Бесплатный фрагмент - Как медвежонок Буран в горы ходил

От автора

Дорогие друзья!

Это история про Бурана. А ещё — про каждого, кто хоть раз говорил: «Я сам».

Эту историю можно читать как сказку. А можно — как разговор о том, о чём мы молчим даже с близкими: о праве на ошибку, о силе прощения и о том, что дом — это те, ради кого стоит возвращаться.

Здесь нет идеальных героев. Здесь есть медвежонок, который очень похож на нас. Он врёт себе. Он ошибается. Он падает. И он встаёт.

Не ждите лёгкой прогулки.

Читайте вместе. Или по очереди. Спорьте. Не молчите. Обсуждайте.

Возможно, вы найдёте в ней кусочек своей семьи или откроете новый маршрут для ваших собственных, самых важных путешествий.

И если после этой истории захочется обнять тех, кто рядом — значит, мы всё сделали правильно.

Ваш друг и рассказчик,

Константин Васенко,

Автор приключенческой сказки

«Как медвежонок Буран в горы ходил»

Глава 1. Непоседа

В глухой тайге, среди вековых кедров и бурных рек, жил медвежонок по имени Буран.

Его сестра, Айя, и брат, Тихон, обожали лежать у входа в берлогу, наблюдая за плывущими облаками. Буран же только и норовил, что ткнуть кого-то носом, повалить, потоптать или перевернуть вверх дном.

Каждый день в их берлоге начинался с переполоха.

Едва первые лучи касались кедровых вершин, непоседа врывался в спальню, топтался по спящим и орал им в самые уши:

— Вставай, Айя! Вставай, Тихон! Проспите всё!

Айя, тихая, обожавшая утреннюю росу и первые трели птиц, ворчала, не открывая глаз:

— Буран, ты как гром среди ясного неба…

— А я и есть гром, я — буря, я — Буран! — хохотал тот, выворачивая моховую подстилку и прыгая по ней, словно по батуту.

Однажды Буран утащил завтрак медвежат — лист лопуха с ягодами и душистыми грибами — и забрался на ветви старого дерева, выкрикивая:

— Первый, кто доберётся сюда, получит вкусняшку!

Айя с Тихоном возмущенно заревели. Услышав шум, прибежала мама Лада и строго сказала:

— Буран, это совсем не смешно!

— А я и не шучу! — возразил медвежонок, игриво фыркая. — Я просто веселый!

Папа Гранит хмурился:

— Ты не весёлый. Ты — глупый.

Но Буран только смеялся:

— Вы все — скучные. Хотите, чтобы я сидел, как пень? Нет! Я просто хочу жить!

Он ломал ветки, топтал цветы, гонял белок с их кладовых.

Родители вздыхали. Мама говорила:

— Он добрый… просто не умеет быть тихим.

Папа качал головой:

— Добрый… Добрые так себя не ведут.

— А-а, начинается, — перебивал их Буран и уже мчался по своим шумным делам.

Однажды вечером в берлоге мама Лада раскладывала припасы: мёд с травами, сушёные грибы и ягоды. Папа Гранит проверял жилище на готовность к зиме. Айя и Тихон затеяли турнир тишины: кто продержится молча дольше всех, тот завтра первым выберет себе место для дневного отдыха.

И тут, словно ураган, ворвался младшенький:

— Эй, вы! Почему всё время сидите?! А ну вперёд, в горы! Там, где скалы — как зубы дракона, и ветер поёт в уши! Там есть волшебное место — Вершина ветров!

Сестра вздрогнула:

— Буран, мы же договорились — вечером тишина.

— А я — не договаривался, — фыркнул Буран. — Я — Буран, а не какая-нибудь «Тихоня» или «Айяяюшка»!

— Ты опять за своё, — спокойно заметил Тихон.

— А вы опять — зануды, — зарычал Буран. — Сидите, сопите, мечтаете о ягодах. А я — о скалах, о ветре, о свободе!

В запале он схватил моховую подстилку Тихона и швырнул её в угол:

— Вот тебе твоя тишина!

— Это моя постель! — вскочил Тихон.

— А мне плевать! — затопал Буран. — Вы все — трусы! Боитесь выйти из берлоги, боитесь ветра, боитесь гор, боитесь жизни!

Мама резко подняла голову:

— Буран, хватит.

— А что я сказал?! — огрызнулся он.

— Буран, — мягко, но настойчиво произнесла мама, — во-первых, верни подстилку брата на место, а во-вторых, в горах холодно и опасно. Там осыпи, обвалы и лавины, да и зима на носу.

— А мне плевать! — топнул Буран лапой.

Большой и мудрый папа Гранит, только вздохнул с улицы:

— Рано ещё, сын. Горы — не игрушка. А на Вершине ветров живут невидимые голоса.

Но Буран не слушал. Он считал себя самым смелым, самым сильным, самым умным.

— Вы все трусы! Я сам пойду!

— Не дело оскорблять родных, — упрекнула мать.

— Я сам пойду! — не унимался Буран. — Будете знать, трусы!

— Эй, хватит, — раздался низкий, твёрдый голос.

В берлогу вошёл папа Гранит. Медленно. Величественно. Его тень накрыла собой половину берлоги.

— Ты перешёл границу, сын, — сказал он. — Брат и сестра — тебе не прислуга. А слова — не камни. Бросишь — не поймаешь.

— А я говорю, что думаю, — выпалил Буран. — Вы все — трусы, и вы… вы…

Он не успел договорить.

Отец одним лёгким, но чётким движением шлёпнул его по мохнатому заду — не больно, но весомо, по-медвежьи, — будто говоря: «Я — отец. И здесь есть порядок».

— В дальний угол. Быстро, — указал он лапой. — И чтоб ни звука.

Буран взвыл от обиды:

— Ну вот, опять вы все против меня!

— Я — не против, — строго сказал Гранит. — Я — за тебя. Но не за твой дикий нрав.

Бурча и шмыгая носом, Буран поплёлся в самый тёмный угол берлоги, где сквозь камни пробивался папоротник и пахло сыростью. Он швырнул под себя комок мха и плюхнулся наземь.

— Ну и сидите… — бормотал он. — Сидите, сопите… А я — убегу. В самые высокие горы. И будете знать, кто такой настоящий медведь.

Он крепко сжал лапы:

— Убегу… и не вернусь… пока вы не скажете: «Буран — сила! Буран — герой!»

Мама грустно вздохнула:

— Он не понимает…

— Понимает, — тихо ответил папа. — Просто не хочет быть тихим. Боится, что его не услышат.

А Буран, лёжа в сыром углу, смотрел в темноту и шептал, повторяя одно и то же:

— Убегу… Убегу… И вы все… пожалеете…

Глава 2. Ночь побега

Буран долго лежал не шелохнувшись, наблюдая как лунные блики плясали на своде берлоги, пробиваясь сквозь завесу корней. Воздух был плотным от дыхания спящих, теплым и сладковатым от запахов мёда и шерсти.

Он слышал, как рядом ритмично и беззаботно сопят медвежата, как с тяжким вздохом во сне поворачивается на бок мать, как сонно бормочет отец:

— Горы… не для детей…

Когда дыхание семьи стало размеренным, он решил — время пришло:

«Я уйду. Докажу, что могу».

Абсолютно бесшумно, приподнимая когти, только на подушечках лап, словно тень, Буран поднялся с подстилки.

Он взял несколько кусочков засохших сот с остатками мёда и горсть сморщенных сушеных ягод. Последний раз оглянулся на тёплое, мерно дышащее семейное лежбище и выскользнул из берлоги, навстречу прохладному дыханию ночи.

Однако Тихон проснулся.

Его сон — всегда чуткий, точно паутина — дрогнул и порвался. Разбудил его неожиданный озноб — брат, который только что спал рядом, исчез, и на его месте зияла холодная пустота. Скосив глаза, Тихон успел заметить, как в проеме берлоги мелькнул и растаял знакомый силуэт.

Тихон рванул было за ним — крикнуть, остановить, — но замер, в последний миг отпрянув назад, в темноту. Нет, пусть идёт.

Он проводил брата долгим взглядом. Тяжело вздохнул и лёг обратно, зарывшись носом в подстилку.

«Пусть. Пусть идёт. Пусть узнает, каково это — быть одному… в ночи, вздрагивать от каждого шороха и стучать зубами от страха».

Тихон с силой зажмурился, но сон не шёл. Ворочаясь с боку на бок, он тщетно пытался устроиться поудобнее. Тишина давила на уши, тревога росла. Пустота, оставленная Бураном, заполнила собой всю берлогу. Тихон сел, с трудом переводя дух. Злость немного утихла, уступая место волнению за брата. Так нельзя.

Он протянул лапу и тронул сестру за плечо.

Та даже не шелохнулась.

Тогда он настойчивее потянул её за лапу:

— Айя… Проснись.

— М-м? Что? — сестра приоткрыла глаза, ещё не понимая, что происходит.

— Буран… ушёл, — выдохнул Тихон. Слова повисли в воздухе ледяными кристалликами.

Айя вскочила, как от укуса.

— Куда?! Что значит — ушёл?!

— В горы, — прошептал Тихон. — Я слышал, он шептал: «Я докажу вам всем».

— И ты молчал?! Давно он ушёл?

— Давно…

Они разбудили родителей.

— Что?! — вскричала мама. — Буран?!

Гранит уже был на ногах. Не говоря ни слова, он выскочил наружу, втянув в себя струю холодного ночного воздуха, пропахшего хвоей и сыростью. Он стоял неподвижно, ноздри трепетали, вылавливая из тысячи запахов один-единственный, самый дорогой и самый горький сейчас.

— Он уже далеко, — проронил отец наконец, и его голос прозвучал приглушённо и устало. — Запах еле уловим…

Затем резко обернулся, топнув лапой. В его глазах мелькнула не боль, а жгучая досада:

— Все-таки пошёл в горы… один.

Айя запричитала, подбежав к маме:

— Надо идти! Он погибнет!

Но тут Тихон, до сих пор стоявший в стороне, негромко, но чётко произнёс:

— А может… не надо?

Все замолчали, осознавая услышанное.

Тихон продолжил:

— Может… Пусть побыстрее поймёт, что зря ушёл? Испугается и вернётся?

Лада медленно обернулась к нему, будто не узнавая:

— Что ты сказал, Тихон?

— Ну… он же сам хотел. Он всех гонял, не слушал. Может, теперь пусть сам разбирается?

Гранит посмотрел на сына строго:

— Тихон, ты брат, а не судья.

— Но он же хулиганил, — вырвалось у Тихона. — Смеялся над нами, дразнил, топтал всё подряд.

Мама подошла, обняла его:

— И всё равно он — наш.

Папа сказал твёрдо:

— Мы не бросаем своих. Никогда. Ни за что. Ни за грубость, ни за бунт.

Он оглядел всех серьёзным взглядом:

— Мы идём. Все.

Тихон опустил голову:

— А если он не захочет возвращаться?

— Тогда мы принесём его домой на спине, — сказал папа. — Потому что мы — семья. А семья — это не всегда легко. Семья — это, в основном, трудно. Быстро собираемся и идём.

И они пошли. Все.

Гранит шёл впереди, низко опустив могучую голову, вбирая ноздрями тонкий след, теряющийся среди других запахов. Лада — позади, её взгляд, полный тревоги, метался между уходящей в темноту тропой и фигурками медвежат. Айя шептала, обращаясь к ночи:

— Буран, держись, братик… мы идём.

А Тихон шёл молча, отставая от сестры. Он злился на Бурана. Но ещё больше — боялся его потерять.

Глава 3. Первые шаги на свободе

Сначала всё было не просто весело, а потрясающе! Буран носился по осеннему лесу, прыгал по скользким, от утренней свежести, кочкам, гонял зайцев, орал на сову, сидящую на ветке:

— Что ты за мной увязалась? И хватит пялиться! Лети домой, старушка!

Сова София — мудрая, с серыми перьями и глазами, полными луны, покачала головой и скрипуче промолвила:

— О-о-о, кого мы тут видим? Маленький бунтарь, сбежавший из семьи, а я помню тебя ещё маленьким комочком, который путал мох с маминой шерстью.

Буран резко остановился:

— А ты-то кто — сова-шпион! Сидит и смотрит, как все живут, что делают?

— Я — София, — с достоинством сказала сова. — Хранительница ночи. И я вижу, что ты можешь заблудиться.

— Я не заблужусь, — фыркнул Буран, отряхивая прилипший репей. — Я — знаю куда идти!

— Ты думаешь, что знаешь путь, — сказала сова и добавила, — а себя — ещё нет.

— Да мне плевать! — заорал Буран. — Я хочу жить! А не сидеть и считать звёзды, как ты, скучая до рассвета!

— Звёзды, — тихо сказала сова, — видят то, что ты скрываешь.

— А я ничего не скрываю! — крикнул он. — Я — открытый, как небо.

— Тогда почему сердце твоё стучит, как у зайца? — спросила она. — От радости? Или от страха?

Буран замолчал.

— Потому что я запыхался, я — быстрый.

— Потому что ты один, — сказала София. — А одинокий гром — не гроза. Это — эхо.

Буран на секунду задумался, но мысль улетела как птичка.

— Да отстань ты со своей мудростью, — бросил он через плечо. — У меня дел по горло! Свобода ждёт!

И убежал.

Сова только качнула головой:

— Вернёшься. Все возвращаются. А пока гуляй — я прослежу за тобой…

Когда Буран выбрался на лесную опушку, где солнце впервые за долгое время коснулось его шерсти, он взревел от радости.

— Свобода! — заорал он, подпрыгивая. — Я — не в берлоге! Я — на воле!

Он кувыркался в пожухлой траве, прыгал через пни и кричал в небо:

— Эй, птицы, слышите?! Это я — Буран! Я ушёл! Я — сам по себе!

Он бежал, как ветер, смеялся, как ручей, и чувствовал каждой шерстинкой: «Вот оно. Жизнь. Без правил. Без „смотри куда идёшь“, „убери за собой“, „не огрызайся“ и „не шуми“…».

Свобода казалась безграничной и восхитительной!

Она звенела в ушах, билась в лапах, тянула вперёд, туда, где пахло свежестью и приключениями.

Буран носился по тайге, сшибая с побуревших папоротников студёные капли росы, пока не запыхался. Разгорячённый, он рухнул на пахучую кочку и уткнулся мордой в прохладную подушку из мха и хвои. Прикрыл глаза, ловя воздух ртом и утопая в густой симфонии таёжных запахов: терпкая смола, прелая листва, горьковатая полынь.

Нос неприятно защипало. Он открыл глаза и тут же подскочил: по лапам и морде деловито сновали крошечные муравьи.

— Эй! — фыркнул он, встряхиваясь, — Вы чего тут? Чего это по мне ползаете?!

Муравьи не обратили внимания. Суетились себе.

— Эй, я вам говорю!

Один, покрупнее, стоявший чуть поодаль, поднял усики и шагнул ближе.

— Вообще-то это наш дом, — спокойно, почти вежливо ответил он. — Мы строили его веточка к веточке, хвоинка к хвоинке. А ты его чуть не разрушил.

Буран покосился на примятую кочку и смущённо переступил лапами:

— Ну, извините… Нечаянно. Я же не виноват, что вы такие… маленькие!

Он мотнул головой:

— А ты чего со всеми не бегаешь?

Муравей смерил его долгим взглядом:

— Ну если не будешь крушить наши постройки, расскажу.

Медвежонок вздохнул, но кивнул. Отдыхать так отдыхать. Муравьишка глянул на своих — те работали как заведённые — и начал:

— Я сегодня старший на этом участке — страж порядка, смотрю чтоб работа спорилась. Чтоб заторов не было. Мы очень спешим завершить дела до холодов.

К нему подбежала группка рабочих, они на мгновение замерли, потерлись усиками и поспешили дальше.

Буран потер нос:

— А что вы только на этой кочке сидите? Никуда с полянки не уходите?

— Мы не «сидим», — возразил муравей. — Мы заботимся о муравейнике. Ищем пищу, охраняем границы.

Он снова посмотрел на медвежонка — внимательно, изучающе:

— А ты-то чего здесь носишься?

— Я — Буран! — гордо выпятил грудь медвежонок. — Я свободен! Бегаю, где хочу, делаю, что хочу! А вы всё время в этой кочке — разве это жизнь?

Муравей пошевелил усиками.

— Ты думаешь, свобода — это бегать и веселиться, — произнёс он спокойно, но твёрдо. — Для нас — это порядок. Каждый знает и выбирает своё дело, и от этого всем хорошо. Поэтому нужны правила. Разве выбор — не признак свободы?

— Как-то это скучно, как ты говоришь! — нетерпеливо топнул лапой Буран. — Да и не ходите вы никуда далеко, ничего нового не видите! Мир-то огромен!

— А зачем далеко ходить, если всё важное — здесь? — возразил муравей. — У нас каждый день — тысяча событий. Это и есть самое глубокое путешествие — когда ты внимателен к каждому мгновению в своём мире.

— А я хочу всё попробовать! — Буран махнул лапой. — Кататься с горки, ловить бабочек, купаться в ручье…

— И это тоже свобода, — кивнул муравей. — Но если бежать просто так — можно и самое важное проскочить. И в беду попасть.

Буран насторожился.

— В беду?

— Тайга большая, — голос муравья стал тише. — Но полна тайн. Один — ты можешь не заметить ловушку. А мы всегда вместе. Потому и сильны. Всегда предупредим друг друга.

Он повёл головой и крикнул замешкавшимся сородичам:

— Эй, вы куда?! С другой стороны давай! — обернулся к медвежонку. — Извини. Мир тебе. Мне пора.

И заспешил по делам.

Буран смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в общей суете. Муравьи больше не обращали на медвежонка внимания.

Он огляделся — на лес, на небо. Что-то тихое и важное в словах маленького муравьишки задело его. Но Буран мотнул головой.

— Не-е, — буркнул он без злости. — Я всё равно буду бегать и веселиться!

Он развернулся и было побежал дальше, но сбавил шаг. Вдохнул поглубже — пахло хвоей и сырой землёй. Остановился, разглядывая причудливый лишайник на стволе, прислушался к лесным трелям. Лес вокруг уже не был яркой картинкой. Он дышал. В нём жили звери. В нём жили тайны. Могучие деревья перешептывались последней листвой. Хвойные — мудро молчали.

Где-то вдалеке грубо каркнула ворона.

Где-то близко — совсем близко — хрустнула ветка.

Буран то и дело останавливался.

Тайга уже не была беззаботно распахнутой — она стала глубокой, настороженной.

Свобода оказалась не только огромной и восхитительной, но и очень, очень хрупкой.

Глава 4. Рыбалка по-медвежьи

Через час Буран вышел к широкому, быстрому потоку. Вода кипела и шумела на порогах, разбиваясь о валуны в миллионы сверкающих брызг. А в ее пенящихся струях то и дело мелькало серебро — рыба, отчаянная и сильная, била хвостом и выпрыгивала из воды, пытаясь одолеть стихию.

Медвежонок облизнулся, и его желудок одобрительно заурчал.

— Отлично, — проворчал Буран. — Еда.

Он вспомнил, как папа учил:

«Не хватай. Жди. Слушай воду. Рыба чувствует нетерпение и страх. А медведь — должен быть тихим, как тень».

Буран фыркнул, глядя на бурлящий поток:

— Я не тень. Я — Буран.

Он с громким всплеском прыгнул в воду, хлопая лапами, и поднял такой рев, что с ближайшей ели в панике слетела пестрая стайка клестов.

С резким, тревожным посвистом они взвились вверх, словно горсть брошенных в воздух углей, и унеслись к соседней ели, где продолжили свое хвойное пиршество. Клесты деловито пощёлкивали своими диковинными, скрещенными клювами, ловко добывая семена из шишек.

Буран не унимался:

— Эй, рыба, выходи наружу! Я — король реки!

Впрочем, рыба не признала его королем и разлетелась в разные стороны. Медвежонок остался один посреди потока холодной воды. Он вылез на берег, мокрый, несчастный и злой. Вода стекала с его шкуры целыми ручьями.

— Ну и ладно! — буркнул он, отряхиваясь. — Я… я и так сыт!

Но собственный желудок тут же выдал его громким, протяжным урчанием. Предатель.

Пришлось стряхнуть остатки амбиций, снова припомнить слова отца и сосредоточиться: «Жди. Слушай».

Он нашёл тёплый от солнца камень и сел. Замер. Его дыхание стало тихим и ровным, сливаясь с ритмом леса.

Он слушал, как вода шепчет, облизывая камни, как ветер нежно гладит листву. Он стал частью пейзажа — большой, мохнатый и очень терпеливый бурый камень.

И тут — всплеск.

Рыбина. Большая, жирная, с боком, отливающим сталью и серебром. Плыла не торопясь, выбирая путь.

Буран не шевельнулся. Ни единым мускулом.

«Жди…» — стучало в его сердце.

Рыба, обманутая неподвижностью глыбы на берегу, подплыла ближе, почти на расстояние одного мощного взмаха.

«Слушай…» — пронеслось в его голове.

Легкое движение хвоста, рыба застыла на месте, перебирая жабрами. Мгновение… и…

Бах! Лапа, быстрая как молния, обрушилась в воду. На секунду воцарилась неразбериха из брызг, хвоста и могучей медвежьей силы. И вот уже добыча, бьющаяся на крепких когтях, летит на берег.

— Спасибо, папа, — прошептал он. — Я помню.

Он ел рыбу, не торопясь, смакуя каждый кусочек, наслаждаясь вкусом победы, трофеем добытым умением, а не грубой силой. Закончив, он облизнулся и посмотрел на разбросанные кости:

— Вкусно… Но лучше было бы с мёдом. Всего бы одну капельку.

Глава 5. Лисёнок по имени Огонёк

Буран, сытый после удачной рыбалки, грелся в редких, но удивительно теплых лучах полуденного солнца, развалившись на тёплом камне. Его шерсть пахла водой, рыбой и свободой.

Внезапно из прибрежных пожелтевших кустов высунулась пара настороженных ушей, а затем появилась и вся мордочка. Маленький рыжий лисёнок, с пушистым хвостом, перепачканным в липкой глине. Глаза его горели, как два живых уголька, с любопытством разглядывая Бурана.

— Приве-ет, — протянул он неуверенно. — Ты… медведь?

— А ты… обед, — буркнул Буран с каменной невозмутимостью.

— Меня зовут Огонёк, — сказал лисёнок, сделав шаг вперёд. — Я раков ловил. А ты?

— Я — Буран, — важно сказал медвежонок. — Я ушёл из берлоги. Я иду в горы.

— В го-оры? — ахнул Огонёк. — Там же страшно холодно и ветер, сдувает с ног…

— Я не боюсь, — загадочно произнёс Буран, стараясь казаться больше. — Сильного ветер не сдует.

— А я — боюсь, — честно признался Огонёк. — Я боюсь высоты и громкого грохота с вершин. Но я бы хотел быть таким, как ты. Смелым.

Буран внимательно посмотрел на него. В голосе лисёнка сквозила такая откровенная, почти детская прямота.

— Ты… А ты здесь один? — спросил медвежонок, смягчив тон. — Где твоя семья,

Огонёк опустил нос:

— У меня нет семьи, у меня только тётя. Все зовут её просто Сильва.

— А мама?

— Моя мама… она пропала прошлой зимой. А тётя — учит меня выживать. Но… она странная, — Огонёк замялся, отводя глаза. — Говорит — никому не верь.

Буран задумался, оглядел лисёнка и, прищурившись, спросил:

— А ты — не воришка, случайно, хочешь у меня рыбу стащить?

— Нет, — искренне ответил Огонёк. — Я раков ловлю. Грибы собираю. И если двуногие оставят что съестное у своих коробок — подбираю, это же просто находка, а не воровство.

У Бурана сам собой вырвался смешок:

— Так ты — не рисковый, не хулиган.

— А ты? — спросил Огонёк, в свою очередь изучая большого мохнатого странника.

Буран отвёл взгляд, глядя на бегущую воду:

— Дома был.

Они сидели молча, переваривали услышанное. Потом Огонёк юркнул в кусты и вернулся, держа в зубах двух упирающихся раков. Осторожно положил перед Бураном.

— Держи. Это тебе. Спасибо за… ну, знаешь… что не съел меня.

Буран рассмеялся:

— А это тебе, — он пододвинул лисёнку жирную рыбину. — За честность.

Они ели вместе, и этот обед казался самым вкусным пиром на свете. Они смеялись до слез. Болтали обо всём.

Огонёк показал, как ловить раков палочкой.

— Смотри, главное — терпение! — тараторил лисёнок, зажав в зубах прутик и ловко тыкая им в нору под корягой. — Ты его дразнишь, дразнишь, а он, глупый, хватает клешнёй за кончик, и вот тогда — хоп! — вытягиваешь его наружу!

— Не понятно, что ты там трындычишь! — смеялся Буран, но слушал внимательно.

В свою очередь, медвежонок делился опытом в рыбалке. Он притих у самой воды, склонив голову.

— Чтобы услышать рыбу, нужна не палочка, а тишина, — сказал Буран шёпотом. — Слушай… вот она, толкается носом в камень. Чуешь? Это она водоросли щиплет.

Школа лесного искусства продолжилась дальше. Они по-разному, но с одинаковым азартом, демонстрировали друг другу охотничьи приёмы: как замереть, превратившись во внимание; как сгруппироваться перед прыжком; как бесшумно скакать по мшистым камням. И главное — как слушать лес, различая еле слышимые шорохи.

Когда солнце начало клониться, растягивая тени, в воздухе повисло молчание. Пора было расставаться.

Огонёк негромко спросил, почти боясь ответа:

— Ты… ты ведь вернёшься?

— Не знаю, — сказал Буран и посмотрел в сторону далеких синих скал. — Может, да. А может, стану королём гор. Буду смотреть на облака сверху.

— А если станешь — возьмёшь меня с собой? — с надеждой спросил Огонёк.

— Если будешь верным другом, — кивнул Буран.

— Я постараюсь, — сказал Огонёк.

Буран посмотрел на лисёнка. Маленький, перепачканный в глине, тот смотрел на медвежонка снизу вверх с такой надеждой, что защемило в груди.

— Вернусь, — выпалил Буран, даже не успев подумать. — Ты же мой друг. А куда я без друга?

Огонёк просиял:

— Я буду ждать!

Глава 6. Семья идёт на поиски

Тёмные тучи нависли над отдаленными горными склонами, а воздух сгустился, пропитанный тревогой.

Гранит вёл группу по едва заметным следам.

Они вышли к реке. Широкая, стремительная, она ревела, перекатываясь через камни, а её тёмные воды неслись с пугающей скоростью.

— Он здесь был, — глухо произнёс Гранит, принюхиваясь к влажному берегу. — Запах ещё свеж.

Медведица опустилась на землю, тщательно изучая следы. Её нос дрожал, впитывая запахи.

Знаки были едва различимы: ветки, трава, следы на сырой земле. Каждый знак заставлял сердца сжиматься, смешивая надежду со страхом.

Гранит, опустив массивную морду к земле, принюхивался, пытаясь уловить запах сына среди тысячи других ароматов леса. Лада нервно перебирала лапами, её глаза, полные немого ужаса, то и дело обращались к пенящейся воде. Айя, собравшись в комок напряжённых мышц, хмуро всматривалась в противоположный берег.

Тихон же молча стоял в стороне.

«Опять Буран! — кипело внутри. — Все время Буран! Зачем мы бежим его спасать? Пусть поймёт, каково это — остаться одному. Испугается. И вернётся».

Чтобы расширить круг поиска, Гранит позвал семью:

— Не будем терять время. Проверим все возможные направления. Лада, ты глянь ту тропу. Айя, пройди вдоль ручья, вон там, — он кивнул мордой. — Тихон, осмотри берег ниже по течению, будь внимателен. Я пойду вверх вдоль реки, проверю, не перешёл ли он там. Кто найдёт хоть намёк на след — подаёт сигнал — рычи, зови, не молчи.

Медведи разбрелись.

Тихон двинулся вниз по реке. И вскоре, за крутым поворотом он обнаружил спокойный брод, где река, устав от ярости, делала глубокий выдох. Вода здесь лениво переливалась через гальку, едва доходя до брюха взрослого медведя. Здесь Буран вполне мог перебраться на тот берег. Тихон замер, глядя на мокрый песок.

«Вот и отлично. Мы можем здесь перейти. Хотя… Зачем? — с горьким удовлетворением подумал он. — Зачем нам следовать за выскочкой? Буран — то… Буран — это… Буран — умненький… Пусть побегает… Пусть помучается, подумает, как обижать брата с сестрой и доставать родителей. Вернётся — будет знать. Пусть испугается, поймёт, что к чему, и прибежит домой. Будет ему уроком — не убегать без спросу».

Тихон постоял в раздумье, вслушиваясь в плеск волн, и вернулся к семье, так и не обмолвившись о броде.

Опустив голову и избегая взглядов, он глухо обронил:

— Следов дальше нет. Наверняка, он там не переходил.

Слова обожгли горло крапивой, голос прозвучал хрипло и неуверенно, но никто этого не заметил — все были слишком заняты и напряжены. Только Айя мельком взглянула на брата, но промолчала.

Тихон словно проглотил ком холодного речного ила — тяжёлый и липкий, он застрял в груди, у самого сердца.

Отец нахмурился, но спорить не стал. Время уходило, близилась ночь.

— Тогда идём выше, — сказал он. — Там есть упавшее дерево.

Выше по течению действительно лежал огромный ствол — когда-то могучей сосны, сломленный непогодой и упавший поперёк реки, словно неустойчивый мост. Его ветви были скользкими от влаги и мха, а середина провисла над самой глубокой частью потока.

— Гранит, это опасно, — прошептала Лада, с ужасом глядя на качающийся ствол. — Оно нас не выдержит.

— Иного пути нет, — отрезал Гранит. — Если Буран перешёл здесь, то и мы сможем.

Тихон выступил вперёд:

— Папа, мама права. Ствол старый, может не выдержать. Давайте поищем другое место.

— Ты нашёл? — резко спросил Гранит, сверкнув глазами.

Тихон опустил взгляд, не в силах признаться.

— Нет другого места, — твёрдо сказал отец. — Идём. За мной. Осторожно.