавалергардов с карабинами на плече. У каждой двери Тронного зала — по два часовых. Остальные находились в «кавалергардской» комнате.

19 ноября-18 декабря 1796 года

Санкт-Петербург

Прежде, чем устроить похороны матери, Павел вознамерился исправить чудовищную (с его точки зрения) несправедливость по отношению к отцу, похороненному в Александро-Невской лавре. Он желал перезахоронить останки Петра-III в императорскую усыпальницу Петропавловской крепости со всеми подобающими почестями, и положить в один день в одну могилу обоих родителей. Хотел ли он, таким образом, примирить за гробом отца и мать, которые при жизни ненавидели друг друга? Или просто хотел отомстить Екатерине?

Всю жизнь Павел считал, что мать незаконно заняла престол, и на тридцать четыре года лишила его возможности царствовать. Он был уверен, что, если бы правителем оставался его отец, то корона перешла бы к нему, как к наследнику, гораздо раньше. И оттого события дворцового переворота в июне 1762 года у Павла на всю жизнь застряли костью в горле.

Первое, что он предпринял в рамках мстительной кампании, это приказал вырвать из печатных Указных книг 1762 года листы, содержащие манифест о вступлении на престол Екатерины. Но этого ему показалось мало, и он приказал уничтожить все другие официальные постановления Екатерины, относившиеся к первым датам её правления.

Впрочем, это был жест раскапризнившегося ребёнка. В озабоченности получить максимальное удовлетворение за события, лишившие его власти, Павел так увлёкся, что его фантазии уже было трудно остановить; он стал мешать в кучу вознаграждения с наказаниями.

В первые часы царствования Алексею Орлову (одному из палачей Петра-III), Павел пригрозил каторгой за неявку того ночью на присягу. А его соратника, Фёдора Барятинского, как известно, отправил в отставку.

Далее государю взбрело в голову разыскать и вызвать в Петербург на церемонию перезахоронения Петра-III, всех офицеров, стоявших в 1762 году на стороне государя, чтобы осыпать почестями и вниманием. Подчинённые «сломали» головы и сбились с ног, разыскивая бывших офицеров тридцати четырёх летней давности. Многие из них уже померли. Другие были немощными стариками, но их вытащили из постелей и насильно обязали приехать в столицу для получения вознаграждения от нового царя.

Тридцать четыре года назад, 10 июля 1762 года, когда состоялись первые похороны Петра-III, устроенные Екатериной, церемония была скромной и бедной. Гроб опустили в могилу без орудийного салюта и колокольного звона. Теперь Павел намеревался устроить триумфальное шествие!

Останки Петра Федоровича были вынуты из могилы и переложены в новый великолепный гроб, обитый золотым глазетом. В Александро-Невскую лавру была доставлена особо изготовленная корона, которой Пётр-III не успел официально короноваться и которой Павел хотел увенчать его в могиле.

2 декабря 1796 года в лютый мороз вся столица траурной процессией шествовала по Невскому проспекту от Александро-Невской лавры до Зимнего дворца. Убийца Алексей Орлов был обязан нести корону, а второй убийца Фёдор Барятинский был поставлен нести гроб с останками на протяжении всего длинного пути.

Французский художник Анселен, по приказу Павла, написал два огромных полотна, посвящённых этому государственному событию.

По прибытии шествия во дворец, гроб Петра Фёдоровича был поставлен на катафалк рядом с гробом Екатерины в Петропавловской крепости для отпевания.

В столице все перешёптывались: насколько истинны чувства Павла к отцу, за которого он так отчаянно мстит, делая вид, что уважает его память? Ведь на самом деле он не был даже уверен, действительно ли этот человек его отец? Что же касается личности самого Петра-III, так все помнили, что он был пьяница, не умеющий царствовать и не способный вызвать чувства столь глубокого к себе уважения.

На всех этих событиях неотлучно находились кавалергарды, отдавая дань императрице и её по смерти коронованному супругу, неся круглосуточные почётные караулы возле гробов.

Их траурные маски глубокой скорби и печали были отнюдь не показными. С кончиной государыни Екатерины тут же обозначился и конец службы для всех офицеров Её императорского величества Кавалергардского корпуса. О чём, собственно, накануне отпевания покойницы и сообщил граф Мусин-Пушкин, озвучив кавалергардам приказ императора Павла:

«Его Императорское величество всемилостивейше повышает всех старых кавалергардов чином; и велит командиру представить бумагу: куда, кто и в какой род службы желает; ибо их служба кончится по прошествии шести недель от кончины блаженной памяти императрицы».

Шесть недель, отведённые Павлом на существование старого Кавалергардского корпуса, истекали 27 декабря.

8 декабря 1796 года

Зимний дворец

покои княжон Елены и Александры Павловн

Елена Павловна сидела на полу в комнате и сосредоточено разбирала блестящие металлические штучки, предназначенные быть шпорами для сапог. На сегодняшнем занятии Пётр Фёдорович пообещал Елене, что позволит ей надеть сапоги со шпорами и проехать в них верхом на Лауре. Елене ужасно хотелось самой прикрутить эти замысловатые колючие звездочки к каблукам. И она, вооружившись молотком, уже четверть часа примеривалась, но никак не могла разобрать хитрости крепления.

В покои вбежала Сашенька и закружилась по комнате. Елена покосилась на сестру, которую привыкла видеть последнее время удручённой и тихой, как тень:

— Что случилось?

— Ах, Элен! Папенька сказал, что Шведский посол, господин Клингспор нынче прибыл в Петербург с тем, чтоб отдать дань памяти бабушки Екатерины Алексеевны. И, пользуясь случаем, папенька имеет твёрдое намерение через него возобновить переговоры со Швецией о моей свадьбе с Густавом и рассчитывает непременно добиться того, чтобы этот брак состоялся!

Елена от неожиданности выронила молоток, и тот больно ударил её по пальцу; она вскрикнула и засунула раненый палец в рот. И рассердилась:

— Зачем?! Зачем он это делает?

— Он желает мне счастья, — развела руками Сашенька, — Неужели не понятно?

— Чушь! — возмутилась Елена, — Густав опозорил себя и тебя. Он не достоин быть твоим мужем! И, возобновив эти переговоры, отец только унизит себя! Бабушка ни за что бы этого не допустила!

— Именно бабушка допустила этот позор. А отец его исправит! — заявила Сашенька, топнув ногой, — Он заставит Густава жениться на мне. И все в Европе поймут, кто такой Русский император Павел и что с ним шутки плохи!

— Э-э-эй, опомнись! Что ты делаешь? Ты сейчас говоришь папенькиными словами! — поймала её Елена, — Он задурил тебе голову. Немедленно пойди к нему и отговори от этой нелепой затеи, пока не поздно! — приказала Елена, вставая в угрожающую позу.

— И не подумаю!

— Ну, смотри же! — пригрозила она ей шпорой зажатой в кулаке, — Не рассчитывай на моё участие, когда ваша идея провалится, и ты опять будешь рыдать в подушку и падать в обморок! Я к тебе даже не подойду! Последний раз тебе говорю: откажись! Это глупо и унизительно!

— Да?! — обижено заявила Сашенька, задрав высоко подбородок, — А, по-моему, куда более глупо и унизительно великой княжне прикручивать шпоры на сапоги!

И она гордо вышла прочь из комнаты.

Барятинский вошёл в покои великой княжны на очередной урок:

— Доброе утро, Елена Павловна. Почему Вы сидите на полу? Что-то произошло?

Елена подняла на него грустные глаза и тихо попросила:

— Пётр Фёдорович, помогите мне прикрутить шпоры к сапогам.

— С удовольствием!

Он ловко насадил металлические дужки в нужное место — чуть выше каблука, и двумя ударами молотка закрепил сначала одну половинку, затем другую.

В покои ворвалась опоздавшая мадам Ливен. Увидев Елену с кавалергардом, сидящими на полу и склонивших головы друг к другу, воспитательница дико взвизгнула:

— Что здесь происходит?!

Елена и Пётр от неожиданности подпрыгнули. Великая княжна вдруг гневно сверкнула глазами и выпалила:

— Мадам Ливен! Кто дал Вам право на меня кричать?!

…В комнате повисла тишина. Оба, и Петька и мадам Ливен, опешили; это прозвучал голос не маленькой послушной девочки, а властной и уверенной в себе госпожи.

Шарлота Карловна даже чуточку присела в страхе и залепетала:

— Простите, Елена Павловна… В-ваше высочество, я… мне показалось. Простите, что я позволила себе повысить голос; впредь этого не повторится.

Елена смерила её уничижительным взглядом, но, увидев, как затрепетали поджилки у воспитательницы, сменила гнев на милость:

— Велите подавать карету.

— Хорошо, — заискивающе пробормотала та и побежала исполнять приказ.

Петька восторженно посмотрел на Елену снизу вверх. Она, поймала его взгляд и заговорщически подмигнула.

Конюшенная площадь

Царские конюшни

Всю дорогу до конюшен ехали в тишине. Мадам Ливен виновато молчала, Елена Павловна была погружена в размышления, а Пётр просто тихо любовался великой княжной, сидя напротив.

В манеже Шарлота Карловна привычно заняла позицию за загородкой, а Елена с Барятинским пошли в конюшни.

— Пётр Фёдорович, отчего Вы такой молчаливый? — заметила великая княжна.

Петька тяжело вздохнул:

— Елена Павловна, мне грустно оттого, что это наш с Вами последний урок.

— Как? Почему? — забеспокоилась она.

— Не далее, как третьего дня, нас известили приказом императора о том, что после смерти Екатерины Алексеевны, Кавалергардский корпус распускается.

— И где Вы теперь будете служить?

— Я пока этого не знаю, — пожал плечами Пётр.

На глазах Елены неожиданно навернулись слёзы:

— Что же это такое? После смерти бабушки всё просто рушится!

— У Вас что-то случилось? — встревожился Петька.

Она вздохнула и закрыла лицо руками:

— Кажется, весь мир сошёл с ума. Вы меня покидаете. Во дворце всё вверх дном. Сестра опять лелеет надежду на свадьбу с Густавом. Матушка витает в мечтах о короне, а отец упивается властью, переделывая всё, что доступно взгляду, на свой манер! Я мало смыслю в делах государственных, но мне всё время кажется, что он делает что-то не то. Тело бабушки ещё не предали земле, а он намерен вести переговоры о свадьбе… это ужасно!

Барятинский попытался её утешить:

— Его можно понять; им движет желание отца отомстить за честь дочери.

Губы Елены исказила горькая ухмылка:

— Вы его плохо знаете. Ему не важно, что переживает Сашенька. На самом деле он хочет одного — любой ценой показать, что он умнее и сильнее бабушки! А ведь придёт время, отец и меня отдаст замуж из политических соображений. И всем будет безразлично, что этот брак окажется для меня таким же несчастным, как и все остальные браки в семье Романовых.

— Неправда, — возразил Барятинский, — Мне будет не безразлично, как сложится Ваша судьба.

Елена вскинула на него удивлённый и благодарный взгляд:

— Непременно дайте мне знать о том, в какой корпус Вас распределят. Я лично попрошу Вашего командира разрешить продолжить наши уроки. Петр Фёдорович, не покидайте меня, пожалуйста!

Петька был тронут её порывом. Он поймал руку великой княжны и осторожно прижал её к губам.

В конюшню сунулась госпожа Ливен, потерявшая терпение. Прижимая батистовый платок к носу, чтобы не задохнуться от «мерзкого» запаха, она вкрадчиво прокричала:

— Елена Павловна! Ротмистр Чернышёв! У вас всё в порядке? Где вы?

— Не беспокойтесь, Шарлота Карловна, мы уже идём! — крикнула ей Елена и виновато посмотрела на Петра, — Извините, Пётр Федорович; я позволила себе посвятить Вас в свои скверные мысли о семейных неурядицах. Мне так неловко.

— Не извиняйтесь; мне очень важно всё, что Вы думаете, — он покосился на маячившую у входа мадам Ливен, — Какая жалость, что у нас нет возможности подольше поговорить.

— Напишите мне письмо! — неожиданно предложила Елена, — А я Вам отвечу.

10 декабря 1796 года

Зимний дворец

В области внешней политики, как и во всех других областях, Павел отчаянно стремился к самостоятельности, и не терпел ничьего вмешательства.

Сейчас он вознамерился склонить Густава к браку с Сашенькой. И захотел лично вести переговоры со Шведским послом Клингспором, пренебрежительно заметив, что Коллегии иностранных дел здесь нечего делать! Посол удивился, но отказать Русскому императору, разумеется, не посмел.

Павел из кожи вон стремился продемонстрировать Европе, что в искусстве дипломатии он превосходит покойную Екатерину. Поэтому настроен был на победу — любой ценой!

Павел с ласковой улыбкой гиены принялся обхаживать посла, давая понять, что забыл недавний скандал и публичное оскорбление, нанесенное Швецией русской императорской семье.

Добрую четверть часа он заливался соловьем, расписывая уважение молодому королю Густаву, его регенту Карлу и всей Швеции. Затем описывал трогательное чувство, которое вызвал жених у Александры Павловны и, как нестерпимо жаль было бы разрушить соединение двух влюблённых сердец. После красноречиво поведал обо всех взаимовыгодах, которые сулит обеим державам этот брак.

Внимательно выслушав длинную тираду, пресыщенную сладкими выражениями, посол решился, наконец, вступить в диалог:

— Ваше величество, главной причиной отказа моего господина был и остаётся религиозный вопрос. Лютеранская церковь не приемлет государыни-королевы с православным вероисповеданием.

— Что Вы, любезный друг! Этот брак ничем не оскорбит канонов лютеранской церкви, — елейным голосом возразил Павел, — Ведь мы можем условиться о том, что юная королева будет довольствоваться отдельной церковью, маленькой, расположенной в своих апартаментах.

— Как же многочисленные религиозные обряды и церемонии, на которых король обязан присутствовать вместе с королевой? — продолжал настойчиво Клингспор.

— Мы всё уладим. Она непременно будет присутствовать на них, как положено.

— Но, будучи православного вероисповедания, она не может открыто присутствовать на наших богослужениях! Ведь она не причащалась по лютеранскому обряду.

— Друг мой, нет ничего, что могло бы оказаться невозможным для таких великих держав, как наши. Мы с Вами можем договориться о том, что королева станет причащаться сообразно с лютеранским обрядом, — юлил Павел, пускаясь на неожиданные уступки.

— Я Вас не понимаю, Ваше императорское Величество, — опешил посол.

— Я хочу дать Вам понять, что не буду чинить препятствий тому, чтобы моя дочь могла причащаться согласно Вашим правилам, если это будет необходимо для ведения королевских церемоний.

— Но… для этого она должна быть лютеранкой!

— А Вы не торопитесь, мой дорогой друг. Если будет угодно королю Густаву и Евангелической церкви, чтобы их королева стала лютеранской веры, то я не стану тому строить возражения. Но только не сразу, а спустя какое-то время. Если Александра Павловна, будучи королевой Швеции, ознакомившись с обрядами и канонами, изволит сама принять такое решение.

Шведский посол вытаращил глаза. Кажется, император готов был пообещать всё, что угодно, лишь бы сделка состоялась. И его лёгкие обещания на такие серьёзные темы определённо настораживали Клингспора и ставили в тупик. Он отказывался верить русскому царю, понимая, что где-то кроется подвох. Но где именно, понять не мог, оттого нервничал и оборонялся ещё активнее.

Павел, в свою очередь, начинал терять терпение. Он не понимал, какого ещё рожна надо этому упрямому ослу?! Итак уже он пообещал ему всё, что только можно было пообещать! Он даже, спустя какое-то время, согласился на то, что невеста может отказаться от православия ещё до свадьбы, чем ещё больше напугал Шведского дипломата.

Чувствуя, что не может нащупать слабое место посла и вывести его хоть на какие-то соглашения, Павел пустил в ход вторую часть своего дипломатического спектакля; а именно — пригласил в кабинет супругу Марию Фёдоровну.

Мария Фёдоровна, не имеющая никакого опыта в дипломатии, разумеется, была невероятно «ценным» соратником! Она взялась за переговоры со свойственной ей житейской позицией. И принялась подробно описывать все достоинства дочери, демонстрируя Клингспору журналы «Муз», в которых были помещены переводы дочери с французского.

Посол, из вежливости, выражал восхищение талантами великой княжны. Но не более того. В основном вопросе — вопросе свадьбы, оставался непреклонным.

Тогда Мария Фёдоровна с романтического этапа перешла на практический. И стала обещать, что, в случае согласия на брак, значительно увеличит дочери приданое. Когда же несговорчивый посол не принял и этот уступок, Мария Фёдоровна принялась провоцировать его на жалость; начала стенать, что горькое разочарование заставит неутешную Сашеньку уйти в монастырь.

Клингспор сочувственно разделял материнское страдание; периодически вынимал из-за манжетки платок и в изнеможении отирал выступающий пот с лысины. Но решения своего не менял.

Тогда Павел, чтобы окончательно добить вредного дипломата, пустил в ход «тяжёлую артиллерию» — он пригласил в кабинет саму Александру Павловну. Та в слезах, падала к ногам родителей и выла белугой, обещая, что покончит с собой, если будет отвергнута обожаемым Густавом. Мария Фёдоровна прижимала «бедную девочку» к груди и бросала на Клингспора уничижительные взгляды, взывая к его сердечности. А Павел, скрепя сердце, ронял тяжёлые слова:

— Взгляните, сударь! Можете ли Вы ещё сомневаться в искренней любви к Вашему королю этого невинного создания? Разве могут не тронуть сердце Густава эти горькие слёзы влюбленной несчастной девушки?

Такого грандиозного спектакля, с изобилием запрещённых приёмов, европейская дипломатия ещё не видела! На Клингспора было жалко смотреть; растерянный, измученный, он ежеминутно потел от напряжения и заискивающе улыбался.

И, возможно, уже поддался бы на все условия, чтобы только избавить себя от изнурительных сцен! Но ему на родине были даны точные инструкции, нарушить которые он не мог, даже под пытками! И потому посол мужественно держал осаду, оставаясь непреклонным в отказе от бракосочетания, даже когда Павел, в полном отчаянии от осознанного провала, пообещал ему невероятное — что отнятая у Дании Норвегия будет прибавлена им к приданому Сашеньки.

Расставаясь, Павел вынужден был признать, что ему так и не удалось достигнуть результатов там, где потерпела поражение его мать.

12 декабря 1796 года

Зимний дворец

Удручённый дипломатическим фиаско Павел заперся в кабинете. Он в десятый раз взвешивал все «за» и «против», восстанавливал в памяти все сказанные фразы. И ничего не понимал! Почему? Почему ему не удалось добиться своего? Ведь, он готов был принять все условия, выдвигаемые Шведским королем. Даже больше! Но в итоге не сдвинулся ни на йоту! Чертовщина! Мистика какая-то.

Заикнувшись о мистике, Павел вспомнил о тетрадках монаха Авеля. Достал их из ящика стола и перечитал. Задумался: а что, если, всё мистически предначертано свыше? И исход его переговоров с Клингспором заранее был обречён небесами на провал? Ах, если бы можно было знать будущее!

Павел открыл дверь и громко крикнул:

— Алексея Куракина ко мне! Живо!

12 декабря 1796 года комендант Шлиссельбургской крепости получил письмо от князя Куракина с повелением немедленно прислать в Зимний дворец арестанта Васильева.

Спустя несколько часов инок Авель, он же арестант Васильев, сидел напротив Павла в кабинете и робко взирал на императора. Павел с радушной улыбкой скрестил пальцы рук:

— Ко мне в руки попала книга, в коей ты осмелился предречь кончину императрицы Екатерины. Я прочёл сие сочинение. И должен выразить восхищение твоим талантом, ибо Екатерина умерла, и всё случилось так, как описано в твоей книге.

Авель почтительно склонил голову и перекрестился, желая покойной государыне царствия небесного. Павел продолжал:

— Скажи мне, монах, каким образом получаешь ты известия о событиях, никому не известных и ещё не случившихся?

— То не моя заслуга, — скромно ответил Авель, — Даруется мне свыше Господом нашим вездесущим видения. Во сне, как на яву, вижу я людей, события с ними творящиеся. Вижу даты и сроки.

— А были у тебя, кроме смерти царицы, другие видения?

— Были, государь, — сознался монах, — Пока пребывал я в заточении, ежедневно неистово молился. И посылал мне Господь за моё смирение сны разные о судьбе отечества и царей.

У Павла разгорелись глаза:

— Обещаю помиловать тебя и отпустить, если откроешь мне тайные свои сны и видения.

Монах опустил глаза и замолчал.

— О чём ты думаешь, Авель? Ты не хочешь на свободу?! — возмутился Павел.

— Свобода, государь, не в широком поле, а в умах наших и в сердце. А на просьбу твою я отвечу так: будущее знать не каждому следует, неспроста Всевышний такое право даёт только избранным.

— Ты что, холоп, себя считаешь избранным, а меня, помазанника Божьего, недостойным смертным?! — рассвирепел Павел.

— Не гневайся, государь, — возразил инок, — Сказать я могу тебе всё, только готов ли ты это услышать?

— Не бойся, монах, — сказал Павел, — Я — не вздорная бабёнка, которая сажает в крепость пророка за то, что узнаёт от него, что смерть её застанет на горшке в уборной. Отвечай, тебе ведомо, как я умру?

— Ведомо.

— Говори.

— Смерть придёт к тебе в опочивальне от удушья в окружении злодеев, коих ты сам пригреешь на груди своей.

Павел отшатнулся и схватился рукой за горло.

— Скольким временем я располагаю? — спросил он, оправившись от страха.

— Царствие твоё будет коротким, — кивнул Авель, — Точная дата мне не известна, но ты ещё неоднократно будешь получать знаки судьбы.

— Знаешь ли ты ещё что-нибудь? — прошептал Павел.

— Спрашивай, — позволил тот.

— Известно ли тебе что-то о судьбе России?

— Да. Мне были видения о ярких событиях отечества и грядущих правителях. О чём хочешь ты знать?

— Обо всём! — заявил Павел, — Постой! Садись за мой стол и пиши. Пиши всё, что видел; всё что знаешь. Я не тороплю тебя, монах. Обещаю, что, как только ты закончишь описание, отпущу тебя на все четыре стороны, куда ты сам пожелаешь.

— Если будет тебе угодно, — скромно заметил Авель, — позволь мне отправиться к митрополиту Гавриилу в Новгород, чтоб посвятить себя монашеской службе под его началом.

— Будь по-твоему, — согласился император.

Все свои видения Авель старательно записал, потратив на это два дня. Сочинения эти были названы «второй книгой», которую Павел вложил в конверт и сделал собственноручную надпись: «Вскрыть потомку нашему в столетний день Моей кончины».

Забегая вперед, можно сказать, что конверт этот в действительности пролежал сто лет и был вскрыт в 1901 году императором Николаем Александровичем. Многие события, описываемые Авелем, уже на тот момент произошли, и тем самым повергли Николая–II в изумление. А самое страшное прорицание Авеля ждало императорскую семью ещё впереди. То, что случилось в Ипатьевском домике 17 июля 1918 года, тоже предрёк монах, живший более века назад. Пытаясь спастись от зловещего проклятья, Николай за год до этого события отрёкся от престола. Но, как известно, судьбу обмануть нельзя…

Вознесенская улица,

Доходный дом купца К. Гейдемана

Восемнадцатого декабря прошли похороны государыни Екатерины Алексеевны. Приближался конец года, а для Сашки Чернышёва и его друзей это означало, что служба Кавалергардского корпуса отсчитывала последние дни. Высочайшим приказом Его Императорского величества 25 декабря все кавалергарды были уволены из корпуса и распределены по иным местам.

Друзья, вместе с Охотниковым, собрались в квартире на Вознесенской. Все были подавлены и удручены. На деньги с выданного им последнего жалования они купили вино и закуску, но в этот раз богатый стол не радовал собутыльников

— Ну, рассказывайте, куда перевелись? — поинтересовался Петька, обводя внимательным взглядом Сашку с Иваном, — В какие полки?

— В Конную гвардию, — ответил Иван.

— А ты? — Петька перевёл взгляд на Чернышёва.

— Что значит, «а ты»? — насторожился Сашка, — Ведь мы же договорились, что все втроём идём в Лейб-гвардии Конный полк. Я тоже перевёлся. А ты?

Барятинский поднял стакан вина и произнёс с нарочитой бравурностью:

— Поздравляю вас, господа!

— Погоди! — возмутился Чернышёв, — А ты? Сам-то ты записался?

— Не-а.

— Почему? Что за фокусы? Петька! Ты что-то темнишь. А ну, выкладывай!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 407